Глава третья

      Гермиона поднесла глиняную чашку к губам и вдохнула аромат странного напитка. Он не был похож на привычный чай, и, поморщившись, девушка поставила чашку на стол. Драко расположился на полу, выпрямил спину, вскинул голову и сложил ладони на коленях.       — Ты что, медитировать собрался? — спросила она, но всё, что услышала в ответ, это его глубокий вдох и выдох. Так повторялось несколько раз, пока шум его дыхания не стих.       Она уже поела и не собиралась пить этот странный жирный чай, и, отодвинув чашку подальше от себя, встала и осмотрелась. Помещение было не похоже на дом такого волшебника, как Драко: вокруг стены стояли разноцветные комоды, стены были расписаны яркими красками, на них висели колокольчики, а на массивных полках стояли статуи Будды.       Волшебница снова перевела взгляд на Драко, который сидел, закрыв глаза, и не обращал внимание на неё, словно она была частым гостем или даже членом его семьи.       Может быть, он сошёл с ума? Пять лет отсутствия в привычной среде могли пагубно на нём сказаться, а ведь он почти изгой. И чем он здесь всё это время занимался, кроме того, что варил зелья?       Она смотрела на него, а его дыхание словно прекратилось, будто бы Малфой и вовсе не дышал. Он погрузился в себя, даже не замечая того, что Гермиона, перестав за ним наблюдать, принялась ходить по комнате и осматривать всё, что в ней находилось. А находилось в ней по истине много вещей.       — Мы идём знакомиться с этим человеком, ну, просветлённым волшебником? У меня почти нет времени. Нужно возвращаться. Я нахожусь здесь уже больше недели, время не… Ты меня слышишь, Малфой? — Гермиона наклонилась, обхватила ладонями свои колени. Внимательно посмотрела на него. Малфой, казалось, отсутствовал. Он не слышал или делал вид что не слышит её. Она же внимательно, сощурившись, наблюдала за ним. — Малфой?! — ещё громче повторила она, но её слова не долетали до него, и она поняла, что он действительно её не слышит.       Тогда она подошла ещё ближе, а потом села рядом с ним, попробовав точно так же сложить ноги. Положила руки на колени и внимательно всмотрелась в его умиротворённое лицо, и вдруг ей захотелось дотронуться до него.       Почувствует ли он меня или нет? Неужели он действительно пребывает в этом состоянии. Медитация… Хм-м, я же читала, что в неё можно погрузиться настолько, что перестаëшь замечать реальный мир. Малфой и Буддизм — удивительно и нереально. Ведь Буддизм — это религия магглов, но в тоже время Буддизм — это выше, чем религия, — мысли Гермионы становились слишком медленными, и пока думала, продолжала смотреть на Драко. Вдруг почувствовала тепло, что распространялось всё выше и выше. Внезапно она оказалась в какой-то капсуле: стало так тепло, а сердцебиение стало медленней. Волшебница начала дышать часто-часто, а потом снизилась интенсивность дыхания, и она не смогла больше отвести взгляда от его белого лица, его век и длинных ресниц. Его черты лица казались ей правильными, даже прекрасными. Этот человек вдруг перестал её раздражать, и она не вспомнила, каким он был в детстве, не могла вспомнить, каким он стал потом, и что первое сказал ей, как её обижал. Всё как будто резко стёрлось, и сейчас она помнила только его длинные речи и чувствовала его тёплую энергию и взгляд… А какая у него улыбка. Внутри становилась так хорошо, что хотелось взять его ладонь в руку, чтобы проверить, насколько он тёплый. Гермиона чувствовала это изнутри. Щекочущее, словно что-то невидимое забралось в неё и царапало своими длинными ногтями, да так, что ей хотелось рассмеяться. Внезапно захотелось всё это прервать, встать и громко позвать его, но она не смогла, словно её что-то неведомое держало за плечи. Теперь она не знала, сколько это продолжалось: состояние потери нереальности засасывало её — и вдруг он открыл глаза. И она тут же провалилась в такой серый, чистый цвет, природный, влажный. Он смотрел на неё, а она не слышала посторонних звуков, словно находилась в каком-то вакууме. Малфой улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ. И в этот момент услышала его голос.       — Прости меня, Гермиона. Все эти годы я думал и о тебе тоже, о том, что был не прав. Я не знал, что ошибался тогда, но знаю об этом теперь. Как и не знал, что судьба приведёт тебя сюда, ко мне. И что я когда-то смогу сказать тебе прости. Я рад, что ты здесь.       Она не верила своим ушам, но расслышала и поняла каждое слово. И тепло никуда не спало, а его улыбка продолжала завораживать, и Гермиона лишь молча округлила глаза, почти не дыша.       — Состояние, в котором ты сейчас находишься, можно усилить, если закрыть глаза и взять меня за руки. Ничего не бойся, просто дыши вместе со мной и смотри мне в глаза, — он протянул ладони. Гермиона не отрывала взгляда от его удивительно серых глаз. Сейчас они были прозрачными как водное полотно. Вложила свои ладони в его, и сразу почувствовала тепло, что будто пульсировало из его ладоней. — Дыши вместе со мной, — медленно повторил он. — Я простил себя за всё, что сделал и что хотел сделать. И за свои страхи, и за то, что когда-то не помог тебе. Да, я думал и об этом, было время. За то, что чувствовал, как тебе больно, что вдруг осознал в тот момент, что мне жалко тебя, даже больше, чем жалко. Ты знаешь, о чём я сейчас говорю, и ты не могла этого позабыть, и я не смог, но я простил себя. Смог это сделать, чтобы обрести будущее, чтобы выйти из того состояния и начать жить. И спустя два года я вспомнил твоё лицо. Образ, который пришёл ко мне ранним утром, когда ещё солнце не проснулось, и я только что вышел из состояния покоя. Вот тогда я снова почувствовал, что тебе плохо, почувствовал тебя, почти как тогда, когда над тобою склонилась моя сумасшедшая тётушка. Только боль была не физическая, а душевная. Тогда я просидел неподвижно около шести часов. Мне так хотелось, чтобы тебе стало спокойно, чтобы тревога и печаль ушли, и, когда твой образ ушёл, я понял, что простил себя из прошлого. И почему-то этим прошлым стала именно ты. За всех их стала, — он говорил это, а она не могла даже моргнуть. Ощущала только его пульсирующее тепло в ладонях и смотрела в его глаза, которые стали миром, в которой она проваливалась. — Море ласкает, обволакивает, ветер скользит по твоей коже, а ноги ощущают твёрдую землю. Какое состояние тебе нравится больше, Гермиона? Где ты хочешь оказаться именно сейчас?       Гермиона не сразу поняла переход от его слов о себе к ней, о прощении и том, что он говорил сейчас. Она только чувствовала, как губы пересохли, и не узнала свой голос, что вдруг прозвучал:       — Я боюсь воды, а ветер часто бывает не вовремя.       — Тогда земля. Твои ноги, Гермиона, ощущают тёплую землю да шелковистую траву по собою, а, если вскинуть голову, то ты увидишь синее небо, на котором нет ни единого облачка. Закрой глаза, почувствуй уединение с природой. Забудь, что где-то есть тревоги и печали, что у тебя что-то не получалось или, наоборот. Ты всегда до изнеможения шла только в гору, а сейчас должна стоять и отдыхать. Твоё тело заслужило это.       Волшебница закрыла глаза, и почувствовала, как в ладонях пульсирует его сердце. Это было так странно, будто бы нереально и вовсе, но она дышала вместе с ним. Полностью осознавая, кто он. Сначала не получалось: она сбивалась, волнение трепыхалось в ней, но потом она почувствовала его сердце, как в себе. Дыхание, как по коже. Почувствовала его полностью, без остатка. И ей показалось, что сейчас не существует стен, пола, потолка, и её тела тоже не существовало. Девушка не ощущала дрожь в ногах от неудобства позы, сухость губ, лишь слышала и слушала его голос, который вдруг перестал звучать, и только пульсация в его ладонях пробивалась к её сердцу. А потом ей показалось, что он обнял её и так крепко сжал, что дыхание его ворвалось в её пространство, и пряный, горьковатый запах разнотравья. Гермиона продолжила дышать: вдох, выдох и снова вдох и выдох, и запах трав исчез и появился другой: тонкий, сладкий… Она узнавала этот цветочный запах, что источали розы. Его пальцы будто бы коснулись её волос, а дыхание прикоснулось к её обнажённой шее. Она почувствовала, как в животе отразилась пульсация его сердца, там стало так тепло, даже горячо, что явно ощутила волну дрожи по всему телу. Дыхание стало более глубоким, а пульсация ушла вниз живота, будто бы там зарождалось извержение вулкана. Оно полыхало и бурлило, накрывало её. Ощущала странную накрывающую волну и снова пульсацию в ладонях, что ощущалась теперь везде, даже там, будто бы в матке. Она почувствовала как дрожит так сильно, что изливается водой, внезапно, неожиданно. Ощутила волшебница опустошение, и открыла глаза.       На неё смотрели глубокие серые глаза. Драко не улыбался, продолжал её держать за руки, а ей хотелось упасть на пол, свернуться клубочком и не смотреть на него. Она ощущала, как внизу всё окаменело и, открыв рот, замерла, не в силах оторвать свои руки. Продолжала смотреть, не в силах отвести взгляд, даже пошевелиться. Единственное, что вернулось к ней, это был слух. И поэтому слышала, что где-то там поют птицы, какой-то треск и даже голоса на другом языке. Обрывки фраз долетали до её ушей, но она пыталась понять, что с ней произошло, а не о чём говорят неизвестные ей люди. И понимала, что это ощущение было похоже только на оргазм, и в этот момент зажмурилась, полностью осознав происходящее. И ей стало вдруг так стыдно, что захотелось исчезнуть, провалиться куда-нибудь…       — Прости, — снова услышала она и открыла глаза.       — Ты уже это говорил.       — Да, говорил, но каждое прости говорится мною для разного случая. Сейчас говорю за то, что ты… — в висках забилась пульсация, дыхание остановилось на несколько секунд, сердца забилось чаще. — Со мной никогда подобного не случалось. Я ни с кем никогда не медитировал. Хотел, чтобы ты избавилась от волнения и тревоги, чтобы ты отдохнула, и твоё тело…       — Моё тело? — хрипло переспросила она. — Моё тело испытало то, что испытывало всего-то один раз, — она прервалась: такое признание было неожиданным для неё самой. Разве она может признаваться человеку, которого почти не знала или, наоборот, знала слишком хорошо. Человеку из прошлого, тому, кто ненавидел её, и которого, казалось, ненавидит она. А сейчас он держал её ладони, и она была с ним. По согласию погрузилась в непонятное состояние и испытала то, что испытывала только однажды с тем, кого думала, что любит.       Иллюзия разрушилась очень быстро, и влюблённость прошла, а рядом оказался лучший друг. Она закрылась ото всех и от себя самой, а сейчас… Кажется, она только что занималась с Малфоем сексом. Не физически, нет. Это было что-то похожее на секс, что-то большее этого.       Она даже не могла вырвать свои руки, а его тепло вдруг стало необходимо ей. Волшебница чувствовала неловкость и любопытство, и ждала, что скажет он, а он попросил прощение, столь неуместное сейчас.       Драко смотрел на неё и видел, как Гермиона покраснела, как зажмурилась, а потом, открыв глаза, смотрела на него в ожидании того, что он скажет.       Медитация — это было состояние, в котором он пребывал постоянно и мог контролировать этот процесс, уходить в глубокие слои своего сознания. Он сливался с природой, с магией, с пространством, а сегодня впервые слился с женщиной, с девушкой из прошлого, которое так внезапно появилось в его настоящем. И всё, что он с ней сейчас испытал, было впервые, и сразу понял, что это не было похоже на привычное ощущение при погружении в невесомость. По всему телу прошлась тёплая волна, накрывающая его, он ощутил сильную вибрацию её тела. Ощутил, как она будто бы обнимает его. Вдохнув, почувствовал её запах, такой тонкий, ненавязчивый, похожий на запах книг в школьной библиотеки, а ещё чёрного чая с яблоком и личи, омытых чистой водой. Он чувствовал его каждой клеточкой своего тела, при этом ощущал её сильное и тёплое тело, и ему захотелось её, полностью и без остатка. Он уже сливался с её энергией, магией и… Прервал это состояние, открыв глаза. Так разрывал с ней случившуюся связь.       Девушка всё ещё держала его за руки, а он ощущал её сердце, его стук… Он больше не врал и не боялся. Не было никаких преград для того, чтобы сказать то, что он почувствовал прямо сейчас.       — Я многое испытал за эти годы. Сегодня я безгранично свободен и не боюсь даже смерти, тем более людей. Я готов ко многому, но сегодня понял, что именно сейчас я не готов был к одному — к любви, Грейнджер. И к тому, что я смогу испытать что-то к женщине. Ведь я никогда ничего подобного не испытывал, ни духовно, ни физически, и остался девственником, потому что война украла у меня детство и юность, а ещё счастье. И я не ждал тебя. Я никого не ждал, но вопреки всему любил эту жизнь, каждую минуту, — Гермиона слышала каждое слово, и сердце начало биться так, что оно буквально выпрыгивало из груди. Она шумно выдохнула, а он улыбнулся и отпустил её ладони. Встал и поправил свои балахонистые белые одежды, и подал ей руку. — Пойдём, прошло уже очень много времени, и ночь скоро подойдёт к концу, а утро ещё слишком тёмное. Надо спешить, ведь сегодня распустится необходимый цветок.       Гермиона не дала ему ладонь, а встала, ощущая, как у неё болят ноги. Тело не готово было к резкому подъёму, и он удержал её за плечи от падения, и она снова посмотрела ему в глаза       — Кто этот человек? Он придёт сейчас сюда? — нахмурившись, спросила она. — Подожди, ты же сказал, что уже заканчивается ночь, неужели мы так долго находились в этом состоянии? — поражённая осознанием, спросила она.       — В нём можно находиться слишком долго, главное уметь выходить из него, — Он придерживал её. — Ты готова, чтобы я тебя отпустил?       — Нет, не готова!              Вместо правды она лишь кивнула и Драко отпустил её. Теперь девушка твёрдо стояла на ногах, ощущая пол, и вскинула голову, увидела потолок. Теперь всё было реальным.       — А человека никакого нет, этот цветок сорву я.       — Но как? — удивлённо спросила она. — Ведь цветок может сорвать только волшебник, просветлённый, верно?       — Верно! Я — вегетарианец, много лет живу отшельником. Я больше не испытываю злости и ярости, управляю магией и собой. К прочему, я собирал уже подобные цветы, но сейчас у меня они закончились. Мы сварим свежее зелье, и утром ты вернёшься в Лондон, спасать своих эльфов. Пойдём, — сказал он, протягивая ей ладонь, и она, подумав, вложила её, ощущая пульсирующее тепло. Её тело сразу же отозвалось, отчего Гермиона резко выдернула руку, сопротивляясь тому, что она почувствовала.       Разве можно за несколько часов испытать то, что она почти не испытала за всю свою жизнь, ещё и к человеку, которого она, кажется, ненавидела?