Глава 7

      Павел тяжело ступал по подстилке осеннего леса. С тех пор, как он разминулся с дедом, прошло около десяти минут; гнев в нем улегся, но на смену тому пришло разочарование.       “Устал. Не выспался и даже не позавтракал”.       Он с досадой пнул ветку, лежавшую посередине тропы. Та отлетела в заросли папоротников, да в них и скрылась.       “Еще наверное только девять утра. Максимум – десять. Мог бы до сих пор валяться в постели!”       Прикрыв глаза, он представил, как хорошо сейчас было бы оказаться в мягкой перине. Даже на миг улыбнулся. И тут же скривился, осознавая свое положение.       “Нет, ну правда! Какое такое особенное событие, какие чудеса?! Дед просто решил увести меня на Кудыкину гору и почитать нотации! А я и поверил… Ну да и черт с ним! Вот сейчас вернусь домой, упаду на кровать и…”       Чем именно он займется по возвращении, Павел решить не успел, потому что запнулся вдруг обо что-то на ровном месте. Восстановив равновесие, он поднял голову, осмотрелся… И застыл, как вкопанный.       Округа была ему незнакома.       Он обернулся, но и позади себя не обнаружил никаких ориентиров.       “Вот тебе на… Не хватало еще здесь заблудиться…”       Холодный страх начал было закрадываться ему под кожу, но мальчик тут же постарался его подавить.       “Так, спокойно. Этот лес вырастает на холме. Значит, куда бы я ни пошел, рано или поздно спущусь к равнине. Затем – найти поле высокой травы, найти дорогу и вернуться домой”.       Он кивнул сам себе и еще раз огляделся.       “Однако до чего же странно…”       Действительно, ситуация сложилась странная. Павел не сомневался в том, что по пути сюда, равно как и обратно, отсутствовали какие-либо свороты с тропы. И все же лес, окружающий его сейчас…       Лес был другим. Если раньше тропу обрамляли пышные кустарники, порой расступающиеся и открывающие взору удивительной красоты места, то в настоящий момент рядом не было ни одного, даже самого жалкого кустика.       Зато были папоротники. Много папоротников. Красные, желтые, зеленые… Переливающимся морем они окружали его со всех сторон, уносясь к границе видимости. Деревья же здесь вырастали редкие, статные, и стволы их едва покачивались под дуновением тихого ветра.       Мальчик еле слышно выругался себе под нос.       “И что теперь делать?..”       Он бы, пожалуй, еще долго топтался на месте, тратя время в сомнениях, если бы вдруг вдалеке что-то не привлекло его внимание. Павел прищурился. Может, показалось?..       Да нет, точно! Какой-то блик на секунду промелькнул в траве и скрылся в зарослях. Словно белая вспышка.       – Эй! Кто там?       Ответом ему было молчание. Ветер умолк, округу медленно наполняла завеса тайны.       Павел крепко задумался. Поворачивать назад не хотелось – там он мог столкнуться с дедом. Для обоих встреча вышла бы явно неловкой, и потому…       “Ну что-ж, посмотрим”.       Он двинулся вперед, не сводя глаз с места, где только что видел блик белого света. Достигнув его – внимательно осмотрелся. На первый взгляд картина оставалась прежней: деревья, папоротники, вот только…       Заросли были слегка примяты сбоку от тропы. Он бы этого даже не заметил, если бы просто прошел мимо. Шагнув вперед, Павел наклонился к земле, раздвинул густые листья… И обнаружил внизу необычный камень темно-бурого оттенка.       Подняв, он внимательно осмотрел его. Камень был довольно большой, плоский, по форме напоминал полумесяц, а вдоль длинного его края угадывались какие-то странные, накладывающиеся друг на друга сколы. Отрок хотел было потрогать их, но тут же отдернул руку – он едва не порезался.       Находка была необычной. Ничего подобного доселе он не видывал. Надеясь обнаружить в камне что-то еще, он повернул его другой стороной вверх, но остался разочарован: все те же сколы, та же структура. Утратив разгоревшийся было интерес, Павел многозначительно хмыкнул и отбросил булыжник в сторону. Однако не успел тот долететь до земли, как где-то неподалеку раздался резкий шорох.       Мальчик чуть не подпрыгнул на месте. Напряг слух, сфокусировал зрение… И вновь краем глаза уловил белую вспышку, на миг показавшуюся впереди на тропе.       Создавалось впечатление, будто кто-то специально дразнил его. Такого он стерпеть никак не мог. Глухо зарычав, Павел бросился в ту сторону, на бегу осматривая окрестности. Заприметив очередную рассаду папоротников с примятыми листьями, он устремился к ней, сходу отопнул ногой растительное покрывало… И так и замер, сбивши дыхание.       На земле лежал меч. Настоящий меч! Весь покрытый ржавчиной и комьями грязи он тем не менее имел внушительный вид и совершенно точно был очень древним.       Дрожа от возбуждения, Павел осторожно взял его в руки. Широкое лезвие было обоюдоострым, имело утолщение в середине и равномерно сужалось к окончанию. Гарда как таковая отсутствовала – вместо нее был диск, чуть шире самого лезвия, – а рукоять венчало округлое навершие почти идеальной формы. Вдоль всего клинка под слоем ржавчины угадывались различные руны и символы. Прочитать их мальчик, конечно, не мог, однако завороженно ими восхищался.       Отступив на пару шагов, он поудобнее перехватил меч и сделал пару неуклюжих выпадов. Затем повернулся и наотмашь рубанул по окружающим его верхушкам растительности. Крупицы грязи и ржавчины взметнулись в воздух вслед за оторванными листьями, и на секунду Павел испугался, что сейчас клинок переломится, однако тот остался неповрежденным. Более того, так он удобно лежал в его руке и подходил ему по весу, что отрок испытывал глубочайшее чувство удовлетворения и даже несколько благоговел перед древним артефактом.       Еще немного покружив и поотсекав головы невидимым врагам, Павел наконец остановился и поднял меч перед собой. Вновь с упоением оглядел рукоять и изгибы лезвия. А после – устремил взгляд по направлению тропы, уже зная, что там увидит.       Вспышка словно бы ждала его и скрылась за небольшой рощицей, стоило ему только повернуть голову. Однако больше у мальчика не возникало чувства, будто над ним смеются. Больше – нет. Размеренным шагом двинулся он вперед, сосредоточившись на окружающей действительности. Меч он, конечно, взял с собой, стараясь не ударять им о землю.       Вырастающая впереди рощица была густой, хоть и не слишком обширной. Тропа как раз огибала ее – Павел видел это отчетливо. Ожидая найти очередные примятые заросли, он миновал поворот, поднял глаза… И замер, обомлев.       Прямо перед ним из земли поднимался гигантский камень, высотой не менее трех метров. Монументальный и грандиозный, он имел вытянутую овальную форму, практически без сколов. Низины его покрывал густой мох, на поверхности виднелись вкрапления минералов. Однако далеко не это вызвало удивление Павла, но тот факт, что лицевую сторону камня сплошь покрывали всевозможные надписи.       Надписи были глубокими, древними. Забытый резчик изрядно потрудился, чтобы высечь их все до единой. А может… А может резчик работал вовсе и не один, поскольку надписи были сделаны на разных языках.       Придя в себя, Павел с шумом выдохнул. Он ожидал увидеть что угодно, но только не это. Он узнавал французский и английский алфавиты, однако ему не хватало знаний, чтобы их перевести. Иные строки представляли из себя скорее скорее сочетания символов, нежели букв. Возможно, то был китайский. Павел не знал.       Приблизившись, он положил руку на поверхность камня. Пальцы утонули в бороздах строк на две фаланги. По спине у мальчика пробежали мурашки. В этот миг он почувствовал себя таким маленьким и незначительным на фоне вздымающегося перед ним монолита.       Вдруг ему показалось, что взгляд зацепился за знакомые символы. Сконцентрировав все внимание, через несколько секунд он вновь обнаружил их.       Это оказалась надпись на русском языке. И гласила она следующее: “У каждого из нас свой путь. И для некоторых этот путь ведет к началу, являющемуся и концом”.       Павел крепко задумался.       “Бессмыслица какая-то. Как начало может быть концом?..”       Покрутив в голове эту мысль, он пришел к выводу, что был прав изначально. Бессмыслица.       Тяжело вздохнув, он поднял глаза к небу. Низкие облака по-прежнему висели над самыми кронами и словно бы наблюдали за ним через просветы в оных. Павел почему-то смутился.       “Ладно, пора уже выбираться отсюда”.       Он повернулся и собирался было вновь взяться за поиски выхода, как вдруг сбоку от расписного камня качнулись листья растительности. И на долю секунды отрок увидел вьющуюся за ними узенькую тропинку… убегающую прямо в рощу.       Он тут же остановился. Сначала не понял, почему, но тут же осознал – ибо хотел. Хотел продолжить путь, открывший ему столько замысловатых диковин.       “Сколько же еще их может быть…”       Он не стал противиться своему желанию.       Отрок медленно приблизился, отодвинул клинком закрывающие вход листья и ступил на таинственную тропу. Завеса растительности сомкнулась за его спиной, кругом тут же заплясали сумеречные тени.       Павел огляделся. Сглотнул подступивший к горлу ком, покрепче перехватил рукоять меча. И двинулся далее.       Тропа была узкой. Действительно узкой. Небольшие кусты и деревья вырастали прямо по бокам, он едва не задевал плечами их ветви. Густая стена леса располагалась сразу за ними, изолируя его от внешнего мира. Ветер… Тихий ветер гулял здесь, шевеля его волосы. И словно бы что-то доносилось до слуха Павла за его шелестом.       Он шел, сосредоточив внимание на убегающей вдаль дорожке. Где же была та дивная вспышка? Несомненно, именно она качнула недавно поволоку листьев, указав ему этот путь… Вот же она! Здесь, прямо по курсу!       Отрок жадно втянул воздух, прищурился… и понял, что ошибся. То, что он видел перед собой, было не вспышкой, но потоком серебристого света, проливающимся на тропу всего в каком-то десятке шагов впереди.       Его сердце забилось чаще. Было что загадочное в этом свете, что-то манящее. Словно бы далекий хор чистых голосов, зовущий его к себе.       Он подался вперед, потянулся к нему. Какая-то особенно длинная ветвь зацепила его плечо, порвав сорочку, но он не обратил на это никакого внимания. Все его мысли были сосредоточены на одном лишь сверкающем мареве, пробивающемся через переплетения растительности. И ничто иное в тот момент его не волновало.       Свет приближался. Рассыпаясь бесчисленными бликами, словно решетом, он вновь слепил мальчику глаза, однако в этот раз он не стал зажмуриваться. Хор далеких голосов обернулся шепотами, которые он уже отчетливо слышал у себя в голове. Они становились все громче, настойчивее, перекликали друг друга и взывали к самым потаенным уголкам его души. Выставив руку вперед, Павле совершил финальный рывок, раздвинул загораживающие свет ветви…       И тут время остановилось.       Он стоял в начале широкой аллеи, границ у которой не было, но высоченные деревья словно бы обрамляли ее с двух сторон большим полукругом. В основном это были березы. Густые кроны их чуть не врезались в низкие пышные облака молочного цвета, через которые вниз пробивалось то самое серебристое свечение. Свечение это мягкой вуалью затягивало все вокруг – небольшие ежевичные кусты, редкие россыпи полевых цветов, а еще – вымощенную гранитной брусчаткой дорожку, в начале которой и стоял сам Павел. Дорожка эта была прямой, в зазорах между камнями виднелся густой мох, в неровном свете аллеи словно покрытый инеем. А по бокам от нее вздымались мраморные статуи.       Статуи были величественные, гордые. Свет рассыпался на их белоснежных поверхностях, будто обволакивал их – и вокруг каждого изваяния сиял некий волшебный ореол, не позволяющий разглядеть детали. Однако же сами их позы, выражения лиц и вскинутые в выразительных жестах руки – у кого со скипетром, у кого с книгой, а у кого просто с протянутыми вдаль перстами, – указывали на то, что это были короли, ученые и великие мастера прошлого, запечатленные неизвестным скульптором на самом пике их славы.       Тишину вдруг нарушил металлический звон, мгновенно поглощенный дымкой окружающего пространства. Это Павел выронил меч из рук, и тот ударился о брусчатый камень. Сам он, впрочем, этого даже не заметил, застигнутый врасплох внезапным откровением. Из глаз его заструились слезы, картина перед ними размывалась и плыла, но на сердце почему-то становилось на удивление легко, словно бы рассыпались в прах связывающие его доселе оковы.       Медленным, торжественным шагом двинулся он вперед, держа голову прямо, не желая показывать слабину в этом священном месте. Вздымающиеся с двух сторон статуи словно бы провожали его внимательными взглядами. Каждая из них стояла на отдельном кубическом постаменте, высеченном из того же белого мрамора. На каждом постаменте можно было разглядеть изящные таблички с вырезанными на них письменами, повествующими видимо о тех Великих, пьедесталом для которых им выпала честь служить. Вот только написаны они были на столь древнем, утерянном языке, что вряд ли хоть кто-либо из живущих сумел бы их прочитать.       Порой, однако, это было вовсе необязательно. Спустя десяток шагов отрок остановился около двух соседних статуй и с трепетом обратил к ним свой взор.       Они одновременно были похожи и сильно отличались. Одна была высокой, другая низкой. Одна держала в руках подзорную трубу, словно желая заглянуть за горизонт, другая воздела вверх раскрытую длань, словно готовясь дать сигнал стоящим за ней шеренгам. На головах обоих были роскошные шляпы, подчеркивающие их императорское величество. Наполеон и Петр – оба имели приставку “Первый”. Их портреты и бюсты даже Павел видел бесчисленное множество раз в своей жизни.       По своей сути они были врагами. Хотя бы политически, пусть и жили в разные эпохи. Но здесь и сейчас они стояли рядом друг с другом, устремив повелительные взоры в одну сторону.       Затаив дыхание, Павел долго и пристально вглядывался в лица этих великих деятелей прошлого. Затем опустил глаза и поклонился. Повернулся. И тем же церемонным размеренным шагом двинулся далее.       Он шел, совершенно потеряв счет времени. Статуи по бокам от него медленно проплывали в подрагивающих нитях тумана. Постепенно они становились все древнее, старше. Павел понял это по их одеждам, но еще – по внешнему виду самих статуй.       Вот он прошел мимо степного воина, облаченного в пластинчатые доспехи, с остроконечным шлемом и длинной изогнутой саблей на поясе. Чуть поодаль от него на пьедестале возвышался глубокий старец: в простых одеждах, с дубовым посохом и гигантской книгой, которую он крепко прижимал к груди свободной рукой. Эти статуи, как и прошлые, были величественными, непоколебимыми, однако густой мох уже начал окутывать их подножия.       Спустя время на статуях стали появляться сколы и трещины, а у некоторых из них даже полностью отсутствовали те или иные детали. Он проходил мимо изваяний прекрасных дам и благородных мужей с утерянными руками или обрушившимся подолом, которые, впрочем, не валялись здесь же рядом, словно бы таинственный садовник заботливо собрал осыпавшиеся фрагменты. В этих скульптурах отчетливо чувствовался античный дух, присущий, например, Риму и Древней Греции. Павел сам не до конца понимал, откуда ему это известно, но осознание сей истины неуловимым образом заставляло вибрировать самые потаенные фибры его души.       Он продолжал идти, продолжал вглядываться в возвышающиеся по сторонам фигуры. Теперь они были уже почти целиком разрушены, в них с большим трудом угадывались человеческие очертания. Рушились и сами постаменты – осыпались их уголки, надписи на лицевых сторонах давно затерлись. А в иных случаях некогда прекрасные изваяния теперь представляли собой лишь груду камней.       Со временем таковых становилось все больше. Сердце у Павла разрывалось при виде подобной картины. Он боялся, что скоро они и вовсе кончатся. Что по бокам от него скоро будет пустыня, что не встретит он боле уж ни единой скульптуры, вздымающейся перед ним во всем сиянии. Даже вымощенная дорожка теряла свою брусчатку, уступая место дикой растительности. В отчаянии он вгляделся вдаль… И дрогнул.       Бросился вперед. Сердце стучало, дыхание сбивалось с ровного ритма. Однако цель его была уже близко – по-настоящему запыхаться он так и не успел.       Вот он остановился у очередного изваяния. Гигантского изваяния. Задрал голову, пытаясь обозреть его целиком. И до сих пор не мог поверить в то, что видел.       Это был не человек. Вернее – не совсем человек. Взгляд его был грозен, но в то же время прямо таки сквозил мудростью прожитых лет. Торс был могуч – каждая рука толщиной с тело Павла… Однако еще более могучим было тело коня, из которого оно вырастало – настоящего, с четырьмя ногами, оканчивающимися копытами, и оттого статуя эта и была такой гигантской.       Кентавр! Персонаж из древних, кажется, греческих мифов! Голова у Павла пошла кругом. Ему пришлось даже опереться рукой о край постамента, чтобы не повалиться на землю.       “Как такое может быть?! Целый сад прекрасных фигур, старинный, судя по тому, что часть их уже успела обратиться в прах, оставлен кем-то на вершине холма, со стороны, казалось бы, совсем непримечательного. Я нахожусь здесь уже, наверное, более часа, а это место и не думает заканчиваться!”       Словно бы ища подтверждения своим домыслам, он посмотрел вперед, вдоль некогда вымощенной дорожки. Та, чуть извиваясь, убегала вдаль и там переваливала за край поднимающегося наверх небольшого склона, окруженного деревьями. Вот только это уже были совсем не те высоченные березы, которые он отметил в самом начале. Нет, это были какие-то неизвестные ему виды, сродни дубам, только со слишком уж ветвистыми кронами, уносящимися далеко вверх и там переплетающимися между собой. Внизу у них растительности, однако, почти и не было, а стволы их были столь могучи, что Павел не был уверен, смог бы он обхватить какой-нибудь хотя бы наполовину. Они тихо покачивались, словно бы перешептывались между собой на неведомом языке, хотя ветра не было. А еще…       Вдруг у Павла перехватило дыхание. Картина перед глазами качнулась, и от падения его спас лишь тот факт, что он по-прежнему опирался о постамент.       В глубине между деревьями, на самый короткий, едва заметный миг, мелькнул крохотный блик молочного света. Другой принял бы его за мираж, наваждение, но мальчик все понял сразу. Это была она! Вспышка! Сакральной тропой она привела его сюда, показала это место. И теперь звала его дальше, в самое средоточие тайны.       Ноги сами понесли его вперед. Прежде, чем он успел что-то осознать. Дымка тумана по бокам слегка подрагивала и словно бы уплотнялась за его спиной. Или это поднялся легкий ветер? Павел не понимал. Это было неважно. Он лишь стремился вперед, вдоль дорожки, брусчатка которой давно осталась позади. Сейчас под его ногами простиралась свежая молодая трава. И он словно летел по ней навстречу откровению.       Все ближе, ближе. Время вокруг него будто бы замедлялось, грозясь остановиться вовсе. Край склона неуловимо подрагивал, точно мираж, готовый раствориться в любое мгновение.       Павел никак не мог этого допустить. На протяжении всего пути он не отрывал от него взгляда и, казалось, даже не дышал. Когда же он наконец достиг его и заглянул за перевал… то не смог сдержать благоговейного вздоха.       Перед ним простиралась укромная низина, свободная от нитей тумана. Косые тени причудливым решетом пересекали ее лоно, могучие деревья ровным кругом вырастали на склонах по ее периметру. Ближе они подступать не осмеливались – эта вотчина принадлежала другой растительности – знакомой Павлу, но от того, однако, не менее загадочной.       Это были папоротники. Те же папоротники, что окружали его, когда он заблудился, с той же причудливой палитрой всевозможных цветов. Вот только были они гигантского размера – под стать окружающим деревьям, – никак не меньше пяти метров высотой, а то и еще больше.       “Лес в лесу…” – с восхищением подумал про себя мальчик. И от этой мысли по коже у него пробежали мурашки.       То тут, то там между папоротниками проглядывали мраморные статуи. Выдающиеся, как статуя кентавра, иначе их было бы совсем не разглядеть.       Вот, окруженная золотыми красками, вздымалась ощетинившаяся голова хищной птицы. Кажется, она на кого-то охотилась. За завесой растительности невозможно было разобрать, на кого именно, но жертва явно была немаленькой – никак не меньше слона. Чуть поодаль, окруженный пурпуром, будто ночным небом, вставал на дыбы единорог, гордо озирая окрестности. А еще дальше – Павел не был уверен в этом до конца – за поволокой огненных листьев скрывалась еще одна статуя. Саму ее было не разобрать, уж слишком высоко над землей располагались обволакивающие ее побеги. Однако над их поверхностью отчетливо проступало несколько пышных хвостов, направленных в разные стороны. С окружающей растительностью у них было много общего – как и листья папоротников они были широкими посередине, затем планомерно сужались и оканчивались заостренными кисточками.       “Наверное, там притаилось семейство лисиц”, – с восхищением подумал Павел.       Может, среди поднимающихся вверх гигантских побегов где-то скрывались и другие скульптуры. Почти наверняка – их было просто-напросто не видно. Однако отрок даже не пытался их отыскать. Ибо его внимание уже целиком поглотило иное.       Дорожка. Дорожка, что привела его сюда, убегала теперь вниз по склону и ныряла внутрь леса папоротников. И в том месте, где они встречались, стена растительности расступалась, образуя небольшой коридор. Ширина его была как раз впору для того, чтобы по нему мог пройти юноша его возраста.       Конечно, вспышка тоже была там. Как всегда, мелькнула на миг, и тут же исчезла в густых зарослях.       Павел лишь слабо улыбнулся. Затем медленно спустился вниз, ведомый провидением. Стена растительности мерно покачивалась перед ним, точно наблюдала, какой же действо предпримет представший перед ней путник. Он не заставил себя долго ждать. Расправив плечи, гордо шагнул вперед, в пространство живого коридора. И листья растительности с большой охотой приняли его.       Сей же миг в округе что-то переменилось. Наверху поднялся ветер, и столько энергии и жизни было в его порывах, будто он только и ждал, чтобы сорваться с места. Подняв глаза, Павел увидел, как неподвижные доселе облака начинают свое движение… в обратном направлении. Листья папоротников встрепенулись, словно обретя наконец долгожданную свободу, и с благодарностью потянулись проходившему мимо них отроку.       Он словно бы попал в совершенно иной мир. Разноцветные кисточки развесистых листьев мягко касались его, ничуть, однако, не задерживая, будто делились с ним небольшой частичкой себя, после чего смиренно отступали. За их переплетениями ему чудились удивительные сменяющие друг друга образы, которые, точно сны, исчезали, стоило только попробовать на них сфокусироваться. Однако все они были связаны с глубоким прошлым – он видел первые цивилизации, первые человеческие поселения и первых людей. Первую жизнь. Первый лес. Первое дерево. Откуда ему было известно, что они были именно первыми? Он не знал. Но был уверен в этом абсолютно, совершенно, всеми ниточками своей души. И от осознания сей истины из глаз его вновь заструились слезы.       В какой-то момент ветер затих, сменившись легким дуновением. Павел ощутил его на лице мягким бризом. И понял, что его путь близится к завершению.       Это произошло внезапно, но не неожиданно. Нежно-белые, пастельных тонов листья расступились, и он вышел на крохотный пятачок свободного пространства. Это была даже не полянка. Это было неважно. Здесь, в этом месте, из земли поднималась одинокая Статуя.       Округа замерла, стоило только Павлу увидеть ее. Замер и он сам – настолько она была необычной. И прекрасной. И…       Это была статуя молодой девушки. Изящной и нежной. Чарующей и доброй. И живой. Нет, она не была создана из плоти и крови, но из сплетения лоз и юных побегов. У нее не было постамента – она в нем не нуждалась. Вместо этого босыми ногами стояла она на голой земле, и бесчисленные плеяды диких цветов укрывали ее щиколотки. Вся растительность, что была в этом лесу, словно бы тянулась к ней, или же наоборот – исходила от нее, но безусловно была с нею связана; а она – аки мать – была связана с ними, наполняла их жизненной силой, взращивала их, не обойдя вниманием ни единый росток. Она была легкой и воздушной. Лепестки роз заменяли ей тонкое платьице. Одну руку она простирала над землей, а другую протянула к небесам, словно бы связывая их воедино. Ласковая улыбка сияла на ее нежном молочном лике. А взор ее утренних звездочек-глаз, казалось, был устремлен прямо на Павла.       Отрок даже не дышал. Настолько глубоким было его потрясение. Он бы наверное так и остался стоять здесь до скончания веков, сам превратился бы в статую, отдавая целиком самое себя этому месту, как вдруг над плечом Волшебной Дивы промелькнуло движение.       Сначала показались маленькие ушки-кисточки. Затем – острая мордочка с крохотным черным носиком. Затем – белоснежное тельце оканчивающиеся пышным хвостом. Вдруг стремительно, точно вспышка, зверек юркнул вверх по вытянутой к небу руке Изящной Дивы, грациозно расположился на ее ладони и также устремил на мальчика взгляд глубоких, исполненных мудростью серых глаз.       Резвый ветер коротко свистнул в вышине. Одинокий лист слабо колыхнулся в закрывающих небо кронах деревьев. И золотой луч, впервые видимый Павлом за последнюю неделю, озарил и без того светлый лик шустрого бельчонка.       Воздух единым порывом наконец покинул его легкие. Он судорожно задышал, стараясь прийти в себя. Реальность вокруг него начала словно бы расплываться, медленно отступать. Но он точно знал, что ему теперь должно делать.       – Спасибо… – только и смог вымолвить он дрожащим голосом. – Спасибо вам… За все.       У него больше не было сомнений, в какой стороне лежит его дом. Ему это просто было известно. Известно и все тут. На ватных ногах он пересек раскачивающийся пятачок света, прошел через сонмы гигантских папоротников и взобрался по краю пологого склона. Бесчисленные вереницы троп простирались перед ним. Он выбирал из них только нужные. Деревья что-то тихо шептали, когда он проходил мимо. Прохладный ветерок задорно резвился, сопровождая его на всем пути. Журчание ручейков время от времени доносилось то с одной, то с другой стороны; укромные полянки то и дело открывались его взору, искрясь великолепием.       Природа расцветала на глазах, словно бы пробуждаясь от долгого сна. Щебет птиц доносился со всех сторон, взбудораженные шорохи наполняли подлесок и пространства между деревьями. Кажется, раньше их не было? Павел не помнил. Однако звуки эти теперь оборачивались сладким медом для его ушей.       Впереди вскоре забрезжил свет и еще через какое-то время он вышел на склон холма, почти в то же место, где они не так давно поднимались с дедом. Погода была… чудесная. Сплошная пелена облаков расступилась, явив за собой насыщенное синевой небо. Лишь отдельные их группки тут и там выделялись на его фоне, точно выпущенные на пастбища овцы. Высокое солнце наполняло округу золотыми лучами, заливало ими луга и поля и словно бы заставляло их самих сиять изнутри каким-то собственным светом. Деревья и рощицы потряхивали кронами, словно бы наслаждаясь долгожданными потоками тепла. Полевые цветы, отсюда казавшиеся крапинками, мерцали и переливались мириадами бликов. А в высокой траве, полукругом обступившей подножия холма, вольный ветер рисовал невероятной красоты узоры.       На долю секунды отрок прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом. Глубоко вдохнул чистый прохладный воздух. И припустил с холма так, что на каждом шагу мог споткнуться и кубарем покатиться вниз.       Этого, однако, не произошло. Ни единая ветка не притаилась на его пути, ни один корень не зацепил его ногу. Сбежав с холма он не остановился, а продолжил продираться уже сквозь поле высокой травы. Это давалось ему куда труднее, но отрок словно не замечал усталости, к тому же узенькая дорожка с примятыми зарослями, по которой они шли с утра, значительно облегчала его продвижение.       Очень скоро он достиг проселочной дороги. Выскочил на нее, наскоро перевел дух. И устремился далее.       Он бежал и бежал, нисколько не заботясь о сохранности своих башмаков. Время от времени переходил на шаг, восстанавливая дыхание, после чего продолжал бежать. Все это время он безудержно смеялся. И каждый кустик, каждая былинка по краям дороги словно бы смеялись вместе с ним.       Вот мимо проплыла одинокая церквушка, белые стены которой прямо таки блистали в ярких лучах поднимающегося солнца. Чуть погодя показался и сворот к деревне. Несколько крестьян шли по дороге и весело болтали между собой, направляясь видимо в лес на промысел. Завидев Павла, они встревожились, начали было что-то ему кричать, но он лишь взмахнул рукой в приветственном жесте и понесся далее. Его дела не терпели отлагательств.       Несколько верениц кустов и скрывающихся за ними пашен. Несколько бескрайних полей, обрамленных вдалеке осенним лесом. Юркая речка и переброшенный через нее деревянный мостик. И вот уже Павел взбегал вверх по склону холма, на котором, желанная, как никогда, располагалась его родовая усадьба.       Он буквально влетел в приоткрытые ворота и разгоряченный остановился посередине двора. Пожалуй, вид у него был тот еще, потому что развешивающая рядом белье София тихо ойкнула и, прикрыв рот рукой, поспешила ему навстречу. Отрок, однако, ее опередил:       – Доброе утро!.. Скажите, пожалуйста, мсье Пьер еще здесь?       Он говорил с придыханием, но слова его так и искрились энергией. Это, похоже, несколько озадачило молодую горничную.       – Доброе, доброе… Скажите на милость, где же вы так… – она на миг умолкла, еще раз оглядев его с ног до головы. Потом вдруг смягчилась, безуспешно стараясь спрятать улыбку. – Хотя, впрочем, неважно. Да, ваш учитель тут. Я слышала, сегодня он отказался от поездки в город.       – Спасибо! – выдохнул Павел и стремглав бросился к парадной двери, оставив Софию с недоуменным выражением на лице.       Ввалившись внутрь, он тотчас же устремился к лестнице, поднялся на второй этаж и… Чуть с размаху не влетел в выходящего из-за угла Александра Грачева.       Пухлый учитель выставил руки вперед, готовясь в случае чего поймать мальчика. Глаза его, однако, тут же забегали по сторонам – он явно чувствовал себя неловко.       – Д-доброе утро, Павел Алексеевич!.. Не ожидал встретить вас в такую рань… Как вы себя чувствуете?       Отроку, впрочем, было не до смущения:       – Здравствуйте, Александр Олегович! – он церемонно поклонился. – Простите меня, пожалуйста, за ту выходку, что я учудил в начале этой недели. Я тогда, видимо, слегка приболел, но сейчас уже ощущаю себя гораздо лучше! Обещаю вам, такого больше не повторится!       – Ах, вот оно что… – учитель явно расслабился, хоть и оставался настороже. – Славно, славно… Вы меня тоже простите, юноша. В тот раз я на вас несколько надавил… Я тоже обещаю, что впредь подобного не будет!       Павел энергично кивнул и широко улыбнулся.       – Вы случайно не знаете, мсье Пьер у себя?       – Да… да, мы сегодня решили остаться в имении. Нужно привести в порядок кое-какие дела… – тут он шагнул в сторону и сделал Павлу пригласительный жест рукой. – Прошу!       Отрок ответил ему жестом не менее изящным, после чего шмыгнул мимо и в несколько шагов достиг двери в кабинет Пьера Ле Доминьона. Глубоко вздохнул, пригладил непослушные волосы. И постучался.       – Войдите, – раздался из-за двери высокий мужской голос.       Павел решительно толкнул дверь и начал прямо с порога:       – Доброе утро, мсье Пьер! Прошу, научите меня истории!       Расположившийся спиной к окну за широким столом учитель вопросительно посмотрел на него поверх очков.       – Здравствуйте, молодой человек. Прошу прощения, но ведь именно это я и пытаюсь сделать на протяжении последних нескольких лет. Весьма безуспешно, должен признать.       Отрок слегка потупился.       – Да, конечно, простите. Я имею ввиду, не могли бы мы уделять ей немного больше времени?..       – Ну, раз вы настаиваете… – стройный мужчина что-то быстро прикинул в уме, – следующий урок истории у нас должен был быть в пятницу. Думаю, можем перенести на среду…       – А как насчет прямо сейчас?! – неожиданно для себя самого выпалил Павел.       – Сейчас?.. Ох, Павел Алексеевич. Понимаете, у меня тут есть некоторые дела…       – Полно вам, мсье Пьер, – раздался вдруг позади глубокий мужской голос. – Вы же видите, мальчик прямо таки рвется к знаниям. Разумеется, все внеплановые дополнительные занятия я вам компенсирую.       Павел повернулся и прямо таки оторопел: в дверях уже успела собраться вся его семья – отец, мать, брат, сестра и… дед. Завидев последнего, он вконец растерялся. Уже начал было придумывать слова извинения и даже начал открывать рот, но Петр Вениаминович, видно поняв его намерения, пару раз быстро ему моргнул, приложил палец к губам и сделал успокаивающий жест рукой. Все это время он широко улыбался.       Павел закрыл рот. Сейчас его святым долгом было подчиниться воле дедушки.       – Ну так как, мсье Пьер? – продолжал отец Павла. – Окажете мне услугу?       – Раз уж вы лично просите, Алексей Петрович, – расслабившись произнес учитель, – никак не смею отказывать.       Все в комнате и за ее пределами с облегчением выдохнули. Петр Вениаминович даже театрально вытер рукой пот со лба, а затем произнес:       – Ох, славно, как же славно! Ну, теперь-то я уж точно могу отправляться в путь с чистой совестью!       – Дедушка, позвольте вас проводить! – сей же миг встревоженно воскликнул Павел.       – Ни в коем случае! – Петр Вениаминович строго погрозил ему пальцем. – Не забыл еще, у тебя прямо сейчас начинается важный урок. Возможно, самый важный! Я вернусь через какое-то время. И тогда ты мне расскажешь все, чему научился. Договорились?       – Да, дедушка, – только и оставалось ответить мальчику.       Они кивнули друг другу, после чего Алексей Петрович и Петр Вениаминович первыми спустились вниз по лестнице. За ними последовала Анастасия, одарив напоследок игривым взглядом младшего брата. Андрей перед уходом ухмыльнулся и поднял на голове невидимую шляпу очень, между прочим, отточенным жестом. Последней около порога кабинета Пьера Ле Доминьона осталась его мать – Татьяна Михайловна. Она еще несколько мгновений смотрела на сына нежным любящим взглядом, после чего послала ему воздушный поцелуй и мягко закрыла дверь. Павел, внезапно покрасневший с головы до пят, не сразу повернулся обратно к учителю.       – Итак, Павел Алексеевич, – размеренно проговорил статный мужчина, – я вижу, вас интересует что-то вполне конкретное. Позвольте спросить, что же именно?       У него уже давно был заготовлен ответ на этот вопрос.       – Мсье Пьер, скажите, как появились первые люди?       – Как появились люди?.. Да, эту тему мы с вами, кажется, еще не затрагивали. Я хотел дать ее вам несколько позже, после изучения актуальной истории… Что-ж, думаю, мы вполне можем несколько изменить наши планы. Берите перо и чернила, записывайте… Простите, что с вами?!       Пьер Ле Доминьон осекся, завидев страдальческую мину на лице Павла. Потом неожиданно запрокинул голову и от души рассмеялся.       – Ах, да, я уже и забыл, как вас утомляют все эти скучные канцелярские принадлежности. Хорошо, мы попробуем несколько иной подход к обучению… Писать нам, к сожалению, все равно придется, но, скажем, мы будем это делать реже и… не сегодня. Что скажете?       Отрок энергично закивал.       – Отлично, значит сейчас у нас будет вводная лекция. Итак… – он повернулся к окну, задумчиво почесывая подбородок. – Современные ученые полагают, что первые люди вышли из Африки примерно триста тысяч лет назад. Наш вид называется “Homo sapiens”, что переводится с латыни, как “Человек разумный”. Не так давно, однако, на территории Германского союза открыли смежный вид наших далеких предков. Кажется, их назвали как-то созвучно с “Неанденталиус” или что-то вроде того. Окончательные научные результаты еще не опубликованы, но вы представляете, оказывается…       Павел слушал учителя, с жадностью впитывая каждое слово, а в голове его один за другим мелькали различные образы. Порой они совпадали с тем, что говорил учитель, порой же – кардинально отличались. По мере рассказа, однако, они дополнялись все новыми и новыми элементами, раскрашивались яркими красками. Подобно тому, как Андрей собирал на заднем дворе свое инновационное устройство полива. Как Настя штрих за штрихом творила новые картины. Как отец совершенствовал и достраивал родовое имение, как мать, искренне любящая мужа и детей, поддерживала всякое их начинание. Целый мир его теперь обрел фундамент, крепкую опору, на которой можно было твердо стоять обеими ногами. И которую, как его дед вел бесчисленные заметки о самых далеких уголках отчего края, можно было продолжать развивать, деталь за деталью, закладывая основу для будущих откровений.