Глава 2

      Пётр Вениаминович был родным дедом Павла и отцом Алексея Петровича. Фактически он был владельцем всего имения Ольховых, однако не сильно любил заниматься хозяйственными делами. Уж больше десяти лет прошло с тех пор, как он оставил родные места, и возвращался теперь только по большим праздникам. За всю свою жизнь мальчик видел деда всего четыре раза, и два из них – в глубоком детстве. Последний раз он приезжал на юбилей Павла два с лишним года назад, задержался не более чем на неделю и вновь отправился в путь. Никто толком не знал, чем он занимается. Однако люди периодически видели его в городах и деревнях по всей губернии, а иногда – и за ее пределами. Сам Петр Вениаминович не давал прямого ответа на этот вопрос, говорил только, что встречается с важными людьми по всей империи.       Сейчас ему должно было быть шестьдесят два года. Или шестьдесят три. К своему стыду Павел не помнил дня рождения своего деда. Впрочем, это было неудивительно, с учетом того, как часто они виделись.       Староста с остальными двинулись по дороге ко въезду в деревню. Павел пошел с ними. Он не знал, что и думать. С одной стороны, событие было действительно важным – глава семьи возвращался в родную обитель. С другой, он не испытывал по этому поводу каких-то серьезных переживаний. Нет, конечно, волнение было, но не больше. Наверняка дед задержится в имении максимум на несколько дней, а затем снова отбудет куда-то по своим таинственным делам.       Погода стояла ясная. Синее небо было высоким, и еще по-летнему теплое солнце согревало землю своими лучами. Можно было даже подумать, что на дворе стоит середина июля, если бы на колышимых ветром кронах деревьев не расцветали пятна охры.       Они остановились на распутье в паре сотен шагов за деревней. В траве стрекотали сверчки, чуть слышно доносилось журчание протекающей мимо речушки. В остальном царило молчание. Крестьян явно смущало присутствие Павла, да и сам он, погруженный в думы, не имел желания заводить разговор. И потому они просто стояли, устремив взгляды вдаль, где дорога уходила за перевал.       Петр Вениаминович все не появлялся, и никто точно не знал, когда его следует ждать. Молчание становилось томительным, и вскоре толпа начала редеть.       Первыми простились Нина Сергеева и еще одна женщина. За ними ушел и Григорий Дмитров. У крестьян в деревне постоянно имелись какие-то дела, так что негоже им было впустую стаптывать лапти. Павел уже и сам хотел было возвращаться в имение – после дневного отдыха ему вновь полагалось приниматься за учебу, – как вдруг наверху склона показалась коляска.       Коляска имела внушительный вид и черный лакированный окрас – мальчик понял это по бликам солнца на ее поверхности – и явно принадлежала человеку дворянского сословия. На козлах сидел кучер – пухленький мужичок в коричневой ливрее, – а позади него на пассажирском месте возвышалась строгая мужская фигура.       Петр Вениаминович Ольхов прибыл в свое имение.       Оставшиеся крестьяне заохали, замахали руками и сбились в кучу у обочины дороги. Петр Никитин, хоть и вел себя сдержаннее, чуть заметно повел плечами. Это не ускользнуло от внимания Павла, и его сердце забилось чаще.       Когда коляска приблизилась, мужчина внутри дал кучеру знак, и тот остановил лошадей. Хотел уже было спрыгнуть с козел и броситься открывать дверь, но пассажир вышел сам. Он был довольно высоким, не располневшим и на вид ему никак нельзя было дать больше пятидесяти. Из одежды на нем были черные брюки, сюртук и цилиндр того же цвета, а в руках в кожаных перчатках он держал трость из сандалового дерева. Длинные седые волосы аккуратно выступали из-под цилиндра, на левой щеке виднелось несколько старых шрамов. Еще он чуть прихрамывал на левую же ногу, но так легко, что незнающий человек запросто бы пропустил такую деталь.       Уперев трость в землю, мужчина оглядел присутствующих взглядом проницательных серых глаз, после чего повернулся к старосте.       – Петр… Никитин, я полагаю?       – Да, барин, – глава деревни отвесил ему дежурный поклон. – Такую фамилию я теперь ношу, храни Господь императора нашего – Александра II – освободителя.       Петр Вениаминович кивнул в ответ, и тут произошло неожиданное: он снял с руки перчатку и протянул ее старосте. Тот, распахнув глаза, на мгновение замешкался, однако потом все таки пожал протянутую ему ладонь. Хозяин поместья чуть усмехнулся.       – Славно, славно. Хороший был солдат твой отец, царствие ему небесное. Как, между прочим, твоя рана?       – Все так же ноет перед бурей, барин. Спасибо за добрые слова об отце.       – Он, как никто, заслуживает их.       Они расцепили руки, и Петр Вениаминович окинул взглядом толпу.       – Благодарю вас, добрые люди, за то, что оказали сей торжественный прием; однако, боюсь, оно того не стоило. Прошу, возвращайтесь к своим делам. Мне нужно отправляться в поместье, чтобы…       Тут он осекся, наконец увидев Павла.       – Павел Алексеевич, ты ли это?       Мальчик, доселе стоявший за спинами крестьян, выступил вперед и почтительно поклонился.       – Добро пожаловать домой, дедушка.       – Полно формальностей, – Петр Вениаминович сделал отрицательный жест рукой, – разве тебе не полагается в это время быть на занятиях?       – Они скоро начнутся, дедушка. Я как раз собирался уходить.       Помещик немного смягчился.       – Отлично, значит, нам по пути! Не желаешь составить мне компанию?       Он сделал шаг в сторону и выполнил изящный жест, приглашая Павла в коляску. Мальчику не оставалось ничего, кроме как согласиться.       – … итак, господа, на чем мы остановились? Ах, да! Весьма признателен вам за уделенное время. Хорошего дня!       Вновь заняв свое место, он обратился к кучеру:       – Поехали, Савелий!       Тот кивнул, стегнул лошадей, и коляска покатилась по проселочной дороге.

***

      Лошади были послушными, шли в ногу и потому, несмотря на ухабы и выбоины, коляска катилась на удивление ровно. Павел смотрел в сторону, однако старался сидеть прямо, держа руки на коленях. В присутствии Петра Вениаминовича он чувствовал себя довольно неловко. Какая-то часть его даже надеялась, что всю дорогу до дома они проведут в молчании, однако дед по этому поводу был явно иного мнения.       – Скажи, Павел, правильно ли я помню, что тебе уже стукнуло двенадцать лет?       Скрывшись из виду крестьян, Петр Вениаминович расслабился и откинулся на спинку сидения. Краем глаза мальчик отметил, что небольшой живот у него все же имелся.       – Да, дедушка.       – Ты уже почти мужчина. Хоть пока и не до конца самостоятельный. Учись прилежно, дабы быть достойным представителем рода Ольховых.       Павел кивнул.       Они въехали под сень зарослей кустарника, где дорога, пересекая мелкий овраг, уходила налево. Коляску заметно тряхнуло, так что Павлу пришлось ухватиться за дверцу. В этот момент он пожалел, что они едут не в одном из улучшенных отцом домашних экипажей. Кучер же обернулся и с дурацкой улыбкой совершенно неофициально произнес:       – Звиняйте, Петр Вениаминович; здесь так пройти быстрее всего было.       – Савелий, балбес окаянный! Я ж не один еду!       Дед потряс кулаком в его сторону, затем повернулся к внуку.       – Ты как, Павел, в порядке?       – Да, все хорошо.       – Ну и славно. Слушай…       И тут завеса кустарника кончилась.       Справа от дороги простирался луг, усыпанный крапинками цветов всевозможных оттенков; ветер гулял низко, рисуя на траве причудливые узоры; а вдалеке вздымался лес, кроны в котором переплетались необыкновенным сочетанием огненных и зеленых красок. На синем небе не было видно ни облачка; и такое впечатление произвела эта картина на Петра Вениаминовича, что он так и не договорил, обомлев.       На Павла пейзаж произвел куда меньший эффект, чем на Ольхова старшего. Однако было в нем все таки что-то завораживающее. Коли опустить взгляд – дорога дорогой, палочки, камешки; а как поднимешь – необъятная ширь, будто бы вышедшая из-под пера величайшего живописца. И даже того лучше.       Мальчик протер глаза, и наваждение прошло. Для убедительности он еще на всякий случай встряхнул головой.       – Помню, я здесь еще мальчишкой бегал, – с задумчивым видом произнес Петр Вениаминович. – Лисавета – гувернантка наша старая – все никак за мной угнаться не могла, царствие ей небесное. А староста наш, мы тогда его Петрушкой звали, неподалеку траву косил. Помню, мы с ним наперегонки бегали, когда от Лисаветы уйти получалось. Он тогда хорошо бегал, на здоровых ногах. Ох, и пороли же меня потом…       – А что у Петра Никитина с ногой произошло, – спросил Павел, проникнувшись внезапным откровением. – Как он получил свою рану? При Бородино?       – Нет, там сложил голову его отец – Никита… Эх, не помню, чьим сыном он был. Помню, что служил в пехотном полку и погиб в штыковой атаке на неприятеля.       Петр Вениаминович поднял глаза к небу и перекрестился.       – Сын его, староста N то есть, – продолжил он, – тогда еще слишком мал был. Но вот до Парижа с остальными ходил, да. В том-то походе и нашла его пуля, с тех пор и хромает.       – Понятно, – произнес мальчик. И, желая как-то продолжить беседу, спросил, не подумав. – А вы тоже с ним были?       – Я? – удивленно воскликнул помещик, а затем запрокинул голову и расхохотался. – Помилуй, Павел, нет! Я тогда ведь чуть старше тебя был. А в пятнадцатом году, когда битва при Ватерлоо случилась, мне только шестнадцать исполнилось, не стали уж меня на войну отправлять. Ты что же, историю совсем не учишь?       – Я… – отрок потупился.       Он, конечно, знал про Отечественную войну в начале века. Знал о Бородино и последующем сожжении Москвы Наполеоном – о неприятельском императоре Пьер Ле Доминьон рассказывал с особым восторгом. И, конечно же, знал Павел о том, кому по итогу досталась победа. Однако не знал он дат начала и конца войны, основных командующих и предпосылок вторжения французов на русскую землю.       – Мы только начали проходить эту тему с учителем, – соврал мальчик.       – Ну-ну, – отозвался помещик, посмеиваясь и откидываясь на спинку сиденья.       Дорога начала убегать вверх, на холм, который вот уже больше ста лет служил надежной опорой родовому имению Ольховых. По бокам выросли низенькие деревянные ограды, за которыми тянулись посадки барщины. Крестьяне, издалека заприметившие коляску, на секунду отрывались от работы, приветствовали Петра Вениаминовича, а затем вновь возвращались к труду. Помещик приветствовал их в ответ с задумчивым выражением на лице.       – Мишка… Осипов. Зорька… Астафьева. Гаврила… Эх, снова забыл.       Петр Вениаминович вполголоса произносил имена знакомых ему крестьян, после чего умолк и покачал головой. Затем прибавил:       – Да, многое же за два года здесь поменялось…       – Что именно, дедушка?       Помещик посмотрел на него, и вдруг широко улыбнулся.       – Как что, Павел? Кто! Самое главное ведь – люди!       Тут Савелий остановил лошадей прямо у входа в имение. Петр Вениаминович потрепал мальчика по волосам, после чего выступил на землю из дверцы коляски.       – Ну что, внук, пойдем домой?

***

      В прихожей их встретила мать; и, к глубочайшему изумлению Павла, она уже знала о прибытии деда в имение.       – Петр Вениаминович, батюшка наш! С самого утра вас ждем! Проходите, пожалуйста; поди устали с дороги?       – Татьяна Михайловна, вы, как всегда, любезны! – помещик почтительно наклонил голову, будто приехал в гости, а не в собственное имение. – Если позволите, я бы что-нибудь перекусил. Прямо таки умираю с голоду!       – Конечно-конечно, прошу, проходите. Смотрю, по пути вы сумели отыскать нашего маленького непоседу.       – Матушка! – возмущенно воскликнул Павел, – только ведь с утра об этом говорили! И как же мои занятия?       – Павел, сколько раз я тебе говорила, не дерзи старшим, – упрекнула его Татьяна Михайловна. – Уж не утверждаешь ли ты, что твои занятия важнее приезда Петра Вениаминовича? Тем более, что ты знал об этом заранее.       Отрок потупился.       – Вообще-то не знал.       – Тогда тебе нужно чаще слушать, о чем говорят за столом, а не витать в облаках.       – Полно вам, – примирительным тоном произнес Петр Вениаминович. – Я уверен, мальчик еще научится должному этикету. Давайте лучше уже пройдем внутрь.       Они так и сделали, правда глава имения на несколько секунд задержался напротив широкого холста с изображенным на нем изумительным водоворотом красок. Павлу показалось, что на миг у него даже переменилось выражение лица. Впрочем, помещик быстро оправился, и они двинулись далее. Миновали длинный коридор, увешанный другими живописными полотнами, и очутились в гостинной, где повара накрывали на стол. За ним уже сидели Андрей и Анастасия, но тут же поднялись, едва завидев Петра Вениаминовича.       Старший брат Павла едва ли не дрожал от возбуждения.       – Дедушка! – он прижал руку к сердцу и поклонился. – С возвращением! Вы и представить не можете, как мы рады вас видеть!       – Полностью согласна, – поддержала его Анастасия, присаживаясь в реверансе. – Надолго вы приехали? Расскажете нам как идут дела в остальной империи?       – Дети мои, и я рад вас видеть! – старый помещик расплылся в улыбке, так что морщинки заиграли в уголках его глаз. – Как же вы все таки выросли! Отвечая на твой вопрос, Настя, – конечно, расскажу. Но всему свое время. Давайте сперва сядем за стол и насладимся дарами природы.       Все заняли свои места, кроме самого Петра Вениаминовича, который, почему-то, остался стоять. Миг спустя дверь, ведущая в хозяйские покои, отворилась, и в гостинную, наконец, вошел Алексей Петрович. Их взгляды встретились.       – Отец.       – Сын.       Они пожали руки, и Павел явственно увидел двух офицеров, с глубоким уважением относившихся к заслугам друг друга перед отечеством. Насколько он знал, они вместе прошли недавнюю Крымскую войну, хоть и несли службу на разных участках фронта. Отец, еще являясь действующим полковником, был сразу отправлен на дунайский фронт, дабы, как полагал мальчик, обеспечить должное качество оборонительных сооружений. Деда же из отставки вызвали в армию далеко не сразу. Только спустя год с начала боевых действий, когда Англия и Франция вступили в коалицию с Османской империей, к нему направили письмо и отослали аж на Камчатку, к Тихому океану. Петр Вениаминович был, как ни странно, званием ниже Алексея Петровича – это было связано с каким-то неизвестным Павлу инцидентом в начале века. Однако даже там он сумел отличиться. Мальчик слышал о подвиге, совершенном пограничными войсками на дальневосточных рубежах при осаде некой крепости. Какой именно, он, к сожалению, тоже не знал.       Зато знали его отец и дед. Это читалось в их позах и взглядах, по-прежнему устремленных друг на друга. Первым нарушил молчание Алексей Петрович.       – Рад видеть вас в добром здравии. Мне сообщили, что вы изъявили желание отпотчевать. Не будем же тянуть время, прошу, присаживайтесь.       С этими словами он отодвинул стул во главе стола, за которым обычно сидел сам, и сделал Петру Вениаминовичу пригласительный жест. Тот улыбнулся, но не спешил на него отвечать.       – Благодарю, Алексей Петрович, но боюсь не должно мне занимать сие место, особенно в столь редкие визиты. С вашего позволения, я сяду напротив, по другую сторону.       Отец кивнул, и Петр Вениаминович приблизился к стулу, который с утра отметил Павел. Свои места они заняли почти синхронно.       – Итак, – произнес Алексей Петрович, – этой трапезой мы встречаем моего отца – Петра Вениаминовича – в родовом имении. Овощи собрали только с утра, надеюсь, они придутся вам по вкусу. Приятного аппетита!