Глава 6

      В скором времени они покинули территорию церкви и вновь зашагали по дороге, убегающей вдаль – к лесам и полям. Пожилой помещик был подозрительно молчалив, однако в его пружинистой походке чувствовалась необычайная энергия, и потому Павлу пришлось увеличить темп.       На душе у него было смятение. С одной стороны – его только что отчитали. Не так, как это делали отец или мать, особенно в случае серьезных его проступков, но в каком-то смысле даже более сурово. С другой же стороны… А что с другой? Ему дали надежду? В самом деле, не так уж сильно он в ней нуждался! Но сама манера общения Петра Вениаминовича вызывала в нем ступор. Дед общался с ним… на равных?!       От этой мысли Павел споткнулся, но тут же восстановил равновесие. Петр Вениаминович обернулся, но отрок быстро показал, что все в порядке.       “Нет. Не на равных. Как такое вообще могло прийти тебе в голову?!”       Однако дед явно видел в нем кого-то большего, чем нашкодившего юнца. Видел в нем человека, с присущими каждому слабостями и пороками. И, кажется, искренне намеревался помочь. Но чем?       Павел встряхнул головой и вдруг усмехнулся.       “Что-ж… Посмотрим, что из этого выйдет”.       Они все шли и шли. Деревья и кустарники, мимо которых они проходили, окончательно сбрасывали оковы утренней дремоты, словно бы потягивагивались, шевелили ветвями в такт порывам ветра и с некоторой укоризной поглядывали на небесный свод, по-прежнему застланный дымкой.       От продолжительного молчания Павел начинал чувствовать себя неловко. Он уже прокручивал в голове варианты возобновления диалога, как вдруг дед произнес:       – Нам сюда!       И свернул с дороги прямо в поле высокой травы. Мальчик шмыгнул следом.       – Куда мы идем?       – Потерпи немного, скоро сам все узнаешь.       Павел крякнул и осмотрелся. Со всех сторон его окружали зеленые колосья, достающие ему чуть ли не до плеч; а вдалеке за их верхушками вырастал гигантский холм, укрытый золотистым лесом. Петр Вениаминович уверенной походкой направился прямо к нему, и Павел заметил, что трава на их пути была чуть примята, словно бы кто-то недавно проходил здесь тем же маршрутом.       – Это сюда вы отправляетесь каждый день? – не удержался он от вопроса.       – Верно! – веселым тоном ответил Петр Вениаминович.       На душе у мальчика потеплело. Ему было отрадно, что дед поделился с ним одним из своих секретов.       Он вновь устремил взгляд на холм и прищурился. И не увидел ничего необычного. Со второго раза тоже. А затем ему показалось, словно бы какое-то марево пробежало по кронам и укрылось в глубине леса. После чего все снова стало как прежде.       – Этот холм особенный, правда?       – О, ты даже не представляешь, насколько!       – В чем же именно?       – Павел Алексеевич… – со вздохом ответил старый помещик. – Я ведь уже говорил, скоро ты сам все поймешь. Не торопи события.       – Ладно, ладно, – наконец сдался мальчик.       И умолк.       Идти в высокой траве было тяжелее, чем по дороге, и потому вскоре он запыхался. Особо высокие колосья порой доставали его лицо, низкие, наоборот, путались под ногами и забивались в ботинки, но Павел не жаловался. Он и впрямь уже ожидал чего-то необычного от этой прогулки и не собирался обращать внимания на такие мелочи.       Минут через десять они наконец достигли подножия холма и стали подниматься по склону. Павел с любопытством огляделся по сторонам.       Непосредственно лес начинался только вверху, однако на остальном протяжении склона то тут, то там вырастали отдельные деревья. Они были высокие, статные, будто стражи, стерегущие тайны этого места, и с головы до ног были одеты золотом, что для середины сентября было довольно странно.       Когда они поднялись, словно бы некая завеса затянула окружающее пространство. Стрекот кузнечиков, буквально только что раздававшийся со всех сторон, внезапно стих, а ветер, что гулял внизу стылыми порывами, теперь еле слышно что-то шептал высоко в кронах.       Мог ли такой эффект появиться из-за того, что они поднялись на холм и зашли в лес? Вполне. Однако на Павла это все равно произвело сильное впечатление.       – Дедушка, это место и впрямь особенное! – выдохнул он, испытав нестерпимое желание поделиться эмоциями.       – Да… – ответил Петр Вениаминович, тоже завороженный. – Я рад, что ты это чувствуешь.       Они стояли в небольшой прогалине, окруженные статными деревьями. Величественно они вздымались над их головами и, казалось, устремили на них взоры своих невидимых глаз, словно бы оценивая прибывших путников. Стволы их были необъятными, кроны – аки закатные зарева; а опавшая листва настолько плотно стелилась по земле меж ними, что казалось, будто и не земля это вовсе, а языки чистого пламени, в любую секунду готовые превратиться настоящий пожар.       Павел никак не мог взять в толк, откуда появилось столько листвы, если древесные кроны были густыми и прямо таки дышали жизненной силой, однако решил глубоко этим вопросом не задаваться. Ибо одного лишь взгляда на окружающую действительность ему хватило, чтобы понять, что ответа на сей вопрос он не получит.       Среди деревьев угадывалась узенькая тропинка, с выглядывающими из-под земли корнями и поросшая по бокам кустарником. Петр Вениаминович направился в ее сторону, и мальчик недоуменно спросил:       – Разве это не то место, куда мы шли?       – О, нет, дорогой внук. Это, если позволишь, только парадный холл.       – Хорошо, а сколько нам еще…       Тут он прикусил язык, вспомнив, что ему было велено не задавать лишних вопросов. Однако Петр Вениаминович, видимо поняв, о чем он намеревался спросить, повернулся к нему и с улыбкой ответил:       – А вот этого я как раз и не знаю.       И зашагал вперед.       Павлу потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов. После чего он поспешил догнать деда.       По мере их продвижения лес наполнялся новыми красками. К золотым пятнам прибавились красные, а затем еще и бежевые, так что наблюдать их было сплошное удовольствие. Порой стволы деревьев расступались, открывая в одних местах полянки рассыпанных луговых цветов, а в других – журчащие ручейки, непонятно откуда взявшиеся на вершине холма, где они сейчас по идее находились.       Доселе Павел наблюдал за природой лишь во время уроков, скучающим взглядом уставившись в окно. Именно наблюдал, это никак нельзя было назвать любованием. Однако все то, что открывалось его взору в эти минуты, вызывало внутри него истинный восторг, коим он непременно хотел поделиться.       – Дедушка, мне не передать словами, насколько же это красиво! Почему вы не показывали мне это месте раньше?       – На самом деле, Павел, это место я не показывал еще никому. Даже твой отец о нем не знает.       – Правда?! – удивленно воскликнул мальчик.       – Ну, пожалуй, все таки знает, – поправился Петр Вениаминович, – однако вряд ли понимает. Видишь ли, у него совершенно иной склад ума. И даже если он пройдет той же тропой, что и мы сейчас, полагаю, единственное, о чем он подумает, так это об исключительном оборонительном потенциале данной возвышенности.       Он усмехнулся.       – Не пойми меня неправильно, я его за это не виню. Просто он такой человек. Равно, как и Андрей. А вот Настя, пожалуй, оценила бы сей лес по достоинству…       Павел крепко задумался.       – Тогда почему вы решили показать его мне?       – Хороший вопрос. Думаю, дело в том, что мы с тобой похожи.       Мальчик решил, будто он ослышался.       – Похожи? Мы с вами?       – Верно. В детстве я довольно сильно смахивал на тебя. Учился весьма посредственно, проказничал, за что потом нередко получал от отца… Ты уж не сердись на меня за такую прямоту.       Павел кивнул. Ему хоть и неприятно было слышать подобное, в глубине души он понимал, что дед прав.       – В общем, я был сорванцом еще похлеще тебя. Интересно мне тогда было разве что плескаться в речке, да задирать гувернантку, за что, собственно, мне чаще всего и прилетало. Книг я не читал, из дома далеко не выбирался – и потому за пределами имения не знал ровным счетом ничего.       Тут он вдруг замолчал и устремил взор куда-то вдаль.       – Так продолжалось до тех пор, пока я не встретил её…       Словно бы что-то переменилось в окружающем пространстве. Деревья на миг будто расступились, затем вернулись на свои места, а тихий ветерок, что пролетел в этот миг над их головами, до боли походил на печальный вздох.       – Я тогда был чуть старше Андрея, – мечтательным тоном заговорил Петр Вениаминович. – Едва мне стукнуло шестнадцать, отец, порядком устав терпеть мои выходки, отослал меня в Оренбург на службу в армейский корпус. Там я довольно быстро освоился, завел приятелей – избалованных детей из семей окрестных дворян, коим, как и мне, унтер-офицерский мундир полагался только по праву рождения, – и в один день, отпросившись со службы, мы отправились в город, дабы хорошенько погулять и напиться.       Тут он обернулся и как-то странно посмотрел на внука.       – Как видишь, круг общения пагубным образом повлиял на мои привычки. Не допускай подобной ошибки.       Павел кивнул.       – Итак, мы отправились в город, – продолжил рассказ помещик, – покутили и ближе к вечеру, уже, что называется, подшофе, вышли на центральную площадь. Шагая прямо посередине, мы горланили солдатские песни, и вдруг видим: около края площади установлен мольберт, а перед ним восседает прелестнейшего вида девушка примерно наших лет. Мы, конечно, тут же заинтересовались и двинулись в ее сторону.       Вечер был теплый, ласковый, и мы всё гадали, что же такое она рисует: влюбленные ли парочки, неторопливо прогуливающиеся по площади; либо же городской пейзаж, залитый багряным светом. Но когда увидели, что на полотне было изображено нечто абстрактное – причудливая спираль перетекающих друг в друга красок, – то страшно расстроились. Один из тех, кто был тогда со мной – здоровенный детина какого-то недалекого помещика, – даже презрительно фыркнул, да так громко, что девушка услышала.       Ты, полагаю, уже догадался, что этой девушкой была Наталья Григорьевна. Она тут же прекратила рисовать, повернулась к нам, и такую обиду я разглядел в ее глубоких, голубых глазах, что внутри меня что-то резко переменилось. Внезапно открылось мне, как мы выглядим со стороны: кучка аристократов, у которых еще молоко на губах не обсохло, но которые почему-то мнили себя хозяевами мира. И так мне мерзко стало, что я тут же повернулся к тому гаденышу, который фыркнуть посмел, и с размаху разбил ему нос!       Тут Петр Вениаминович запрокинул голову и громко рассмеялся.       – Ох, и помял же он мне бока в тот день! Затем еще и в корпусе досталось, уже обоим. Но я об этом никогда не жалел. Ибо сим поступком тогда завоевал её…       Предавшись воспоминаниям, он сладко вздохнул, после чего повернулся к Павлу.       – Что-то меня повело. Тебе, наверное, не очень-то это все и интересно?       Мальчик моргнул, приходя в себя. Он настолько заслушался деда, что не сразу понял вопрос.       – Отнюдь, дедушка, очень интересно. Прошу, продолжайте!       – Ну, раз просишь…       И Петр Вениаминович продолжил рассказывать историю, часть которой Павел уже правда знал. Поведал о женитьбе, о том, как Наталья Григорьевна перебралась жить в поместье Ольховых и о том, как он впоследствии чуть ли не каждый месяц писал начальству запросы на увольнение, чтобы иметь возможность с ней повидаться.       Однако говорил он и о таких вещах, о которых мальчик доселе никогда не слыхивал. Например, что именно с подачи Натальи Григорьевны в гостинной были установлены французские окна, дабы наполнить ее светом. Или что водоворот красок, выставленный в передней напротив входа, и был той самой картиной, что рисовала бабушка Павла на оренбургской площади в день знакомства с Петром Вениаминовичем. Эти и многие другие детали об отчем доме вызывали внутри мальчика благоговейный трепет, и потому он жадно внимал рассказу деда, стараясь не пропустить ни слова.       – Именно она впервые и привела меня в это место, – в один момент как-то отрешенно произнес Петр Вениаминович. – С тех пор моя жизнь изменилась навсегда…       – Почему же, дедушка? – вожделенно спросил Павел.       Пожилой помещик ответил не сразу. Наверху тихо шуршали кроны. Отрок терпеливо ждал.       – Знаешь, Павел, что мне в тебе нравится? – наконец заговорил Петр Вениаминович.       Мальчик вопросительно наклонил голову.       – У тебя доброе сердце. Как и у твоих брата с сестрой. За это, конечно, большое спасибо Татьяне Михайловне: она, как и любая мать, души не чает в вас – своих детях.       Тут он лукаво стрельнул в Павла глазами.       – Однако я ни на секунду не сомневаюсь, что часть этой доброты досталась вам от Натальи Григорьевны. Она как никто чувствовала всю боль и страдания русского народа. И я сейчас говорю не о нас – дворянах, а о простом люде.       Он помолчал.       – Считаешь ли ты, Павел, справедливым тот факт, что одному человеку дозволено владеть другим? Распоряжаться его свободой и волей? А при случае – продать его, словно домашнюю утварь?       Мальчик крепко задумался.       – Вы сейчас говорите о крепостных?       – Верно, – кивнул Петр Вениаминович. – Еще на службе в Оренбурге я заприметил, что старшие офицеры нет-нет, да и запираются в комнате и что-то обсуждают. Меня тогда как-то не особо интересовал предмет их споров, но когда мое внимание обратила на него Наталья Григорьевна…       Видишь ли это происходило в 1817 году. Только-только отгремели наполеоновские войны, и десятки тысяч солдат вернулись из Европы домой. Не все, к сожалению, далеко не все. Но те из них, кому повезло больше, увидели за границей занимательную картину: во многих странах крепостное право было частично, а иногда и полностью отменено, но при этом небо на землю не падало, а общество жило и развивалось своим чередом. Пруссия, Англия, Дания… да та же Франция! А у нас…       Петр Вениаминович покачал головой.       – Знаешь ли ты, какой тогда был процент крепостных среди рекрутов?       Павел ответил отрицательно.       – Девять из десяти человек. Представляешь себе! И вот они возвращаются обратно в Россию, где под помещичьим гнетом продолжали жить их родители, братья и сестры, а также рожденные до призыва дети. Но и это еще не все.       Многие из солдат получили на войне увечья, так что их пришлось отправить в отставку. А что такое отставка для рядового солдата? Он больше не принадлежит ни помещику, ни армии. По сути становится разночинцем – не до конца оформленным юридически человеком, с расплывчатыми правами. В числе таковых оказался и наш Петр Никитин…       Знаешь, Павел, он ведь, фактически, получил свободу еще тогда. И что это ему принесло? Юноша, едва ли не брошенный на произвол судьбы, без каких-то особых умений. Даже пособие ему не полагалось, по причине молодости. И потому он буквально вынужден был вернуться в родную деревню. Ты, полагаю, об этом и не догадывался?       Мальчик потупился.       – То-то и оно. Не кори себя слишком сильно – я и сам, будучи старше тебя и являясь современником тех событий, не особо-то разбирался в теме. Зато разбиралась Наталья Григорьевна, и сумела разъяснить мне все буквально за один день. Тогда-то я и решил бороться с крепостничеством в России во благо простого народа!       Сказав это, Петр Вениаминович приосанился и глубоко вздохнул. Затем вдруг усмехнулся.       – Вот только я совершенно не знал с чего начать! Наш род тогда, как, впрочем, и сейчас, на княжие хоромы не претендовал, а сам я был еще только простым фейерверкером* и никакой власти в армии толком не имел.       Однако вскоре началась война на Кавказе. Наш корпус направили туда одним из первых. О, как я был тогда горяч, как рвался в бой! Залпы нашего расчета, казалось, не умолкали ни на минуту, а сам я метался от одного орудия к другому, корректируя наводку и подбадривая солдат. Я относился к ним, как к детям, хотя многие из них были порядком старше меня. И никогда не отдавал им приказа, который не посмел бы выполнить сам.       Вскоре я заметил, что был не один такой. Многие офицеры из соседних дивизий вели себя схожим образом: целиком выкладывались на поле боя, а в моменты отдыха или приема пищи не стеснялись якшаться с солдатами, шутили с ними, хоть и, конечно, соблюдали субординацию. Более того, собрания за закрытыми дверьми, которые я наблюдал еще в Оренбурге, проводились даже на Кавказе. Не так часто, по причине близости боевых действий, зато теперь их посещало куда больше людей – порой доходило до несколько десятков. Я наблюдал, как командиры из разных корпусов время от времени отходили в сторонку и вели жаркие споры. Было предельно ясно: что-то назревает.       Конечно, до меня доходили определенные слухи. О том, что текущий порядок устарел. О том, что необходимо проводить реформы. И о том, что подобные идеи были особенно популярны как раз среди молодых офицеров.       Один плюс один было сложить далеко не трудно. Но слухи слухами, а одними ими сыт все равно не будешь. И потому я твердо решил выяснить, что же за ними скрывается.       Я стал выкладываться на поле брани пуще прежнего. Почти не отдыхал и буквально ходил под пулями. До сих пор диву даюсь, как не погиб тогда. Однако судьба хранила меня, и – о чудо! – старания мои были вознаграждены: я стал стремительно продвигаться по службе. Всего за пару лет получил звание поручика и наконец был приглашен на одно из тех самых собраний.       Там мои догадки подтвердились: оказывается в России уже несколько лет существовало подпольное движение, по сути – революционное. Сначала был “Орден русских рыцарей”, затем – “Союз спасения”. Я же попал на одну из встреч “Союза благоденствия”, ведущего свою деятельность в те годы. Они говорили о правилах нравственности, о просвещении, цитировали французских философов XVIII века и призывали к смягчению участи крепостных крестьян. Конечно, мне тогда пришлись по нраву их инициативы, и я с удовольствием вступил в их ряды!       Однако, как ни странно, на мой быт это толком не повлияло. По крайней мере тогда. Основная деятельность общества проходила в Москве и Петербурге, а в остальном – так… Я продолжал сражаться, продолжал подниматься в званиях. Несколько раз удавалось получить увольнение на пару месяцев и посетить родные места. Однажды даже наведался в столицу, но быстро понял, что на фронте приношу больше пользы, ибо нахожусь там постоянно.       Еще через два года пришла новость – “Союз благоденствия” был распущен. Меня как громом поразило. Как же так? Однако о причинах мне не сообщили. А когда затем еще последовал императорский указ о закрытии тайных обществ, я и вовсе поник духом. Казалось, у него были такие перспективы! И все зря…       Тогда я целиком сосредоточился на военной службе – на солдатах, которые были в моем подчинении. Следил за тем, чтобы у них было достаточное снабжение и приемлемые условия быта. Чтобы раненым оказывался должный уход. И чтобы по выходе в отставку они не пошли по миру за дальнейшей ненадобностью государству… Насколько это было в моих силах.       В глубине души же я мечтал когда-нибудь дослужиться до генерала. Притом наивысшего чина. Дабы самому иметь влияние в руководстве страны и сделать ее лучше!..       Тут Петр Вениаминович сделал паузу и хмыкнул в густую бороду. Покачал головой. И продолжил.       – Так продолжалось вплоть до 1825 года. Затем я получил письмо, от которого у меня прямо таки глаза на лоб полезли! Оказывается, дух нашего движения не исчез, а наоборот – продолжал жить все это время. После распада “Союза благоденствия” были основаны “Северное” и “Южное” общества, деятельность которых скрывалась уже более тщательным образом. Мой тайный друг приносил извинения за то, что не смог поставить меня в известность ранее, однако говорил, что они вновь нуждаются во мне, и призывал прибыть в Петербург как можно скорее… Ты ведь понимаешь, Павел, я не мог отказаться.       Это случилось в конце осени. Получив увольнение, я незамедлительно отправился в дорогу. И уж не знаю, судьба ли так распорядилась, либо то было простое стечение обстоятельств, но в столицу я прибыл аккурат накануне 14-го декабря…       Я хорошо помню тот день. Еще только светало, стоял колючий мороз. Большим каре мы выстроились на Сенатской площади и…       – Так что же, дедушка, вы, оказывается, были декабристом?! – едва ли не вскричал Павел, не в силах больше себя сдерживать.       – Да, ты разве не знал? – с удивлением повернулся к нему Петр Вениаминович.       Мальчик опустил глаза. Да, он не знал.       – Что-ж… Теперь знаешь. Спустя время я, признаться, не то чтобы сильно этим горжусь. Видишь ли, руководители движения нами манипулировали, не раскрывая всей правды. Не возьмусь утверждать, что поголовно все, но, например, лидеры “Южного общества” задумывали цареубийство с участием польских интервентов. Я рад, что у них ничего не получилось.       Многие погибли в тот день. Многих отправили в ссылку. Я же вскоре вернулся на Кавказ, как и планировал. Вот только униженный, разжалованный в солдаты, с обязательной выслугой в десять лет. В увольнениях мне, конечно, тоже отказывали. Повезло еще, что титул сохранили.       И тут же пошли боевые ранения. Нога, грудь, плечо… Словно бы Всевышний воздавал мне за совершенный проступок. Увечья были, благо, не слишком серьезные, так что в отставку меня никто не отправлял. Да и скорее бы уж сослали на каторгу, право дело. Так начался новый, самый тягостный период в мой жизни…       Домашним в тот период тоже пришлось нелегко. Отец, вызванный тогда на турецкий фронт и прознавший об инциденте, направил мне письмо. В нем он сообщал, как у него болит душа от избранного мной пути, и больше не писал. Мать и жена – наоборот – поддерживали меня, но между строк я мог прочесть, как гложет их осознание долгой разлуки. И оттого на душе у меня заскребли кошки.       Это были долгие десять лет. Очень долгие. В начале тридцатых годов я узнал, что отец сложил на войне свою голову. Мы так и не успели помириться. Только потом я узнал, что в письмах домой он со временем стал отзываться обо мне мягче, но лично не писал, ибо был слишком гордый… Равно, как и я. До сих пор о том жалею.       Когда истек срок наказания, меня еще несколько месяцев не хотели отпускать со службы, выдумывая то одну, то другую причину. Но вечно держать на цепи меня не могли, и в конце весны 1835 года я, наконец, получил такое желанное увольнение…       Дорога домой была чудесная! Погода стояла теплая, ветер резвился в вышине, а щебет птиц наполнял мое сердце радостью на протяжении всего пути!..       Мать постарела. Сильнее чем я ожидал. Твоему отцу уже было двенадцать лет – прямо как тебе сейчас. Но вот Наталья Григорьевна, не поверишь, не изменилась совсем! Как сейчас помню: зеленый луг, бескрайнее небо над головой, и она бежит мне навстречу, подолы ее платья развеваются на ветру, а прекрасный лик ее, словно второе солнце, так и светится от счастья! И такой восторг, такую любовь и страсть я испытал в тот момент, что сей же час решил оставить военную службу, и на долгое время остановился в родных краях…       Это было хорошее время. Прекрасное время! Я заботился о матери, проводил время с женой и растил сына. Вел хозяйство и читал книги. В общем, занимался всем тем, чего не мог, либо не хотел делать в отрочестве. Однако не позабыл я и того чувства, что когда-то заставило меня примкнуть к революционерам, хоть из-за него я и был долгое время разлучен с семьей.       Простой народ всегда хорошо к нам относился. Даже тогда, на Сенатской площади, мы видели их поддержку. С течением времени подобные настроения никуда не исчезли, и те из нас, кто отбыл свои наказания, возвращались к весьма пристойной общественной жизни. Выйдя на связь со старыми товарищами, я с благоговением осознал, что почти все из них остались верны былым идеалам. Более того, они разделяли мои амбиции, и вместе мы стали добиваться одной цели – освобождения крепостных! Однако на этот раз не путем прямого протеста, а хитрее – дипломатически. Это были ходатайства, слушания и, конечно, личные встречи с представителями власти и крупными землевладельцами. Я и сам порой на время оставлял имение и отправлялся с деловыми визитами в ту или иную губернию… Ах, какое же все-таки чудесное это было время!..       Павел, по-прежнему слушавший деда затаив дыхание, уловил горечь в его голосе. И понял, какая часть рассказа последует далее.       – Первым серьезным ударом для меня стала смерть матери, – переменившимся тоном продолжил Петр Вениаминович. – Но его я еще смог перенести: все таки она ушла тихо, во сне, в силу возраста. Проведя службу, мы похоронили ее рядом с мужем – моим отцом – на оренбургском кладбище, как она и завещала. Но когда через несколько лет лихорадка скоропостижно унесла мою Наталью…       Он сделал глубокий вдох.       … это стало для нас всех настоящим шоком. Даже ты – совсем еще грудной младенец – словно бы притих и скорбел вместе с нами…       Я целые дни проводил у ее постели. Отлучался разве что за докторами – самыми лучшими, которых только мог найти. Но это не помогло, и двенадцать лет назад, поздним летом, она, наконец, предстала перед Господом…       Петр Вениаминович умолк и остановился на месте. Затем несколько раз моргнул и отвел взгляд в сторону.       Проступающие сквозь кроны низкие облака словно бы качнулись в немом вздохе.       – Наше дело к тому моменту, – продолжил он вновь обретшим твердость голосом, – уже имело определенный успех и, можно сказать, близилось к завершению. Так получилось, что освобождение крепостных можно было провести и без согласия помещиков: более двух третьих личных имений уже были заложены государству под различные ссуды. Однако это стало бы довольно радикальным шагом, и потому процесс проходил постепенно: крестьяне наделялись правами, подготавливались соответствующие документы… В общем, я понял, что мои друзья справятся и без меня.       Я захотел найти себе новое дело, в память о твоей бабушке. Но ведь она была деятелем искусства, а я сроду не имел особых талантов! Целые дни я проводил в раздумьях, пока наконец меня не посетила одна идея…       Тут он обернулся и посмотрел прямо на внука.       – Скажи, Павел, у тебя есть догадки о том, чем я занимаюсь?       – Нет, дедушка, – прошептал отрок. – Никаких…       Петр Вениаминович усмехнулся.       – Это немудрено, ведь такой профессии еще толком не существует… Я – краевед, Павел.       – Краевед? Кто это?       – Хороший вопрос. Сейчас попытаюсь объяснить… Вот, например, ты слышал о тиграх?       – Ну конечно! – возмущенно воскликнул мальчик. – Я ведь не совсем дурак!       – Ладно, ладно, – примирительно рассмеялся помещик. – И где же они обитают?       – Ну… в Африке, кажется?       Петр Вениаминович посмотрел на него с укоризной.       – Нет. В основном в Индии и Китае. А еще – в России.       – Как?! И у нас водятся?!       Павел чуть не подпрыгнул на месте и с тревогой заозирался по сторонам.       – Ну, не прямо здесь, – поспешил успокоить его Петр Вениаминович. – Их можно встретить в лесах далеко на востоке, близ Амура, где как раз проходит граница с Китаем.       – Ааа… – с облегчением протянул Павел. – А вы их видели?       – Пару раз, – кивнул помещик. – Редкие и гордые звери. К сожалению, сейчас на них охотятся все, кому не лень, и все из-за драгоценных шкур. Если ничего не предпринять, то популяция тигров в России может и вовсе исчезнуть.       Мальчику вдруг стало очень жаль этих животных. Заметив это, Петр Вениаминович попытался его приободрить.       – Я уже сообщил о своих опасениях нужным людям. Уверен, государь не допустит их полного истребления.       – Угу… Вы, получается, изучаете животных?       – Животных, растения, специфику местности, людей… Конечно, это не искусство. Даже наукой пока назвать сложно. Но я надеюсь, в будущем мои труды помогут кому-то более одаренному лучше понять нашу страну, нас самих; и кто знает, может, ему удастся исправить наши ошибки.       Петр Вениаминович лукаво подмигнул Павлу. Тот не нашелся, что ответить.       Почему-то момент казался ему чрезвычайно важным, но он не понимал, почему именно. Он уже хотел было попросить деда изъясниться подробнее, как вдруг со стороны тропы на них налетел порыв свежего ветра.       – О, мы, оказывается, пришли. Нам туда!       С этими словами пожилой помещик приободрился и уверенно зашагал вперед. Сердце в груди Павла забилось чаще.       “Вот сейчас. Вот прямо сейчас он наконец-то все объяснит!”       Он поспешил догнать деда и зашагал рядом с ним, дрожа от возбуждения.       Впереди между деревьями на тропу проливался свет. Они шли прямо на него. Павел щурился, силясь различить хоть что-нибудь за искрящейся пеленой, однако ему никак не удавалось это сделать. Петр Вениаминович, наоборот, шел спокойно, и только легкая улыбка играла у него на губах.       Сначала свет превратился в небольшой ореол размером с блюдце. Затем обернулся серебряным подносом, которых с избытком хватало в их кухонном сервизе. Затем он полностью залил взор Павла, так что ему пришлось зажмуриться. А еще через миг он вдруг исчез, открыв путникам укромную полянку, спрятанную в сердце леса.       Мальчик с недоумением огляделся по сторонам. Встряхнул головой и огляделся еще раз.       Полянка была небольшой и имела овальную форму. Тропа, по которой они шли доселе, разделялась на тропки поменьше, убегающие в разные стороны. Окружающие деревья склонили кроны над этим местом, впереди виднелась полоса пышных кустов с простирающимися наверху белыми облаками, а прямо перед ней из земли вырастала одинокая береза – куцая, с кривым стволом, но почему-то с зеленеющими почками на раскидистых ветвях.       Петр Вениаминович так и ахнул, завидев эту березу, и замер на месте. Затем быстро зашагал в ее сторону. Павел еще один, последний раз осмотрел поляну – вдруг он что-то упустил, – и, не обнаружив боле ничего, достойного внимания, осторожно двинулся следом.       – Ах, какая красота, какая гармония! – воскликнул Петр Вениаминович. – Ты видишь, Павел?!       – Я вижу… березу…       – Это не просто береза! Это Береза Каменная, или, как ее называют в честь моего зарубежного коллеги, – Береза Эрмана! Практически не встречающийся в нашей губернии вид, да еще и в таком месте…       Старый помещик смотрел на дерево влюбленными глазами и не мог отвести взгляд. Мальчик, однако, не разделял его ликования.       “Это и есть то, что он хотел мне показать? Одинокое дерево, да еще и покосившееся от времени?..”       Внутри него стал затягиваться тугой узел.       – Знаешь, я вижу здесь определенный символизм, – тем же мечтательным тоном продолжал Петр Вениаминович. – Эта Береза словно бы олицетворяет русский народ. Простых людей! Долгое время они жили под помещичьим гнетом…       “Ну хватит уже!..”       – … но полгода назад, на исходе зимы, наконец были сняты с них рабские оковы…       – Дедушка…       – … прямо как эти почки расцветают на тянущихся вверх ветвях!..       – Дедушка!!!       Петр Вениаминович словно бы вышел из состояния транса. Затем повернулся к Павлу и недоуменно моргнул.       – Это самая обыкновенная кривая береза! Да, она по какой-то причине цветет осенью, но я такое уже видел! Неужели именно это вы и хотели мне показать?!       – Павел, я…       – Вы обещали мне что-то особенное! Настолько невероятное, что даже от вас не зависит! Так где же оно?!!       Он знал, что пожалеет об этих словах, но сейчас ему было все равно. Он чувствовал себя обманутым, оскорбленным до глубины души. Эмоции били через край, и он выплеснул их все в гневной тираде.       На лице пожилого помещика проступила великая боль. Павел даже на секунду ощутил укол совести, но обида сей же час вернула над ним бразды правления. Он вызывающе посмотрел прямо в глаза деду, и тот, на удивление, отвел взгляд.       – Знаешь, Павел… Пожалуй, зря я привел тебя сюда. Иди ка ты лучше домой, пока тебя не хватились…       Ударом тяжелого молота эти слова отпечатались в сознании мальчика. Он словно обмяк и с шумом выпустил воздух из легких. Затем собрал в кулак остатки гордости, развернулся на каблуках и зашагал обратно – в сторону дома.       Не видел он того, что было открыто взору Петра Вениаминовича. Не видел широкой долины, протянувшейся внизу за вереницей кустов; не видел укромной деревушки, что расположилась прямо в ее сердцевине. Не видел речки, узкой змейкой убегающей вдаль; не видел, как из печных труб поднимаются вверх клубы белого дыма. И уж тем более не видел он всей той красоты, всей гармонии, которые излучала эта картина под бескрайними, белыми, как дым, облаками.       Пожалуй, ему всего-то не хватило роста. А может, он просто не захотел этого увидеть. Но факт оставался фактом: Павел ушел, оставив Петра Вениаминовича одного на фоне великолепнейшего пейзажа.       Пожилой помещик наблюдал за внуком до тех пор, пока его силуэт не скрылся между стволами осеннего леса. Затем перевел взгляд на небо и тяжело вздохнул.       И озарил себя крестным знамением.