12. Новая страница

Подземный город.

Каким он был в моем представлении?

Темное, грязное и тесное место. Его освещают тусклые лампы и факелы, отбрасывающие на стены мерцающие тени. В воздухе витает запах нечистот и гниющего мусора. Земля вечно покрыта скользкой грязью, словно здесь могут идти дожди. Вдыхая пыльный, слегка затхлый воздух, по коже пробегает обязательно холодок безнадеги. В узких извилистых переулках стоят разваливающиеся здания и полуразрушенные дома. Они примыкают друг к другу, тесные и бессистемные; все это соседствуют друг с другом, не имея четкой цели или плана. Толстый слой пыли поглощает большинство поверхностей, создавая впечатление, что этот город был заброшен на протяжении веков. Но нет, в нем слишком много еще людей, борющихся за шанс жить каждую секунду своего дыхания. Народ, обитающий здесь, бедный, болезненный и несчастный, а их улицы кишат крысами и другими паразитами, усугубляющими положение. Единственный выход — длинные темные туннели, ведущие на поверхность. Но кто и может пройти по ним, чтобы оказаться под солнцем, так это те, у кого есть деньги. А их нет ни у кого. Подземный город — это тюрьма нищеты, из которой нет выхода. И самое страшное, что люди прекрасно осознают, что застряли в бесконечном круге страданий, без надежды на будущее. Навсегда.

Кап-кап-кап…

Ритмичный звук, вдруг застучавший по крыше штаба, вытянул меня из прострации. Я вздрогнула, приходя в себя, выдергивая почти за шкирку утомленное сознание из круговорота невеселых мыслей, приводящих к одному: мне придется посетить это место рано или поздно. Оставленное, пусть и после зачеркнутое, послание от Ильзы определенно несло смысл. Только какой? Я опустила взгляд на раскрытый блокнот перед собой, где уже виднелись расплывшиеся и набухшие пятна от начинающегося дождя, и уставилась в элдийскую письменность.

Подземный город.

Почему она написала слова и после зачеркнула их? Или заставила меня, ту крохотную часть моего сознания, обитающего в ее теле, зачеркнуть это словосочетание. Потерев виски пальцами, помассировав их круговыми движениями, пришла к выводу, что проблем становилось все больше и больше. И мыслей тоже. Мне требовалось все как-то проанализировать, собрать воедино и где-то записать, чтобы через время вернуться к этим размышлениям. Поэтому я перевела дыхание, когда в животе что-то сжалось, скрутилось в узел от идеи, и достала карандаш из внутреннего кармана. Перелистнув записную книжку Ильзы в самое начало и под первой датой, оставленной разведчицей три года назад, написала короткое «26.04.850г»; а после распахнула корешок на первом чистом листе после записей Лангнер, вписывая «Дневник Дианы» размашистым подчерком поперек узкого листа. Выпустив воздух из легких упругим и долгим «Фух!», я смахнула каплю дождя, повисшую на реснице. Сегодня запишу все, что помню о каноне манги, стараясь вспомнить примерные даты, а после законспектирую добытую информацию о нынешнем мире и людях. Еще немного и заведу дела на каждого человека, клянусь… Мелкий моросящий дождь начал задувать в лицо, когда наверху поднялся ветер, и я встала с парапета крыши, пряча письменные принадлежности в знакомые места — по карманам форменного жакета. Поджав губы, я стояла на краю, обняв себя руками, впервые так остро ощущая нужду в простом человеческом тепле рядом, поддерживающем слове. Мне не хватало родителей, не хватало моих друзей. Не хватало… чего-то… или кого-то. Мой взгляд скользил по виду города с высоты каменного строения, базы разведчиков, поглощая каждый звук и движение Троста, молча поражаясь тому, как жили люди под нависающей, как Дамоклов меч, угрозой в виде Титанов, бродящих всего через какую-то стену. Они и правда… жили. Они казались вполне счастливыми, совершенно неосведомленные в том, что через какие-то месяц-два и на их дом будет совершенно нападение, оставшиеся в истории, как первый данный людьми отпор Титанам. И кровь из носу, но я обязана к этому времени быть способной, чтобы помочь, уберечь, принести пользу Разведкорпусу и этому миру. Чем дольше мои глаза безотрывно вглядывались в улицы города, словно безнравственно подглядывая за жителями, опускался медленно вечер. Пленительный, влажный из-за мороси, вязкий, с манящей темнотой. Спасительной темнотой. Я не думала ни о чем. Старалась не думать. Прошедший день отобрал опять пару сотен тысяч нервных клеток, и я даже не ходила на обед, отправившись бродить сразу после малоприятной беседы с Ханджи и капитаном. Чем все у нас там закончилось? Что ж, как обычно, стабильным ничем и шатким нейтралитетом с намеком на агрессивное недоверие. Оправдав мою неспособность прочесть самостоятельно словосочетание простыми нервами, моя голова в тот момент так разболелась, что Зоэ просто отослала меня восвояси, не дав Аккерману продолжить допрос, окончившийся на холодно-резком: «Кто ты такая?» — Честно, я уже и сама не знаю, кто я, — вздохнула, задержав в легких прохладный воздух и прикрыв на мгновения веки. Ильза Лангнер с Парадиса, вернувшаяся к жизни разведчица, или Диана Ларина из Москвы, студентка университета МВД и будущий следователь? Чью роль играть? Как мне уместить эти две личности внутри и не убить одну из них, если учитывать, что во мне где-то дремлет настоящая Ильза? И ведь показать свою настоящую личину я не имею права. Только не сейчас. «А когда?» — громыхнуло набатом в затылке, и я зашипела, болезненно потерев сырой затылок кончиками пальцев, зная, как даже прикосновение может усилить эту боль. Когда — не знаю. Сейчас, когда ко мне и так доверия нет, и мой идиотски-странный рассказ на грани бреда окончательно подтвердит догадки разведчиков, что я повредилась умом; или после, когда люди начнут мне верить, а я разобью их веру признанием, мол, простите, но я не Ильза и вообще я вас всех уже знала до первой встречи. Но ведь, если так рассудить, то взаимодействую я с народом так, как взаимодействовала бы в своем теле, разве что приходится подыгрывать ввиду смены своей деятельности со следователя на разведчицу. Особых различий нет. Проблема заключается лишь в одном: я не могу рассказать о будущем без последствий для хода истории. Я даже не знаю кому могу доверить такую информацию без страха быть высмеянной, клейменной сумасшедшей и вынесенной на всеобщее обозрение. Кто держит язык за зубами? Разве кто-то решится допустить потенциальную возможность правды в моих словах, решится помогать мне аккуратно менять события? Покажите этого отчаянного безумца мне, и я его… — Лангнер, в штаб, живо! Задушу… Явился не запылился. И нашел же, зараза… Мои руки, обвитые вокруг себя, устало легли по швам. Но я не сделала ни шагу от пропасти крыши. — Предвосхищая твой бубнеж, — продолжил безэмоционально Леви, — крыша была номером один в моем списке, где искать тебя, учитывая твою нездоровую тягу в самоумерщвлению. Теперь у меня еще клеймо суицидницы добавилось ко всему прочему. Расту… Мои губы приоткрылись, когда мне хотелось задать вопрос, для чего он искал меня, но с языка не сорвалось ни звука. В горлу внезапно подкатил ком слез, сотканных из изнурения собственными терзаниями, загнанностью в угол и неизвестностью. Я сцепила зубы до боли в челюстях и опустила голову, скрывшись за пеленой коротких волос, уставившись в подножие штаба под ногами. — Лангнер… — раздалось предостерегающее, будто я и правда собралась прыгать с крыши этой четырехэтажки, а позади приблизился звук шагов. Даже вряд ли насмерть разобьюсь… Когда перед взором пролетела капля, я не сразу осознала, что это был не продолжающийся дождь, а моя слеза, скатившаяся с внутреннего уголка глаз. Неверующе провела по коже, ощутив влагу, и я с удивлением уставилась на соленую жидкость на кончиках указательного и среднего пальцев. — Не вздумай, дура… Не ожидавшая рывка с края парапета, я тихо вскрикнула, когда перед взглядом все закружилось от секундного ощущения свободного полета. Пятьдесят сантиметров высоты ощутились десятками метров. Над городом проревел гром одновременно с тем, как мое тело врезалось в мужское, почти сбивая капитана с ног, но выбивая дух из меня. Пальцы на запястье сжались, прямо поверх заживающих старых синяков от такой же хватки. Я нестерпимо зашипела, пытаясь выдернуть руку. — Дура, — раздалось еще раз, уже более тише и нетвердо. Оборонительно. Взгляд Аккермана упал на полузажившие кровоподтеки, оставленные же ими следы насилия, следы его недоверия и опасений. Его пальцы расцепились, на секунду задержав свою ладонь на тыльной стороне моей, рассматривая фиолетово-зеленые гематомы. — Сами!.. — рефлекторно на оскорбление ощетинилась я, тут же спохватившись за свое слово. — Простите, капитан… Удар грома повторился, увеличивая скорость падающих капель, их размер и ритмичность темпа столкновения с крышей штаба. Мои глаза встретились с его в который раз за этот день с одним и тем же выражением немой борьбы, и тяжесть серо-голубого взора легла на меня грузом предупреждения. — Следи за языком, — ответил он, и тон голоса был слишком спокойным. Я только кивнула на совет, в очередной раз напомнив себе о субординации. Нельзя, Ларина. Нельзя! Ты не с друзьями, ты даже не в своем рабочем коллективе, а в чертовой армии, где за неправильно подобранное слово и на эшафот можно отправиться. — Я не собиралась прыгать, сэр, — только и произнесла я, убирая с лица прилипшие пряди, когда весенняя морось стала перерастать в весенний ливень, и от стучащих по металлу ограждений крыши почти заложило перепонки. Я накрыла рукой карман с блокнотом, защищая от влаги, и двинулась к выходу с крыши. — Тебя кто-то покусал? — прилетело мне в спину. — Какого хрена ты такая формально-вежливая стала, Лангнер? Мой вздох растворился в стуке дождя, и я остановилась перед дверью. — Потому что у всего есть предел, даже у моей наглости, тупости и беспечности, — тихо ответила я, сжав пальцы на дверной ручке и посмотрев на него через плечо. — Во сколько сегодняшняя тренировка, капитан? — После ужина во дворе, — процедил мужчина, подозрительно прищурившись и отвернувшись на мгновение от задувшей порции дождя. — В двойном размере из-за пропущенной утром. — А если дождь не прекратится? — запрокинув голову к темному небу, низко висящему над головами, я задала вполне резонный вопрос, уже зная ответ. — Значит, будем под дождем заниматься, — твердо отчеканил Аккерман. — Хорошо, сэр, — пожала плечами и дернула дверь на себя, замерев на половине действия. — А вы… Вас Ханджи попросила найти меня? — Да, — прилетело незамедлительное. Больше тем для разговора не было, и я скрылась в штабе, оставляя капитана под падающими каплями усиливающегося дождя.

•━──────≪✷≫──────━•

Через пару часов безотрывной писанины, высунувшись в окно в своей комнате, я окунулась в редкий туман, висящий в воздухе. Дождь моросил, словно рой крошечных комариков, резко меняющих направление, повинуясь потокам воздуха. Подперев окно пустым цветочным горшком, стоящим на подоконнике, я позволила помещению немного проветриться. Постель подо мной смялась, когда я упала на нее навзничь, заложив руки под голову. Если быть честной и откровенной, хотя бы с самой собой, то в такую погоду я бы и носа не сунула за пределы здания. Но Аккерман… Я не могу отлынивать от тренировок из-за лени, которая нападала на меня в такую погоду всю мою осознанную жизнь. И с каждым часом в моем затруднительном положении мне становилось все трудней придерживаться своего плана играть в бесшабашный оптимизм, который на фоне событий этого гримдарковского мира казался ну крайне неуместным. Через полчаса бесцельных покатушек на постели, на ужин меня забрала Берта, целая и невредимая, в красках принявшаяся мне расписывать произошедшие с ее флангом события. Я слушала, правда пыталась слушать, вслушиваться и даже поддерживать беседу, отвечая и задавая вопросы; но все не то. Не хваталось мне еще внезапных депрессий в самый неподходящий момент жизни. Вот этих вот грустинок я всегда старалась избегать, погружалась в учебу или работу, брала сверхурочные в участке и помогала следователям уже после часов университетской практики. Нужно и тут чем-то себя загрузить, и ответ приходил один. Тренировки. Пока на мне числилось оборудование того бедолаги со сломанной рукой, нужно приложить усилия и до выдачи собственного УПМ поднатаскаться до удовлетворительного уровня, уповая на то, что тело Ильзы имеет хорошую мышечную память. К столу, за который мы собирались уронить кости, вдруг приблизился с подносом мужчина. Высокий и широкоплечий, с завязанным внизу хвостом светло-русых волос. Со спины я не сразу признала в нем доктора Картера, а вот Рид его учуяла уже на каком-то вибрационном уровне души, дернув меня за руку еще до момента, когда он поравнялся со скамьей. — Мы за другой сядем, пошли, — прошептала она нервно, утаскивая меня за рукав рубашки к другому ряду. Поднос с миской и кружкой опасно накренился, когда меня поволокли в другом направлении, и я ответно дернула девушку за локоть. — Стоять бояться!.. — шикнула и отошла в сторону, чтобы не мешать остальным, и приблизилась к женскому уху. — Это что еще за прятки, Рид? С каких пор ты так свое начальство избегаешь? Темно-карие глаза медсестры почти испуганно поднялись, встречая мои, любопытно-выжидающие ответа и любого невербального намека на случившиеся. Шатенка закусила губу. Ага… — У вас с ним был какой-то… личный разговор? — прошептала я растерянно, гадая и прикидывая варианты событий, случившихся между серьезным Картером и беззаботной Рид. — Он… — она запнулась на полуслове, пропустив пальцы сквозь пряди своих волос, стянутых в небрежный хвост. — Он спас меня сегодня от Титана… Мой УПМ заклинил, а я не успела спрыгнуть с лошади. Доктор стащил меня с коня за пару секунд до того, как ручища девиантного цапнула меня. — Берта… — я искренне ужаснулась, когда мое сердце от этих слов глухо ухнуло в груди. — Ты не включила этот момент в свой рассказ о произошедшем… Девушка хмыкнула и прошла к следующему ряду столов, успевая занять место, и поставила поднос на деревянную поверхность. Не став настаивать на составлении компании Вилли, задумчиво ковырявшему кашу, я приземлилась напротив нее. — Потому что я не хотела быть в твоих глазах слабачкой, которая даже просто сбежать от Титана не может, — вздохнула она, делая глоток подостывшего чая, смачивая горло. — Но ты кажешься мне той, с кем можно поделиться этим… И ты мне сама дала советы не так давно. Я прочитала все по ее глазам и — неожиданно — покрасневшим щекам. Никогда раньше не видела, чтобы люди краснели от смущения, всегда считая это просто красочным оборотом речи для описания человеческих эмоций. Но, как выяснилось, нет… — Ты его поцеловала в благодарность, да? — тихо поинтересовалась я, положив локти на край стола и приблизившись к ней. — Ладно, молчи, вижу же, что да… Ну ты даешь… Я по-доброму усмехнулась, не ожидая от робкой Берты таких радикальных мер по завоеванию Картера, и взяла ложку в левую руку, набирая кашу из миски. Призадумалась. — А он что? Вновь начал упрямиться? — Сказал, что я надышалась паров от его мазей… — Вот дела… На этом наш разговор поутих — каждый погряз в своих мыслях, стуча глухо посудой, поглощая ужин с той же неохотой, как и поход в школу: не хочется, а надо. Через пару минут к нам подскочила Петра, пожелав приятного аппетита, и вдруг похлопала меня по плечу, сочувственным жестом. Я подняла на нее глаза, непонимающе вздернув бровь, а она лишь мимолетно зыркнула в противоположном от нас направлении. В сторону командирского стола. — М-хм… Петра, не сыпь мне соль на рану, она и так болит, — мой взгляд так и не остановился на ком-то конкретном, сидящем на лавке, и вновь уткнулся в ужин. По окнам столовой барабанил дождь, который только усиливался с каждой десятой минутой времени, отсчитывающего до момента, когда мне придется выползать наружу. — Прости, Ильза, — блондинка опять потрепала мое плечо. — Погода и правда ужасная, но мы ведь тренировались и не в такую, да? Не знаю, в какую вы там тренировались, но я… Стоп! Господи, Ларина… Ты — эгоистка. Как я могла забыть, что помимо меня, и у других есть такая же вечерняя тренировка? Я будто бы очнулась, скинув свою хандру, и бегло осмотрела обеденный зал, внезапно натыкаясь на влажные волосы солдат, их местами сырую форму и уставшие лица. Задрав голову, уставилась прямо в Рал, в ее сырые концы пшеничных прядей, на слабую, но искренне-дружелюбную улыбку. — Вы… — мой язык закусился передними зубами от легкого стыда, когда я вдруг осознала, что почти начала себя вдруг жалеть из-за моей ситуации, в которую Имир меня зашвырнула прямой наводкой. — Как прошла тренировка? Петра бросила взгляд через столовую, на свой утомленный отряд, сидевший под стеной и что-то оживленно обсуждающий. Привыкшие к изматывающему режиму дня солдаты. — Капитан сегодня был неистов — это если коротко, — ее пальцы сжались на краях подноса, будто бы какие-то эмоции начинали брать верх над ней, но я деликатно промолчала. Моя наблюдательность могла сыграть и не на руку мне. — Поэтому крепись и будь готова, что… Разведчица закусила задумчиво губу. — Что и сапогом под зад может прилететь, я поняла, — мой кивок уронил на глаза черную прядь волос. — Да, Ильза, может, — не стала успокаивать меня Рал и сделала шаг в сторону от нашего стола. — Ладно, девочки, ужинайте. Я к своим… «К своим…» — повторила я мысленно, пока за меня отвечала ей Берта, и закинула очередную неохотную ложку пищи в рот, рассматривая узор дерева на столешнице. Свои. Отряд. Люди. Семья. Ее маленькая вторая семья в Разведкорпусе, к которой она уже привыкла за месяцы службы. А моя семья черти знает где, в тысячах лет отсюда, и я даже не знаю, что с ними. Чертова Имир! — Ты чего кислая стала вдруг? — Рид ткнула меня пальцем в предплечье, внимательно разглядывая исподлобья. — Задумалась… — пробормотала я отрывисто, стиснув пальцами переносицу, когда мигрень вернулась от первой же мысли о моем прошлом. Головная боль была сплошной синусоидальной волной — одни спады и подъемы. Через двадцать минут я не выдержала и, составив все обратно на поднос, отнесла на стойку для грязной посуды. Берта непонимающе смотрела на меня, а я и не осуждала, понимая, как могу выглядеть со стороны. Некоторые тут вообще меня наблюдали впервые или, наоборот, вдруг узнавали в бледной и угрюмой девушке свою старую знакомую Ильзу Лангнер. Только я вот никого не помнила, не знала, потому что НЕ свои. И будут ли тут эти самые «свои»? Коротко попрощавшись, я направилась в комнату, чтобы облачиться в чертовы ремни, которые наверняка оценил бы только Кристиан Грей и остальные любители БДСМ направлений. Затягивая пряжки на груди, я выползла в коридор минут через десять, за пять минут до официального завершения ужина. Думала я обо всем, что только могла вспомнить и представить, кроме моей самой насущной проблемы. Башка стабильно продолжала трещать по швам. На мою милость, дождь успокоился, монотонно отбивая самый невеселый ритм в моей короткой двадцатитрехлетней жизни. Вероятно, это был реквием по моей прошлой жизни. И сейчас я шла на свою панихиду: каждая тренировка в этом, моем (?) новом мире означала лишь два шага назад, отказ от прежней жизни. Но плакать я больше не собиралась. Попрошу прощения за грехи в той жизни, упокоения моей части душеньки, оставшейся где-то в две тысячи двадцать четвертом, и продолжу свое смертельно захватывающее приключение с разведчиками. Поплутав недолго по штабу кентервильским привидением в поиске выхода во внутренний двор, я наконец-то толкнула дверь, ведущую на плац перед небольшой трибуной. Здесь было пусто. Я либо внезапно пришла слишком рано, либо странным образом опоздала, и капитан просто махнул рукой на меня. Прислонилась плечом к каменной опоре и, стоя под навесом, принялась трепать зубами нижнюю губу. Оба варианта маловероятны. Первый, потому что я пришла определенно ровно в нужное время, сразу после ужина; а второй, потому что Аккерман скорее бы нашел меня сам и приволочил на тренировку вместо того, чтобы махнуть рукой. Рукой он, может, и махнул бы, но явно только чтобы дать хорошего подзатыльника. Так сказать, для мотивации быть пунктуальным. «Как плохо жить без часов», — подумалось мне, когда я посмотрела с сожалением на свое правое запястье, где всегда были мои родненькие смарт-часы. Я без них вообще не ориентируюсь в пространстве, если честно, вот настолько привыкла контролировать свое время. Чертов тайм-менеджмент. — Без двадцати восемь, Лангнер, — любезно отозвался голос за спиной, а я уже привычно вздрогнула от этих «касперских» появлений в самый неожиданный момент где-то вне зоны видимости. — Спасибо… Да, услышали бы у меня дома, какая я немногословная, то уже подняли бы панику. Обернувшись, коротко посмотрела на мужчину, облаченного поверх формы в зеленый непромокаемый плащ: и все-то у него по военной выправке. Но если иметь наглость, как моя, например, и посмотреть на него дольше положенного, то будут заметны и слегка примятые волосы на виске, словно после неуклюжей попытки задремать, съехавший набок шейный платок, и… — Лангнер! — жестко окликнул он меня, сверля глазами, замечая, как я уперлась взглядом в одну точку где-то в районе его плеча. — Где твой плащ? Медленно моргнула, смахивая пелену своей меланхоличности, и почесала затылок почти неловко. Точнее, не «почти», а реально неловко. Разговор в лаборатории Ханджи и сцена на крыше штаба почему-то подействовали на меня так, как ничто до этого за долгое время. Я ощутила стыд и жгучее желание (всего на мгновение, но оно было) просто посидеть, уткнувшись лицом в колени, и порыдать, размазав сопли и слезы по щекам. О, дело дрянь, милая… — В комнате, в нем будет неудобно, — я только отмахнулась от идеи носить плащ во время тренировки, как от назойливой мухи, я впала в раздумья. Хотя лишь недавно покинула их чертог. — А зачем я надела ремни, если у нас здесь нет места, чтобы опробовать УПМ? Теперь я знаю, что значит «выпасть в осадок» — Леви аж опешил. Прости, сегодня я бью рекорды своей «необычности». — Ты… Ты у меня это спрашиваешь?.. — его голос дрогнул, и я не поняла от какой эмоции. Раздражения? Веселья? Желания задушить? Я отрешенно кивнула, расслабив ремни на плечах, и окинула мужчину нечитаемым взором. Искра, буря… дайте мне таблеточку от головной боли, ребятки… Тренировка началась с короткого: «Тридцать кругов по плацу, Лангнер». Ага, разминочка! И Лангнер, точнее ее тельце, побежало эти несчастные тридцать кругов, каждые десять секунд отплевываясь от дождя, тучи от которого неизменно заняли место привычного солнца. Ладно, забираю слова обратно, в плаще было бы комфортней. Скрещиваю пальчики и уповаю, что иммунитет у Ильзы крепкий, и мы не заболеем вдруг. Мы? Ну все, я уже называю себя во множественном числе, начиная брать в расчет где-то дрейфующее сознание разведчицы в мозгу. Через тридцать — или даже больше — минут я затормозила, надеясь, что не сбилась со счета кругов, и уперлась ладонями в свои колени. Дыхание вырывалось из легких короткими обрывками углекислого газа, пока я хватала обратно кислород. Не устала, не выдохлась, но как же заеб!.. — Иди сюда, точнее, ползи! — издевательски мне гаркнули с противоположного конца площадки, и я приподняла голову, смотря на мужскую фигуру, уютненько завернутую в плащ. Блин, Аккерман, будь джентльменом, одолжи по-братски вещичку. В углу внутреннего двора, за пределами плаца, на котором я почти оставила легкие, был уголок для битья: несколько мешковых и торсовых манекенов. Три мешка были подвешены на стене, и три таких же, плотно набитых фигуры, стояли на увесистых, приземленных стендах. — Капитан, — начала слегка возмущенно, — серьезно? Отрабатывать удары на куклах? Я же не кадет… Я повернулась к Леви. Его пронзительные глаза, цвета неба над нами, уже смотрели на меня пристально, а дождь, прилипший к его темным волосам, только подчеркивал суровые, закаленные в боях черты лица. Сканировал меня на признаки слабости или нерешительности, видел каждую деталь, каждое подергивание моих мышц, пока я стояла в напряжение перед тем, что нас ожидало. Его молчание наполнило меня раздражением, зыбким, как опускающийся вечерний туман на штаб. Больше словом я обмолвиться не успела — его правый кулак прицельно полетел в мое правое ребро. Инстинкты — мои или Ильзы — подарили мне возможность уклониться в последнюю секунду, вильнув в сторону манекенов. Мои глаза рефлекторно на внезапный удар расширились. — Играете грязно, капитан, — хмыкнула я, медленно расправляя плечи, мол, можешь попробовать еще раз. — Надо было сказать: «Внимание! Бью, Лангнер»? — хмыкнул мужчина, скидывая капюшон с головы. — Никаких поблажек не жди если хочешь вернуться к форме. Я уже говорил насчет… Договорить не даю — действую так же подло: прищурившись, делаю выпад, сгибая ногу и занося ее для бокового удара по колену. И слишком поздно вспоминаю, что именно на эти мои приемы Аккерман в прошлый раз сделал себе мысленную заметку, — он перехватывает мою щиколотку так ловко, а я едва удерживаю равновесие. — Работай руками, лейтенант, — его фырканье меня приводит в тихое бешенство от переизбытка собственных эмоций, когда азарт берет верх. Леви сосредоточен, не сводит глаз, оценивая каждое движение, каждый уклон и удар, когда я вырываю ногу и вновь первой предпринимаю попытку уложить его на лопатки. Знаю, это невозможно, только не в этом случае, потому что он наготове. Для такого маневра нужен эффект неожиданности. А пока я лишь успеваю ставить блоки, пытаясь ответить на напор этой размытой в движении фигуры, выполняющей парирования и удары с точностью и мощью. Все это направлено не на причинение мне вреда, а для демонстрации силы и контроля, которых можно добиться. Это мотивировало. По лицу стекает то ли пот, то ли дождь. На каждое его саркастичное замечание, не лишенное конкретного совета, я распалялась все больше. Аккерман был отличным тренером: использовал любую возможность, чтобы научить меня правильно направлять движения, и корректировал технику, почти мягко, если бы не редкое «Лангнер, херово». Застилающие глаза капли на мгновение отвлекают меня, и капитан не теряет времени, нанося удар ногой в бедро. Я рычу, не от боли, а от того, что смогла стать уязвимой целью из паршивой погоды. — О, ты такая мягкотелая, девочка, — от первого четко прилетевшего в меня приема у него наконец-то вспыхивают искорки соперничества. Вот же садист… Абьюзер! Дразнящее «девочка» — яркий и насмешливый контраст с «лейтенант». Его руки только и успевают взлететь, отразить мою контратаку с точностью и мастерством. Но во время боя, даже когда Леви вот так отдается борьбе, он словно все равно помнит обо мне и моей физической слабости на фоне него. Его броски рассчитаны на то, чтобы я была поколочена не сильно, блоки же предназначены для направления моих ударов, а не сопротивления им. — Лангнер, выкладывайся по полной! — его голос звучит глубоким, ободряющим рокотом, и капитан делает ложный выпад влево, а затем наносит удар в мою сторону, заставляя адаптироваться и избежать боли. Аккерман торжествующе дергает уголками губ, когда я отшатываюсь от его силы, уклоняясь и позволяя мокрой форме неприятно прилипнуть к телу. Я начинала терять концентрацию из-за накатывающей усталости от продолжающегося боя, все чаще отхватывая. — Кто-то выдохся? — язвительно бросает мужчина, хватая свой плащ за ворот, оттягивая материал от вспотевшей шеи. — Может, тебе… Я прерываю его, подныривая под его занесенную руку, и наматываю край этого самого плаща на кулак. Резко дергаю на себя одновременно с подставленной подножкой в надежде хотя бы приблизить его лопатки к земле. Подлый и грязный прием, совсем не честно для рукопашного боя. Зато действенно! Это застает врасплох Леви на доли секунды, он как-то неловко перешагивает через мою стопу, избегая ловушки, и хватает меня за запястье ладони, в которой все еще клочок зеленого материала. Хватка довольно болезненная: опять же цапнул прямо за синяки! Шиплю сквозь зубы, изворачиваюсь, зная, что банально не выдерну; и делаю шаг в сторону, напружиниваясь, чтобы прижаться спиной к груди, и выставить ногу позади него. Тяну через себя. Черт возьми, вот бугай тяжелый! А хрен скажешь по размерам-то… В волосах путается ни то порыв ветра со звуками города, ни то его смешок. — Ладно, наигрались… Звучит как контрольный выстрел, а я не понимаю, как оказываюсь лежащей на спине в луже плаца с прижатым к горлу предплечьем. Тело Леви — грозное оружие, отточенное годами суровых тренировок и боев — нависает надо мной, удерживая ноги на месте вставшим поперек его коленом, пока второе прижимает к земле руку. Мои глаза расширяются, когда давление оказывается достаточным, чтобы сорвать с моих губ сдавленный вдох в попытке глотнуть воздух. Его ртутного оттенка глаза покрыты остекленевшим слоем удовлетворения и триумфа, а в глубине зрачков — первобытная дикость, от которой мой собственный пульс достигает предельных отметок. И мне почти… жутко. От ощущения полной безысходности. Будь мы в ролях противников, настоящих, я бы уже лежала мертвой. — Капитан!.. — хриплю я, постукивая по его ладони свободной кистью, намекая, что можно бы свои килограммы с меня и скинуть. Самообладание к нему вернулось стремительным пульсом, вынудив подняться и выпрямить спину, смотря на меня молча и безэмоционально. И этот отчужденный, почти мертвый взгляд, как на пустое место, задел какую-то струну моей души. Грудь рвано вздымалась и опускалась, пока я отклеивала себя от каменной кладки и возвращала в вертикальное положение. Я ждала словесной оценки моей тренировки, плюсов и минусов, пунктов, которые потребуется исправить. Но Аккерман молчал, а я вдруг потеряла свою храбрость, оставила в той луже вместе с секундным ощущением обреченности, когда жизнь зависит всего лишь от чьей-то руки на твоей шее. — Утром перед завтраком, — наконец-то слышу я голос. Коротко и по делу. Как от эмоционального, такого живого и запальчивого мужчины, поддергивающего во время схватки, успела остаться эта серая оболочка, смотрящая на меня из-под низко опущенных бровей с нечитаемым взором? И мне это вдруг так не понравилось, так захотелось вновь увидеть блеск в глазах, азарт и желание броситься, схватить, победить… жить. — Я поняла, — мой кивок сбросил на лоб мокрую прядь, и Аккерман всего одним движением мышцы лица окатил меня отвращением и почти презрением перед тем, как развернуться и скрыться в штабе с последними сумерками, перешедшими в темноту позднего вечера. — Что ничего не поняла… Постояв еще пару минут под окропляющим дождем, приводя в норму дыхание, я провела ладонью по щеке, потом по другой. Что ж, осталась еще одна проблема на день. Нужно как-то принять их разведческий душ и не сгинуть в лабиринтах. И вот же черт аккермановский, не стребовал все-таки тренировку в двойном размере...