Клянусь любить, но клятву ль проще выдумать нельзя ли?

А, господин судья и бог,

Что дал мне жизнь, отняв порок?

И я любить не обещаю,

Что обещал — могу забыть.

И каждый день который помнил

Я жизнь не жил, я убивал.

И хоть сердце моё, пусть сгорит изнутри,

Я жить обещал, умирая вдали

От родной и братской руки.

—А ты знал, что Люцифер всегда смотрит, не отводя глаз? —А к чему ты говоришь мне это? — тёмный силуэт обнажал клыки, разрывая следующую жертву повстанцев. —А разве ты — не дьявол в собственном обличии? — мальчик вопрошал, глядя в глаза самой тьмы — в свои глаза, смотря, как кровь стекает по своим же рукам. —Поверь мне — когда ты встретишься с ним, ты поймёшь это. Ты сам себе Люцифер — а я лишь отражение твоих желаний. Оба, кто находились в комнате, с ужасающим синхронным движением взмахнули рукой, отгоняя надоевшую муху. И когда-то это могло ужасать. Жертва, кричавшая, вопившая и до этого, не умерщвленная до казни, вновь закричала, столь адски пронзительно, что, пока демон поедал часть её туловища, вой не прекращался. Суставы, испачканные в крови, кости, что ломались с каждым новым чавкающим укусом, хрящи, что случайно упали на пол. Он погружает пальцы в плоть, разрывая нежную кожу, и кровь, под зверским давлением на кожу, словно закупоривает рану, и от проворачивает острые когти, выдёргивая их. И мальчик столь заинтересованно смотрит на это истязание, не открывая глаз от струек багровой жидкости, Крик прекратился — демон оторвал жертве голову, и пока за вырванной головой тянулись сосуды и вены, куски мяса, что-то противное. Демон вырвал сердце, вновь погружая пальцы-веревки в грудь безликой жертвы, что всё ещё бьётся в последней агонии, и шарит в груди, так, что органы вываливаются, а дыра становится шире. Наконец от делает чуть заметное движение, и достаёт орган, обливающийся кровью, предлагая отведать его мальчику. И он с радостью принял его, разрезая ещё бьющийся, отчаянно, в пустую орган пополам и насаживая кусочек на вилку. —Ты всё грязнее, моё милое искажение.

***

—Мелл, мел, очнись, пожалуйста, Мелл! — Тодд тряс брата, заливаясь слезами, крича шёпотом. Он метался по кровати, говоря с кем-то на неизвестном языке. Страх окутывал подростка с дикой силой, и в нём словно разгорался пожар, что жёг его изнутри. —Мелл, пожалуйста, пожалуйста! — Тодд упал на пол, откинутый рукой брата с необычайной силою. Он еле нашёл силы встать, прислоняясь к шкафу. Это продолжалось каждую ночь с того злополучного дня. —Господи, да когда же это прекратится, брат, мой милый, мой дорогой брат. Мальчик открыл глаза. Сознание вело, а картинки сна расплывались в разные стороны, но почему-то в этот раз тошнило сильнее обычного. Он снова прикрыл их, морщась от яркого света. Он попытался ухватить уплывающую мысль, но тщетно: Мелл окончательно потерялся. —Братец? Ты очнулся? — Тодд выглядел напуганным до дрожжи в коленях. —Ну, предположим. — он недовольно растягивал гласные, всем своим видом показывая, что не в настроении. С самого утра. —У нас… занятия скоро, поднимайся. — Голос вдруг стал жёстче, и Мелл закусил губы, продавливая их до крови, которая выступила алой каплей на губах. Он недовольно встал, тяжело поднимая голову. Всё же что-то не давало ему забрать мысль и осмыслить её. Тем временем, Тодд вышел из покоев, явно ожидая брата, и очаровательно пристукивал ножкой по полу. —Мама, он опять. Это очень странно, и когда отец погиб… —Помолчи. Тебе семнадцать: язык… Мелл, уже одетый, выглянул из покоев. —Интересно, как скоро мы соизволим отсюда уйти, а, мама? Тодд благодарно взглянул на брата. Спасибо, милый брат.

***

—Предложение есть функция истинности элементарных предложений. Элементарное предложение — функция истинности самого себя. — Пожилой старик глубокомысленно замолчал, тут же широко раскрывая глаза. Его слова не произвели совершенно никакого эффекта. —Мы изучили это несколько лет назад. — Тодд нахмурил брови. —И всё подобное — тоже. — он сощурил глаза, склоняя голову набок. —Ваша матушка не сообщала мне подробности вашей учёбы. И я сам… —Мы с братом, наверно, не хотим дальше продолжать занятие: два часа… мы потратили в пропасть. Можете быть свободны, мама рассчитает вас. Мелл глянул на брата долгим, протяжным взором. Он всегда знал, что они равны, но отчаянно не хотел признавать.

***

—Что же. Если вы оба считаете, что учёба вам более не пригодна и вы знаете достаточно… Не подойдёт ли вам выход в мир? Джаред был бы крайне рад. Парни посмотрели на друг друга. И от внимательных глаз и покусанных губ не укрылись тёмные, как смоль, зрачки. На следующей недели давали пышный светский бал. Приглашена многая общественность: София с детьми получила торжественное приглашение. всё сияло блеском, напыщенностью и волшебством предстоящего вечера. новых для света юношей сразу окружили молодые кокетки, пленяясь очарованием карих глаз. Что верно, то истина: влюбишься в медовые — отпустить не сможешь. —София, вы прекрасны. Мы долго ждали вашего появления в больших играх. —Спасибо, Джейсон. Стало быть, затворничество мне не совершенно не к лицу. —Матушка! Да я за ваши глаза... Мир сожгу! - Мелл, будучи в горячности, радостно бросил слова. —Я и не сомневалась, милый. Тодд, Джейсон хотел бы поговорить с вами, будь добр, подойди ближе: ткань сюртука не спасёт тебя от взглядов прелестных дам. —Вам бы пошёл чин лейтенанта, Мелл. Как мне сведуется, вы весьма хорошо манипулируете людьми. — Блондин склонил голову, опираясь на руку в небрежном жесте, словно показывая своё превосходство. —Возможно, полковник. Я не смею… —Бросьте. Ваш отец многим обязан системе, а я многим обязан вашему отцу. Он так трагично погиб, защищая Софию, что я обязан отдать ему служебный долг. Юноша склонился в поклоне, пока Тодд с ненавистью поглядывал на обоих. Место и лавры — и опять не ему. Наверно, милый брат точно не хотел этого… беседа продолжалась, а Тодд стоял в тени слепого обожания, не видимый никем, кроме собственного брата. Бокал вина хрустнул в руках, и по рукам потекли алые струи белого вина.

***

—Обещай мне! — голос громом разнёсся под куполом пустой церкви. — Обещай мне перед лицом Господа, что мы перевернём этот мир! Ты будешь очарователен в своём грехе, милый брат! —Благодаря системе ты достиг таких высот, Мелл! Опомнись, пока не поздно, очнись! — к горлу мгновенно был приставлен клинок. —Обещай мне… Моё милое отражение, обещай мне! Клянись мне на алтаре, жалкое, моё лучшее подобие! — он шептал слова в бреду, тряся того за плечи, но не убирая клинок. Мужчину колотила дрожь, и он всё более впадал в безумие. —Ты хочешь невозможного. Ты возжелал весь мир у твоих ног. —И он будет, братец. Лишь скажи мне, лишь клянись мне в святой нерушимой верности, и я встречу своего дьявола. —Перед лицом Господа, ты кричишь о дьяволе! — он отшатнулся в страхе, и рука с клинком, будто пьяного блуда, слетела с его горла. — Убирайся из нашей жизни! Убирайся! —Я стану самой тьмой… — мужчина опускался на колени, смотря на свои руки, не замечая того, кто в священном трепете и страхе убегал, пресмыкаясь перед злом. По кистям и пальцам сбегали алые струи невинной крови.

И началась междоусобная война.