Глава 5

      Павел рывком сел в своей постели. Тело покрывал холодный пот, он не сразу понял, что проснулся. Сознанием он был еще там, в глухом и черном лесу, из которого не было выхода. Он от кого-то отчаянно убегал. Мальчик не помнил, от кого именно, но, кажется, – от себя самого.       В тот момент, когда его догнали, ухватив за плечо, он и проснулся.       Сердце бешено стучало. Завитки тьмы окутывали комнату, солнце еще не встало. И потому, только протерев глаза, он увидел силуэт Софии рядом с кроватью.       Внутри него колыхнулось негодование. Зло глянув исподлобья, он сквозь зубы процедил:       – Что, мало тебе было моей недавней порки? Теперь еще решила не давать мне спать?       – Вы ошибаетесь, Павел Алексеевич, – произнесла горничная ровным тоном. – Мне было велено вас разбудить.       – Велено кем? Завтрак еще и не думал начинаться.       – Меня попросил об этом Петр Вениаминович. Сегодня днем он отбывает из имения.       Мальчик на секунду замолчал, стараясь разглядеть во мраке лицо Софии.       – Ну и пусть отбывает. Мне-то что?       – Он хотел с вами встретиться. Прошу, одевайтесь и спускайтесь к…       – Да что-ж такое, вечно всем от меня что-то надо! А если я откажусь? Что тогда? Возьмешь розги, и выпорешь меня? Или, может, просто передашь их моему отцу, как сделала это в прошлый раз?!       Павел выпалил эти слова залпом, в сердцах. И тут же понял, что наговорил лишнего.       Молодая горничная на первый взгляд спокойно восприняла его тираду и даже не двинулась с места. Но когда она начала говорить, отрок понял, что слова ее все-таки задели.       – Павел Алексеевич… Мне, право, больно видеть вас в таком состоянии. Кажется, вам снился кошмар. Сожалею, что не смогла разбудить вас более… мягко.       Она помолчала.       – Что касается вашего вопроса – ничего не будет. Петр Вениаминович попросил меня не говорить об этом никому другому. Он спустится во двор через пятнадцать минут и надеется встретить вас там. Вы вольны проигнорировать эту просьбу. Однако в таком случае вы не сможете проститься с ним должным образом и снова проведете целый день в комнате… Что я нахожу весьма печальным.       Договорив, она присела в легком реверансе и выскользнула в коридор. В проеме мелькнули белокурые волосы, дверь закрылась.       Павел испустил тяжкий вздох и упал обратно на кровать.       “Ну и что теперь делать?”       Первой мыслью было плюнуть на все и завалиться обратно спать. Однако сон не шел. Слова Софии все еще звенели у него в ушах, и было в них что-то такое, что вызывало в его душе всеобъемлющее чувство тоски, от которого он никак не мог отмахнуться. И потому, проворочавшись в постели еще с минуту, он с досадой встал, наскоро оделся и вышел во двор.       Утро встретило его сыростью и белесыми нитями тумана, стелющимися от подножия холма до кромки леса. Рассвет еще только начинал дребезжать, и холодный ветер гулял по округе, шевеля стебли травы и пожухлые листья деревьев. Павел поежился.       “И зачем деду понадобилось переться куда-то в такую рань? Кто вообще встает до восхода солнца?!”       Словно бы отвечая на его вопрос, рядом послышалось фырканье, и через секунду из своей конуры высунул морду Джек – кавказская овчарка семьи Ольховых. Спросонья чихнув, он недовольно тряхнул ушами и хотел уже было нырнуть обратно, как вдруг увидел мальчика.       Настроение пса тотчас же изменилось. Он наклонил голову, приосанился, затем гавкнул и стал выбираться из конуры.       Павел, несмотря на все свое недовольство, не смог сдержать улыбки. Ему нравился этот пес. Еще щенком его подарили Алексею Петровичу друзья из-за границы, поэтому он и носил такую причудливую кличку.       Джек тем временем подошел к мальчику, помахивая хвостом. В холке он доставал ему практически до груди и, вне всяких сомнений, был куда массивнее. Павел не без удовольствия почесал его за ушами, зарываясь пальцами в густую шерсть.       “Эх, хотел бы и я быть собакой… Никто от тебя ничего не ждет, не заставляет учиться. Живи себе спокойно, ешь от живота да охраняй дом. Благодать!”       За подобными мыслями он не услышал, как тихо скрипнула и встала на место парадная дверь особняка.       – Павел? Я рад, что ты принял мое предложение.       Отрок вздрогнул. Затем с неохотой отпустил пса и повернулся.       Петр Вениаминович стоял на дворовой дорожке, по обыкновению одетый в черный сюртук, с тростью в руках. Лицо его не выражало никаких эмоций, и потому Павлу было тяжело определить, о чем он думает.       – Доброе утро, дедушка. Да, я здесь.       Джек, поняв, что про него забыли, опустил уши и потрусил обратно в конуру. Петр Вениаминович проводил его взглядом, затем снова посмотрел на внука.       – Я отправляюсь на прогулку. Хочешь присоединиться?       “Вообще-то нет”, – про себя подумал Павел, внешне отвечая согласием.       – Отлично, тогда идем!       С этими словами он повернулся и зашагал к калитке. Мальчик поплелся следом. Вместе они спустились с родового холма и по проселочной дороге направились в сторону деревни.

***

      Природа постепенно просыпалась по мере их продвижения. Нити тумана медленно отступали, диск солнца поднимался над горизонтом, однако представлялся лишь ярким маревом за кромкой туч. Павел с тревогой посмотрел на небо, опасаясь в ближайшее время начала дождя.       Петр Вениаминович заметил это и постарался приободрить его:       – Я не думаю, что сегодня нас застигнет ливень.       – Да-а? – с сомнением протянул Павел. – Отчего вы так полагаете?       – Вчера утром было куда пасмурнее, – поворачиваясь к внуку ответил пожилой помещик. – В это время я уже был мокрый до нитки!       Тут он внезапно рассмеялся.       – Но это ничего-ничего, я люблю дождь! И конечно я бы не позвал тебя с собой, если бы он нам сильно грозил.       – Понятно… Что-ж, спасибо.       – Да не за что. Скажи, Павел, ты помнишь, какой сегодня день?       – Кажется, воскресенье, – ответил мальчик, быстро проведя в уме подсчет.       – Верно. Ты уделил время утренней молитве?       – Да.       – А если честно?       Павел глубоко вздохнул.       – Нет.       На самом деле он был не слишком верующим. Во всяком случае, менее верующим, чем Петр Вениаминович.       К его удивлению, дед не стал его порицать, лишь молча кивнул.       Вскоре они добрались до сворота к деревне. Отрок уже хотел было направиться в ту сторону, но дед его остановил.       – Нет, сегодня мы идем не туда.       – Хорошо, я понял.       Старый помещик усмехнулся.       – И не туда, куда ты подумал. Хотя в это место мы тоже заглянем.

***

      Примерно через полчаса они подошли к ограде белокаменной церквушки с простым куполом, возведенной на небольшом холме. С одной стороны заборчик чуть покосился, и Петр Вениаминович со вздохом его поправил. Затем они вошли на внутреннюю территорию.       Вокруг церквушки был квадратный двор с несколькими деревцами да кустарниками. Трава была скошена, а опавшие листья почти не устилали землю. Было видно, что за этим местом тщательно ухаживают.       Только ступив за ограду, Петр Вениаминович озарил себя крестным знамением. Павел, несмотря на некоторый скептицизм, последовал его примеру. Затем они прошли по дорожке и обогнули строение церкви.       С обратной стороны их встретило несколько рядов могилок, аккуратно расположенных посередине двора. Миновав их, они подошли к еще одной, стоявшей ближе к ограде; а на кресте, вырастающего у ее изголовья, красовался свежесобранный букет полевых цветов.       Петр Вениаминович молчал. Павел тоже не нарушал тишины, окутавшей окружающее пространство.       В этом месте была похоронена Наталья Григорьевна – его бабушка и жена Петра Вениаминовича. Она скоропостижно скончалась еще в младенчестве Павла, так что он её почти не знал. Однако не раз в кругу семьи вспоминали её доброе имя; рассказывали мальчику о том, как мудро и справедливо она обходилась с крестьянами, и с какой любовью относилась к каждой травинке и былинке, произрастающей на окрестных землях.       Она была дочерью довольно известного Оренбургского художника восемнадцатого века – Григория Вершинина – и с детства постигала отцовское ремесло. Впоследствии она и сама прославила своё имя такими картинами, как “Облака над зелёными лугами” и “Алый закат в отражении пруда”, и по сей день в поместье Ольховых стены украшали многие из её работ.       С Петром Вениаминовичем они познакомились в городе ещё в начале века, и, как говорится, понеслось. В скором времени сыграли свадьбу, и Наталья Григорьевна переехала жить к мужу – в имение Ольховых. Здесь её, конечно, встретили со всем радушием; в том числе и в деревне. Бабушка Павла часто наведывалась в N, где ей доводилось решать споры, и недовольства среди крестьян. Сами жители рассказывали, что к этой новой для себя роли она сразу отнеслась со всей серьезностью, не отмахивалась даже от пустяковых проблем и никогда не искала выгоды для себя за счет простого народа.       Ещё она была очень верующим человеком, и, казалось, бесконечно была влюблена в природу. Практически сразу по приезде Наталья Григорьевна, не без помощи мужа, построила эту церквушку близ дороги, по которой она прогуливалась чуть ли не каждодневно, зажав под мышкой мольберт, с широкой улыбкой на устах.       Вообще, практически всё, что люди говорили Павлу о его бабушке, было в положительном ключе. И он искренне сожалел о том, что ему так и не довелось с ней познакомиться.       – Она сама выбрала это место, – вдруг произнёс Пётр Вениаминович, по-прежнему недвижимый. – Незадолго до смерти. С тех пор я и отправился в свой путь…       Он шмыгнул носом и быстро вытер глаза платком из бокового кармана. Затем поправил венок, за ночь чуть сдвинутый ветром.       Павел кивнул. Он не знал, что ответить.       – Ты наверное не помнишь, – продолжил старый помещик, – но она часто гуляла по этим местам с тобой, завернутым в пеленку. Вообще, вы много времени проводили вместе. Ты её навещаешь?       – Да, – ответил Павел.       Это была правда.       – Хорошо. Право, хорошо… Она любила тебя. Возможно, больше, чем кого-либо. И всегда говорила, что ты вырастешь достойным человеком, преисполненным милости и сострадания. Ведь у тебя был такой взгляд, такой взгляд…       Тут он как-то странно посмотрел на Павла.       – … я все спрашиваю себя, не ошиблась ли она?       У мальчика внутри все резко сжалось. По коже пробежал озноб, а дыхание сбилось с ровного ритма.       – К чему вы клоните? – хрипло спросил он.       – Конечно, к той выходке, что ты учудил в день моего приезда, – ответил пожилой помещик, не меняя выражения лица.       Павел зажмурился. Ему нестерпимо захотелось домой, в свою комнату. С трудом подавив этот порыв, он тихо произнес:       – Вы поэтому позвали меня с собой? Отчитать за проступок?       – Отчасти.       – Отчасти?       – Да, отчасти для этого… Но еще для того, чтобы помочь.       Павел открыл глаза. Петр Вениаминович смотрел прямо на него немигающим взглядом, и было в выражении его лица нечто такое…       – Во-первых, я бы хотел извиниться за то, что игнорировал тебя всю неделю, – продолжил помещик, сбив его с мысли. – Пожалуй, я не совсем знал, что тебе сказать, и потому долго думал и ждал подходящего момента.       – Вы полагаете, он настал?       – Да, и это во-вторых. Идем, внук, надеюсь, сегодня я смогу показать тебе кое-что особенное!       Отрок, неожиданно для себя, удивился.       – Вы надеетесь?       – Это не от меня зависит, – с загадочной улыбкой ответил Петр Вениаминович.