Глава 2. Часть 9

Пыль на стекле лежала ровным, почти осязаемым слоем – словно застывшая слеза по ушедшему времени. Дин заглушил мотор с рывком, чуть грубее, чем требовалось, и этот звук, резкий, как удар ножа, пронзил сонную тишину улицы, разбивая ночную хрупкость. Вокруг царила зловещая тишь, лишь скрип старых досок и тихие вздохи ветра, пробиравшегося сквозь разбитые глазницы окон и трещины в асфальте, нарушали ее мрачное величие. Небо над городком, затянутое черными, набухшими тучами, обещало грозу – но дождь так и не решался пролиться. Вместо него висел густой, вязкий воздух, будто сама ночь готовилась засосать в себя все живое, выжать до последней капли света. — Что мы здесь ищем, напомни? — бросил Дин в сторону Сэма, не поворачиваясь, голос его звучал жестко, словно стараясь скрыть дрожь беспокойства, что когтями впивалась в сердце. — Информацию, — ответил Сэм, устало смахивая с лица невидимую пыль отчаяния. — Люди сходят с ума. Маленький городок в Мичигане, десятки сообщений: паранойя, паника, насилие. И ни одной чертовой сверхъестественной причины. Дин обвел взглядом улицу: пустые глазницы фонарей, мерцающие от редких вспышек молний, трещащие провода, словно нервы, оголенные болью, разбросанные, словно сорванные с души обрывки газет и мусор. Нечто гнусное и незримое пряталось в этих тенях, выжидая, словно хищник, готовый к прыжку. — Ну, чудненько, — пробурчал он, отпуская руль, чувствуя, как беспомощность сковывает его изнутри. — А ты чего молчишь? — спросил Сэм, глядя на Кейт, тревожно хмуря брови. Она стояла чуть в стороне, плечи ее были напряжены, а взгляд – острым, как лезвие ножа, прорезающим густую тьму. В нем читалась не только настороженность, но и глубокая, пронзительная боль. — Прислушиваюсь, — ответила Кейт тихо, голос ее был словно шепот ветра в пустом доме. — Тут пахнет чем-то древним. И… живым. Вокруг нее словно сгущалась тьма – не просто ночная, а почти осязаемая, густая и липкая, как паутина, сотканная из страха и отчаяния. Ветер зашептал тихие слова, которые никто, кроме нее, не мог понять – древние, полные скорби и боли. Она чувствовала, как кожа покрывается мурашками, а сердце начинает биться быстрее, словно предчувствуя надвигающуюся, неотвратимую бурю. Они направились к старому зданию мэрии – громоздкому и мрачному, с облупившейся краской и заколоченными окнами, словно запечатанному склепу. Внутри слышались голоса – какофония отчаяния и злобы, обрывки криков и шепот подозрений, сплетающиеся в единый хор безумия. Люди были сломлены. Кто-то схватился за голову, пытаясь остановить разрастающуюся в мозгу панику, кто-то ругался, словно пытаясь отогнать невидимого врага словами, как заклинаниями. Страх, разъедающий души, смешивался с ненавистью – и Кейт знала: этот хаос – не случайность. Кто-то умело питался этой разрухой, подпитывая ее, как паразит, высасывая последние капли человечности. Ее глаза метались по комнате, в отчаянной попытке найти хоть какой-то след источника этой болезни, этой ядовитой заразы. Не демона, не обычного монстра. Что-то другое, гораздо более коварное и древнее, что-то, что понимало саму суть тьмы. Дин видел, как ее брови слегка сжались, а губы – в тонкую, дрожащую линию – знак того, что она уже чувствовала всю тяжесть ситуации, всю гниющую мерзость происходящего. Он не хотел, чтобы она снова окуналась в этот мрак, чтобы прошлое, с его болью и ужасом, снова захватило ее. Не хотел, чтобы она снова становилась той, кем была раньше – ведьмой, для которой всегда был только один путь: через боль и жертвы. Он хотел сказать это ей, остановить, уберечь, но страх потерять ее навсегда сковал язык, превратив его в камень. Ночь вокруг словно сама готовилась к бою, собирала силы перед схваткой. И они, сами того не подозревая, уже были втянуты в эту войну, в эту трагедию, где каждый шаг мог стать последним. Человек. Хотя назвать его просто человеком было бы оскорбительно просто. Дорогой костюм – словно сошедший со страниц модного журнала, волосы аккуратно уложены, глаза блестят хитринкой, а ухмылка… в ней читалось все: «Я знаю о тебе все. Все твои тайны, все твои слабости, все твои кошмары». Он медленно шагнул вперед, с легкой, почти кошачьей грацией, словно танцор на сцене, тщательно выверяя каждое движение, каждое слово. — Кроули, — театрально поклонился он, словно приглашая их в какую-то смертельно опасную игру, — демон, дипломат и местный король дьявольских шуток. Пока не король Ада, но амбиции мои простираются до самых звезд, и даже выше. Дин скрестил руки на груди, ухмылка не сходила с лица, но глаза стали холоднее льда: — Демон, а чего тогда не король, а у нас тут на районе тусуешься? Королевский трон не по душе? Кроули прищурился, качнул головой с видимой долей ехидства: — Потому что пока что мне гораздо выгоднее играть на вашей территории, чем сидеть на троне и выслушивать скучные жалобы всяких грешников. За моим троном – целая армия проблем, поверьте, я еще не готов к этой адской вечеринке. Сэм нахмурился, засунув руки в карманы: — Что ты хочешь? Что тебе нужно от нас? Кроули слегка наклонил голову, давая понять, что сейчас начнется «важная речь», полная лжи и полуправды: — Неужели вы думаете, милый Сэм, что я пришел к вам с подарками просто так, из чистого альтруизма? — Его глаза сверкнули весёлой, злой усмешкой. — Один из Всадников Апокалипсиса – Война – уже развлекается в вашем любимом городке. Мясная вечеринка в самом разгаре, а вы – всего лишь гости без приглашения. Кейт нахмурилась, невольно сжала пальцы в кулаки, пытаясь скрыть легкое беспокойство, которое ледяным вихрем пронеслось по сердцу: — Война. И он… развлекается? Что, в его понимании, развлечение? — Именно. — Кроули улыбнулся так, что у Дина по спине пробежал холодок отвращения. — Ему нравится смотреть, как люди рвут друг друга на части. Как они теряют человеческий облик и превращаются в диких зверей. Очень увлекательно. Настоящий пир для глаз. Дин сжал челюсть до боли, а потом резко выдохнул, почти шепотом: — Почему ты вообще нам это рассказываешь? Что тебе от нас нужно, демон? Кроули с легкой усмешкой обвел их всех взглядом, словно оценивая, взвешивая: — Неужели вы думали, что я просто так решил с вами подружиться, просто из симпатии? — голос его был бархатисто-зловещим. — Если вы провалитесь, то и мне будет скучно. Апокалипсис – это не сольный концерт, и я не собираюсь быть статистом на этом представлении. Мне нужен экшн. Мне нужен хаос. Дин покачал головой, ухмыльнувшись: — Вот тебе и дружок. Хочешь, чтобы мы выжили, чтобы потом наблюдать, как мир летит в тартарары? Сэм бросил взгляд на Дина, потом на Кроули, явно сомневаясь: — Как думаешь, ему можно хоть немного верить? Или каждое его слово – яд? — Можно, — коротко ответил Дин, — но только пока он нам выгоден. А как только появится что-то получше – он первым воткнет тебе нож в спину, Сэм. Не сомневайся. Кроули ухмыльнулся, словно читая мысли Винчестеров, и вдруг растворился в воздухе, оставив после себя слабый запах серы и тонкую, едва уловимую вибрацию напряжения, которая будто висела в комнате, давя на плечи. Дин тяжело вздохнул и посмотрел на Кейт. В его глазах плескалась тревога и усталость, накапливавшаяся годами: — Вот так мы и живем – с демонами на поводке и хрупкой надеждой, что у них всё-таки осталось хоть немного человечности… или, хотя бы, страха. Кейт отвернулась, ее голос был едва слышен, словно сломанная мелодия: — Чувства… или просто страх потерять свой кусок пирога, свою власть, свою игрушку. Она ощущала холодок в груди – смесь недоверия, раздражения и… чего-то еще. Нечистое, опасное, но в то же время так притягательное. И эта игра с Кроули была еще одним болезненным напоминанием о том, что она вновь и вновь оказывается втянутой в мир, который когда-то поклялась оставить позади. Дин поставил руку на дверной косяк, глядя в темноту за окном: — Если этот Война действительно здесь… нам придется быть готовыми к худшему. К такому кошмару, который мы даже представить себе не можем. Кейт кивнула, молчаливо готовясь к войне, которой нельзя избежать, к битве, в которой на кону стоит не только их жизнь, но и судьба всего мира. Сэм первым заметил след. Темно-бурое, запекшееся пятно на полу у входа в здание. Кровь, подсохшая, въевшаяся в дерево, словно ее пытались стереть – но не слишком старательно, будто смирились с тем, что она останется здесь навсегда, как клеймо. Он слегка присел, провел пальцем вдоль неровной линии. — Здесь началось, — сказал он глухо, чувствуя, как по спине ползет липкий страх. Они вошли. Тяжелый запах запекшейся крови и пыли ударил в нос, сбивая с дыхание, воздух был густым, как кисель, наполненный болью и отчаянием. Пыль лежала на каждой поверхности ровным слоем, как саван, укрывая собой мертвые души. Но под этим мертвым слоем всё бурлило, клокотало, как в кипящем котле: крики, стоны, рыдания, мольбы. — Ты всё еще думаешь, что это не сверхъестественное? — буркнул Дин, резко закрывая за собой дверь, словно отрезая себя от остатков нормальности. Внутри – настоящий ад, оживший кошмар. Люди в истерике. Кто-то рыдал, заламывая руки, кто-то визжал, как раненый зверь, кто-то, охрипнув, повторял одну и ту же фразу: — Он одержим! Убейте его! Он дьявол во плоти! — — Она ведьма! Режьте ее! Быстро! Пока не поздно! Она прокляла нас всех! Руки сжимали ножи, осколки стекла, даже камни – все, что могло стать оружием. Глаза – полны безумия. Не пустоты, нет – именно пылающего, слепого безумия, как будто реальность лопнула, и сквозь зияющую трещину пролилось что-то древнее, злобное, нечеловеческое. — Чёрт, — выдохнул Дин, уворачиваясь от летящей в него бутылки, чувствуя, как ярость закипает в нем. — Это не просто массовый психоз. Это проклятье. Что-то гораздо хуже. — Война, — тихо сказал Сэм, бледнея лицом. — Он не убивает напрямую. Он заражает. Разжигает. Он подталкивает людей к самоуничтожению. И он был там. Стоял у разрушенного алтаря посреди большого зала – высокий, сухощавый, словно высушенный временем. Костюм цвета серого угля сидел на нем безупречно, словно вторая кожа. В нагрудном кармане – красный шелковый платок, почти алый, как свежее мясо, как кровь, только что пролитая. Глаза – цвета засохшей крови, темные, как старая, незаживающая рана. А улыбка… Слишком широкая. Слишком спокойная. Как у мясника в день распродажи, предвкушающего кровавый пир. Он посмотрел прямо на неё. Сквозь толпу, сквозь хаос. Только на нее. — Добро пожаловать, — сказал он Кейт, голос его был теплым, словно августовский воздух перед надвигающейся грозой, обманчиво приятным. — Мы ведь похожи, ты и я. Его голос обволакивал, проникал в самую душу, касался самых сокровенных, самых темных уголков сознания, как будто говорил не снаружи, а изнутри, нашептывая сладкую ложь. — Я забираю силу у людей, питаюсь их ненавистью. Ты – потеряла свою, и ищешь способ вернуть ее. — Я не ты, — ее голос был твердым, но в нем слышалась натянутая струна страха, страха перед тем, что она могла бы стать. — Нет. Но ты тоже чувствуешь: в этом мире тебе не осталось места. Ты изгой. Ты проклята. Он сделал шаг вперед – по мраморному полу, на котором оставались зловещие алые следы. С каждым шагом воздух становился тяжелее, будто нагревался до предела. Он нес за собой жар, пыль и вкрадчивое наваждение, обещающее власть и могущество. Сэм и Дин в это время отбивались от обезумевших местных – людей, превращенных в живые куклы ярости. Один мужчина с перекошенным от ненависти лицом кинулся на Сэма с ножом – Сэм выбил оружие из его дрожащей руки. Женщина с цепью бросилась на Дина, визжа, как одержимая: — Ты демон! Я вижу твою истинную сущность! Гори в аду! — Дин сдержал удар, но по его лицу было видно – это изматывает, это вытягивает все силы. Кейт осталась с Войной лицом к лицу. Он смотрел на нее, как коллекционер на редкую, ценную вещь, достойную занять место в его зловещей коллекции. — Хочешь вернуть свою силу? — прошептал он, словно раскрывая самую заветную мечту. Его голос не звучал во внешнем мире. Он прозвучал у нее в голове, как самый сладкий яд. Сладкий, липкий, тянущий за самые тонкие, самые болезненные внутренние нити. — Дай волю своему страху. Позволь себе быть собой. Не человеком, который пытается притворяться нормальным. Не слабой, жалкой игрушкой в руках судьбы. А ведьмой. Тем, кем ты была рождена быть. Прими свою тьму. В ней что-то дёрнулось, дрогнуло. Как будто нечто глубоко внутри, забытое, дремлющее, отозвалось на его зов, вырвавшись из заточения. На миг она ощутила щемящую тоску по силе, по огню, по безграничной власти, способной уничтожить все на своем пути. Но она сделала шаг назад. Медленный, мучительный, как будто против невидимой, непреодолимой силы, против течения. — Я знаю, кем была, — прошептала она, голос ее звучал слабо, но в нем звучала непоколебимая решимость. — И кем никогда больше не хочу быть. Он рассмеялся. Это был не громкий, надменный смех. Напротив – тихий, почти снисходительный, полный презрения. Как будто он знал, что это всего лишь начало, что это только первая трещина в ее броне. Он взмахнул рукой, словно стирая с лица невидимую пыль. И всё исчезло. Иллюзия рассыпалась в прах, как разбитое зеркало. Люди осели на пол, словно сломанные марионетки, лишенные кукловода. Крики прекратились, утонув в тишине. Кто-то начал рыдать, осознавая весь ужас произошедшего, кто-то – звать своих близких, ища утешения. Глаза прояснились, и в них появилось ужасающее, болезненное осознание того, что они только что делали, во что превратились. А он – исчез. Растворился в воздухе, словно тень от пламени, оставив после себя лишь несколько капель крови на холодном мраморе… и эхо смеха, которое всё ещё звенело в ушах Кейт, преследуя ее, как проклятие. Она смотрела в пустое пространство перед собой и ощущала, как пальцы невольно подрагивают, как внутри поднимается волна страха и сомнений. — Он знал меня, — тихо сказала она, чувствуя, как ледяной ужас сковывает ее изнутри. — Не просто видел сквозь меня – он знал меня. Знал все мои слабости, все мои страхи. Сэм подошел к ней и положил руку на плечо, пытаясь передать хоть немного тепла и поддержки. — Всё закончилось. Все кончено. Но внутри нее – ничто не закончилось. Это было только начало нового, более страшного кошмара, который только начинал разворачиваться. Ночь, сотканная из теней и предчувствий, обволакивала старый дом, словно саван. Дин, прислонившись к шершавым перилам крыльца, сжимал руки в кулаки, отчаянно борясь с желанием выплеснуть всю боль, что клокотала в груди. Сквозь щель приоткрытой двери лился тусклый свет, высвечивая силуэт Кейт, прильнувшей к стене, словно она пыталась спрятаться от мира, от себя самой, от него. Сэм уехал, оставив их наедине с тишиной, которая звенела в ушах, давила на плечи, разрывала душу. Каждый звук, каждое движение отдавались эхом в этой зловещей пустоте. Дин глубоко вздохнул, собирая по крупицам обломки слов. Его голос, хриплый от переживаний, прорезал ночную тишину: — С тобой всё в порядке? Кейт не обернулась. Застыла, словно боялась, что один неверный поворот головы разобьет ее сердце на тысячи осколков. — Да, — прошептала она еле слышно. Он сделал шаг вперед, и сердце болезненно забилось, предчувствуя, что этот разговор станет точкой невозврата. Его взгляд, полный тревоги и надежды, цеплялся за ее неподвижный силуэт. — Он сказал тебе что-то, чего мы не слышали? Что-то, что он скрыл от нас? В ее голосе промелькнула тень невыносимой боли, и Кейт судорожно вздохнула, будто пытаясь вдохнуть всю тяжесть мира. — Он… просто знал слишком много, — выдохнула она с трудом. Дин сжал кулаки еще сильнее, стараясь удержать рвущуюся наружу бурю эмоций. Ему казалось, что каждое ее слово — это мина замедленного действия, что этот таинственный человек подверг ее невыносимому испытанию, взвешивая на своих жестоких весах. — Я ненавижу это, — прошептал он, боясь спугнуть хрупкое равновесие. — Как будто он… выбрал тебя. Она покачала головой, и ее голос, ледяной и отчужденный, едва коснулся его слуха: — Он не выбирал. Он оценивал. Как товар. В этом страшном признании звучала такая бездонная горечь, что у Дина внутри всё сжалось от невыносимой боли за нее. Он сделал еще один шаг, и его тень коснулась ее спины, но Кейт по-прежнему стояла неподвижно, словно превратившись в статую. — Я не хочу, чтобы ты снова оказалась в этом дерьме, — признался он, и в его словах звучала не только отчаянная забота, но и животный страх. — Я не хочу, чтобы ты возвращалась к магии. Это разрушает тебя. Он смотрел на нее, отчаянно пытаясь отыскать хоть искру той девушки, которую он знал, той, с кем делил ночи и опасности. Но там была лишь непроглядная тьма, такая глубокая и всепоглощающая, что казалось, она готова поглотить их обоих. Кейт стояла, не шелохнувшись, и ее голос был тише шепота ветра: — Это не тебе решать, — прозвучало в ответ. Впервые Дин потерял дар речи. Слова застряли в горле горьким комком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. В ее голосе звучала стальная твердость, но за ней скрывалось отчаяние — она говорила не только ему, но и, возможно, самой себе. Тяжелое молчание повисло между ними, густое и вязкое, словно туман, окутывающий все вокруг. Дин чувствовал, как между ними вырастает невидимая стена, всё выше и непроницаемей. Она не обернулась. И в этом молчании было больше невысказанной боли, чем можно было выразить словами. Кейт застыла в тишине — редкой и хрупкой, как разбитое стекло после шторма. За стенами дома, где еще несколько часов назад бушевало безумие, теперь слышались лишь приглушенные всхлипы и тихие шаги. Люди приходили в себя. Но только не она. Машинально она сунула руку в карман куртки, собираясь достать зажигалку — привычное, почти бессознательное движение. Но ее пальцы наткнулись на что-то другое. Плотный картон. Гладкий. Холодный. Она вытащила визитку и вперилась в нее. Черная визитка. Лаковая. Без имени. На глянцевой поверхности — странный символ. Сначала он показался ей просто выгравированным узором, но, когда она задержала на нем взгляд, он дрогнул. Слабый, еле уловимый свет пробежал по линиям знака, словно визитка дышала в унисон с ее пульсом. Символ отозвался. Не на прикосновение — на нее саму. На то, что пряталось глубоко внутри. На то, что Война только что разбудил. Кейт резко отдернула руку, словно обожглась, и открыла сумку. Перебирая записные книжки, аптечку, мешочек с травами — вещи, от которых осталась лишь горькая память, — она засунула визитку на самое дно. Туда, где уже валялись бесполезные амулеты и осколок обсидиана, которым она когда-то отсекала призрачные нити. Она не выбросила ее. Не потому что хотела ею воспользоваться. Не потому что верила Кроули. А потому что знала: день, когда она ее достанет, обязательно настанет. Она просто откладывала этот момент. И сама не знала — в надежде или в страхе.