VII. Год пятый. Поцелуй за кустами роз, или Когда ненависть уступает любви

Максимилиан с утра без уроков. Вильямс уехал куда-то. Отец где-то на смотре в войсках. Императрице нездоровится. Самое время навестить маму. Пятый год жизни кронпринца идет по строгому расписанию, составленному господином главным наставником и одобренному отцом-императором. Придворные церемонии, уроки, спорт, военная подготовка… Разве что вечером, да вот в такие редкие моменты улучишь полчасика почитать тебе самому интересную, а не программой образования навязанную книгу, проведать с Фиделем белку и слетающихся на крошки птичек. Или к маме зайти вне графика без опасливой оглядки. «Хватит уже сюси-пуси! Я сказал, Елена. Так и будет», — с горечью всплыл в памяти жесткий приказ императора. Раз или два в неделю. Не чаще. Чаю попить, хорошо, если вместе пообедать. Вильямс следит строго. Томашек только после долгих жалобных уговоров соглашается порой посторожить у дверей, нарушая правила. Тем ценнее сейчас минуты. Мама! Быстрее к маме! Отбросив грусть и сомнения, кронпринц на счастливых крыльях поворачивает к апартаментам императрицы, когда впереди вышла горничная с подносом для завтрака. Матильда! Максимилиан юркнул к окну, прикрылся тяжелой портьерой. Сам не знает почему, но ему нравится наблюдать за этой девушкой. Красивой и стройной. Пышные, рыжие волосы сейчас перевязаны зеленой лентой. Изумрудной, как ее глаза. В левой руке держит поднос, правой аккуратно прикрыла за собой дверь. Кронпринц скользнул взглядом на изящную, тонкую, белую ладонь с узким запястьем и длинными пальцами. Горничная, ничего не заметив, понесла поднос на кухню. Невидимым шлейфом расплескался вслед легкий лавандовый аромат. Максимилиан постоял еще немного, тряхнул головой, будто наваждение сбрасывая, и, постучав, вошел в спальню императрицы. На большой, широкой кровати она утопает в пышных, легких перинах, скользком розовом шелке и кружевах. — Мама, как ты себя чувствуешь? — Уже лучше. Дорогой, подойди. Мне так хочется обнять тебя. Сбросив тяжелый, изумрудами в золоте унизанный по всем краям кафтан из баснословно дорогого, золотом и шелками вышитого венецианского бархата излюбленного цвета аметиста, кронпринц прилег сбоку, потянулся. — Любимый мой Максимилиан, — ласково обняла его и прижала к себе, оглаживая поверх тонкого пурпурно-шелкового камзола, — расскажи как у тебя дела. Как успехи в учебе? — Все в порядке, мама. Не волнуйся. — А сэр Генри не очень строг? — Нет-нет, — поспешно ответил кронпринц. Они лежат в обнимку, и каждый думает о своем. Императрица тоскливо размышляет, как редко видит единственного сына. Как мало знает о нем. Вот и сейчас он рядом с ней совсем уже взрослый и о чем-то думает. О чем? Что его волнует? О чем переживает? Вильямс так строг! Чуть что — розги… Она, слава Богу, порки не видит. И даже не слышит. Но слуги… Мажордом во время доклада смущенно и неуклюже прикрывает локтем строку расходной ведомости с цифрой затрат на очередную заготовку ивовых прутьев, из которых немало предназначено в Учебный кабинет кронпринца. Мнется и запинается Томаш, стараясь не выдать дотошно расспрашивающей императрице, что Вильямс опять высек Максимилиана. А на днях и вовсе… В Картинном зале наткнулась на двух молодых лакеев. Свечи неспешно зажигали к обеду. — Стулья-то расставляли в Банкетной — надо было бы кронпринцу подушку, — с улыбкой говорил один. — Помягче. Не сядет ведь сегодня. — Да уж. Визжал голопопик знатно, — усмехался второй. — Убирал после ошметки в учебке. Чуть не десяток розгачей Вильямс обломал. Вызванный императрицей мажордом, скрутив лентяям-болтунам уши, заверил с поклоном: тотчас обоим зады нещадно распишут, чтобы работали толково да помалкивали. — Построже, — кивнула согласно. Потом представила эту картину, Максимилиана. И послала вслед фрейлину. — Не очень там с розгами. Для острастки только. Мысли вернулись к сыну. Она, конечно же, понимает, что император Рудольф прав, что по-другому нельзя. Максимилиан — наследник престола, ему править огромной страной. Слишком большая ответственность. Но ее сердцу-то не легче. Она же видит, как осторожно сын прижимается к ней напряженной спиной. Потому что под аметистово-бархатными кюлотами, скрепленными под коленом отглаженными бантами пурпурного шелка с изумрудными в золоте пряжками, пятная наверняка кровью снежно-свежее добросовестными стараниями дворцовых прачек белье, ее мальчик мучительно-больно изранен. Исполосован, будто шкодливый школяр-простолюдин или те обалдуи-лакеи. Императрица тайком смахивает слезу. А Максимилиан лежит, устроившись уютно у мамы под боком, и думает о Матильде. Почему? Ну почему она не выходит из головы? Все время о ней думается. Вспоминаются ее движения. Как она делает при встречах книксен и смотрит в пол, не смея поднять красивые изумрудные глаза. Как нежно плывет платье от ее грациозной походки. Как развеваются волнистые волосы… Аромат лаванды… С самого утра думается о ней. И перед сном тоже. Даже во время учебных занятий не может он сосредоточиться на предмете. — Ваше Высочество!.. Ваше Высочество! — то и дело будто издалека врывается в его мысли раздраженный голос трясущего за плечо учителя. — Я задал вам вопрос. Извольте ответить. — А? — переводит кронпринц затуманенный взгляд от окна. Смущенно улыбается. — Возмутительно, Максимилиан! Что с вами? — Просто засмотрелся в окно и не расслышал вашего вопроса. Повторите? Пожалуйста! — Опять?! Это невыносимо! Вы совсем меня не слушаете. Я буду вынужден жаловаться сэру Генри! И снова кронпринц растянут на лавке. — Учите. Слушайте. Запоминайте, — с оттяжкой сечет Вильямс голую попу. Это она во всем виновата. Матильда. Ненавижу ее. И — люблю!

* * *

Задумчиво возвращающегося с уроков кронпринца притормозили громкие голоса за стеной Буфетной. — Матильда! Как можно было?! Уж кто-кто, но ты… Обычно эталон соответствия рамкам этикета, требующим, что бы как бы с кем бы и где бы ни было, спокойной выдержанности, первая статс-дама Двора княгиня Мария фон Ауэрсберг, славящаяся умением без крика и рукоприкладства призвать к порядку любого, разошлась не на шутку в смеси удивления, возмущения и гнева. — Не брала ничего! Правда! Не знаю кто… Не я! Девичий голос, столь приятный кронпринцу в его романтично-желанных, хотя часто оканчивающихся поркой мечтах, дрожит и запинается. — Ваша Светлость, ну что тратить время, слушать это вранье… Коробку нашли под кроватью Матильды. Пустую. Обертки валялись тут же. Какие еще нужны доказательства? — равнодушно-бескомпромиссный баритон мажордома, никогда не встающего на защиту дворцовой прислуги. Статс-дама все же медлит с решением. — Ну, а ты что молчком, Анна? Ты в той же комнате. И ничего не заметила?! Скрытно припавший к щели в дверях кронпринц видит смущенно поджатые губы девушек, отводящую взгляд Матильдину как бы подружку Анну. — Что ж… Генрих! Матильда сегодня без ужина. И десерта — две недели. Ха! Такая тихоня … Ну вот и ей досталось, — улыбается кронпринц, поддавшись влиянию ненависти, то и дело борющейся с любовью. — Оставят без сладкого. Ничего, стройнее… — А сверх того смелой воришке и трусливой врунье — розги, — не дала княгиня фон Ауэрсберг насладиться по-детски мелочной, но все-таки местью. — Сотню. И подружка пусть смотрит. И прочие слуги. Проследите, Генрих. Неповадно всем будет впредь! Враз потерявший улыбку Максимилиан, распахнув двери, буквально влетел в Буфетную. — Что случилось? Вы так грозно кричали, княгиня! Почему плачет Матильда? — Ваше Высочество знает, я обычно добра к слугам, — выпрямилась из сумбурно-торопливого книксена, натягивая маску сдержанности, первая статс-дама Двора. — Но сегодня… Воровство! Вот здесь, в шкафу была коробка сладостей… — Всего-то? А шуму… — улыбнулся все же кронпринц, но, краем глаза видя тщетно гасимые всхлипы Матильды, тут же нахмурился. — И даже розги! — Не абы каких, извините, Ваше Высочество! Штучный подарок Их Величествам посольства Блистательной Порты. — А Матильда причем? Взять мог кто угодно… Ах, не надо, Генрих! Повторяться не надо. Коробка… Фантики… Я слышал. На душе, однако, во всю заскребли кошки. Презент ведь был долгожданного посольства этого… Он именует себя братом Солнца и Луны, внуком и наместником Бога на земле, превозносится над императором Священной Римской Империи. Хотя всем известно: нет в Европе, да и в целом свете никого, равновеликого Aeterna Augustus (крепко вбил Вильямс в память Максимилиана древний титул предков кронпринца, отца, а в будущем и его самого) — наследнику божественных римских властителей Цезаря, Октавиана, Марка Аврелия… И в этом-то все и дело. Два дня назад кронпринц гордо стоял чуть ниже трона родителей, принимая удивительно раболепные поклоны уж сколько веков грозных для Вены воинственных турков. И даже тайком облизнулся, когда в чарующей обилием и ценностью череде подарков османского султана Махмуда I открыли сандаловую, выложенную шелком коробку, полную фигурных сладостей в расписных пергаментных обертках, где что ни возьми — будто живой зверь-экзот: львы, леопарды, медведи, дельфины, морские коньки… Да, сдобное тесто всего лишь, сахар, орехи, фрукты, ягоды, мед, многоцветье съедобных красок… Но это не просто сладость, это значимый символ предлагаемой давним врагом государства дружбы. А кто-то без спроса взял этот символ и… съел. Будто зачерствелый штрудель с перезрелыми яблоками или тощую курочку-леденец на необструганной палочке из рук бродячего торговца. Плохо! За такое кому угодно не поздоровится. Если узнает отец — сотня розог покажется пшиком!.. Спасать!.. Как?.. Делать что?!. Разве вот … — Сласти взял я. Папа не любит сладкого. Маме надо беречь фигуру. Чего вкусноте пропадать… Тишина и будто не люди — скульптуры в Буфетной. Даже Матильда не всхлипывает, изумленно глядит на кронпринца. — Вы?! Ваше Высочество! — княгиня фон Ауэрсберг очнулась раньше других. — Их Величества знают? И… Почему же коробка была в комнате горничных? — Хотел угостить девчонок, — пожал плечами Максимилиан, вскинулся обиженно-гордо. — Кронпринцу и это нельзя? — Можно. Разумеется, Ваше Высочество для этого в полном праве, — пояснил из-за спины тягостно-знакомый голос. Вильямс! Черт! Кто доложил уже? Порка! — Есть, правда, нюансы… Ваша Светлость, поступок Его Высочества можно ведь обсудить приватно, княгиня? — Как вовремя, господин главный наставник! И как верно… — корсаж парчового платья княгини фон Ауэрсберг, хоть и предельно туго шнурован, не скрыл вздыбившего грудь вздоха ее душевного облегчения. — Благодарю, — подавил усмешку Вильямс, взглянул на Матильду, Анну, чему-то кивнул сам себе и вновь посерьезнел. — Продолжим, Ваше Высочество, в Учебном кабинете. Не так ли? Вслед побледневшему, но гордо-прямому кронпринцу — книксены и поклоны. Почтительно-удивленно-настороженно-молчаливые. Всех ведь охватила прострация.

* * *

— Анна, Вильямс высечет Максимилиана? Как жалко! Неужели это все-таки он? — Нам с тобой обошлось — радуйся. О нем тебе что за забота, Матильда? Он же кронпринц. И конфеты — мелочь. Дерут его за другое. — Ауэрсберг же сказала: подарок султана! Кто посмел? Нет, не верю, что Макс! В ближнем коридоре бухнуло что-то об стену и взвыло. Градом посыпались звучные тумаки. — Постой-ка, подруга! Макс? Что я слышу… Ты так о кронпринце? Не ответив, Матильда кинулась к месту нового ЧП во дворце. За углом второй камер-юнкер кронпринца прижал к стене одногодка-лакея. Душит. И лупит абы куда, кулаков не жалея. — Фидель! Ты чего? За что? Привычно спокойный испанец сейчас будто бык, разъяренный корридой. Не видит, не слышит вокруг никого. Даже Матильду. — Ты… Зачем?.. Кто взял?.. Говори!.. Знаешь… Придушу! Говори! Кто?! — Людвиг! — взялась разнимать драчунов Анна. — Фил! Оставь его!.. Что ты стоишь, Матильда?! Словно пьяный Фидель отшвырнул Анну, не глядя. И опять, схватив за грудки свою жертву: — Говори!.. Ты доложил?.. Почему?.. Кого покрываешь? — Да она это! — помидорно-красный уже от удушья младший лакей Людвиг фон Бюттель указующе вскинул слабую руку. — Анна! Бросив лакея, свалившегося, как сенная охапка, Фидель кинулся к девушке. — Стой! — ухватила его Матильда. — Анна, ты? Почему?! Лицо как бы подруги перекосилось в неожиданно ядовитой усмешке. — Я! А ты думала только тебе все? Все же видят. Как на тебя смотрит. Как говорит… Возомнила? Да кто ты такая? Подстилка кронпринца! Ха-ха! Поматросит и бросит… Спас тебя ненаглядный? Радуйся! Не ты ж, он орет щас под розгой… И все! Кончено твое счастье, подруга… Матильда окаменела. Вдохнула. — Аххххр! Мазнув с отлету пощечиной Анну, Матильда унеслась безоглядно. — Ну, и тварь же ты… — шагнул к Анне Фидель. Та прикрылась, ожидая ударов. Получила, однако, всего лишь презрительно-смачный плевок. Уходя вслед Матильде, второй камер-юнкер кронпринца слегка пнул испуганно сжавшегося комком на полу фон Бюттеля. — А ты, Людвиг, дурак. Черт с вами! Завтра вас здесь не будет и ладно.

* * *

— Ваше Высочество! Стойте! Всегда наедине, а особенно в такие тягостные моменты, сэр Генри зовет кронпринца Максимилианом. Так что сейчас, скрывая смущение высокомерием, не глядя на почтительно, хотя и с усмешкой открывших двери лакеев, решительным широким шагом войдя в ненавистную порой Учебку, подойдя к скамье наказания, готовый покорно спустить штаны кронпринц удивленно остановился. Пальцы замерли на пуговицах кюлотов. Ну что еще?.. Выпорет же. Ну и пусть! К чему разговоры… Переглянувшийся с Вильямсом вездесущий и хмурый сейчас Томаш коротким взмахом руки велел разочарованным невидением происходящего в Учебном кабинете лакеям отойти. Двери тихо прикрыл сам. Снаружи. — Максимилиан, наказание будет. Наверное… — главный наставник пристально посмотрел на воспитанника. — Прежде скажите. Как на исповеди. Зачем вы сделали это? Что сказать… Я же не брал… Как объяснить… Матильда! Он разве поймет… Августейший наследник престола, но сейчас всего лишь растерянный мальчишка присел на скамью, потупившись в «кирпичик» паркета. — Вы не делали этого, Максимилиан. Вы солгали. Из-за Матильды. Я вижу, я знаю… Ложь во спасение. Так ведь? — А? Ддда… — Я рад за вас, Максимилиан. Я уважаю вас. Порки не будет. — Никто не поверит, сэр Генри, — очнулся кронпринц. — Если не я, значит она… — Кхм… Штаны… Ложитесь. Кричите. Погромче! Розга с размаху из-за спины Вильямса свистнула в воздухе и, не коснувшись Максимилиана, выбила со звучным хлопком пылинки из суконной обивки скамьи. — Ааааааа! — кронпринц, улыбаясь, заорал что есть мочи. — Да не он это! Нет! За что?! Двери Учебного кабинета распахнулись, грохнув с налету по стенам. — Стой! Матильда! Нельзя! Томаш все-таки сгреб в медвежью охапку, остановил в паре-тройке шагов кинувшуюся прямо к Максимилиану рыжую бестию. — Сэр Вильямс! Это не он, — забилась Матильда заарканенной птицей. — И не я. Не надо! — Мадемуазель! Отвернитесь! Спокойно! Воды, Томаш! — господин главный наставник отбросил так никого и не тронувший, но показательно, будто после крепкой порки, обломанный о скамью прут, подвинул ширму, скрыв ненужный девушке обзор кронпринца, оцепеневшего со спущенными кюлотами на лавке. — Ну, и кто же тогда, Матильда? — развернулся, прищурился. — Зачем? Кто решился оклеветать кронпринца? Или… вас? Вас обоих? Она говорить не может. Зубы стучат по хрусталю придерживаемого камер-юнкером стакана. — Сэр Генри… — Томаш смущенно скосился на ширму. — Да любовь у них. Мне ли не знать… А все это… Интриги из зависти. И еще кронпринцева дурость, — испанец Фидель вошел всклокоченным, но на удивление спокойным. Кинул взгляд на Матильду — нахмурился. Глянул за ширму — улыбнулся. — Господин главный наставник, — склонился в изящном поклоне, — мой рассказ приватности требует. — Что ж, все знающий камер-юнкер и друг кронпринца… После всего, сегодня случившегося… Извольте! — согласился Вильямс. — Все понимающий, от рождения незаменимый камер-юнкер, — доверительно подмигнул Томашу, — будьте любезны, не сочтите за труд, проводите, успокойте без подробностей горничную императрицы. «Медведь» приобнял хотевшую было вновь протестовать Матильду, прошептал что-то на ухо. Она кивнула, встала, неотрывно и красноречиво для всех в кабинете посмотрела на молчащую, будто нет за ней никого, ширму. И вышла. Любопытствующие лакеи по строгому знаку Томаша закрыли все еще распахнутые двери Учебного кабинета и многозначительно переглянулись вслед любимой горничной императрицы, поддерживаемой под руку уважаемым всей дворцовой прислугой неизменным камер-юнкером кронпринца.

* * *

— Его Высочество приказал: никого! — преградой встала пара лакеев между дверями в личные апартаменты кронпринца и Фиделем, явившимся с сервировкой ужина для Максимилиана, молча и ни на кого не глядя улетучившегося никому неизвестно куда сразу после событий в Учебном кабинете. — Откройте! Не робейте, с вас спроса точно не будет. Мне, если что, нахлобучит, да и все. Нашелся кронпринц в Библиотеке. Обычно они читают тут на двоих. Сейчас портьеры задернуты, свечи потушены, из приоткрытого окна неуютно веет прохладой. — Ну и что? Так и будем сидеть? — Чего явился? Я сказал… — Высечь никак прикажешь? Что ж, вот колокольчик, звони, — вытянулся во фрунт, поджав губы, камер-юнкер. — Я привычный. Только знай: потом снова приду. — Что ты несешь, Фил… — поморщился Максимилиан. — Ну тогда ешь давай! — манящий ароматами поднос оказался на столе перед кронпринцем, разогнали мрачный сумрак вспыхнувшие огоньки пятисвечного шандала. — Ладно б выпороли зверски… А так-то чего голодать… Да и к поркам ты тоже привычный. — Она видела, Фил. На кобылке! Без штанов! — Так вот отчего такой… Слышала, да. Все слышали. Орали Ваше Высочество, — не удержался от улыбки Фидель, — как будто нерадивого грума-мальчишку на конюшне взаправду плетьми дерут… — Фил! — покраснел Максимилиан. — Что? Молодец, говорю. Защитил девочку, не побоялся, — ободряюще похлопал Фидель плечо понуро скукожившегося в кресле кронпринца. — А Вильямс, гляди-ка, знатно придумал. Удивил! Вечно ж дубасит тебя почем зря… — Не зарывайся! — раздраженно откинул наследник престола надкушенную было поджаристо-сочную перепелку. — Волю взял… Осмелел не по чину? — Ну вот, опять… Я-то думал: мы — друзья. А ты… — Извини! — притянул Максимилиан отступившего было на шаг погрустневшего камер-юнкера. — Тошно мне. Нечаянно вырвалось… — Да не видела она ничего, Макс. Томаш ее удержал, Вильямс тебя загородил. А даже если б и видела… — оттаял, подмигнул, подначивающе улыбаясь, Фидель. — Что тебе, похвалиться нечем? Ответить помешал кронпринцу какой-то шорох у открытого окна. — О! Да тут десерт, — из-за шелковой портьеры Фидель вынырнул с двумя крупными краснобокими яблоками и объемным бумажным кульком. — Попробуешь хоть, так ли уж вкусно турки расщедрились. — Турки? — Вот. Узнаешь? — высыпал камер-юнкер на стол кучку злополучных кондитерских изысков. — Откуда?! — оживился Максимилиан, высунулся за окно. — Эй! Кто тут? Увы, средь парковой зелени Шенбрунна мелькнул только голубой край безвестного дамского платья. — Что стоишь? — усмехнулся Фидель. — Догоняй! Зуб даю, она это. Никто б не решился другой.

* * *

— Постой-ка… Императрица Елена, скучающе фланирующая после ужина по парку Шенбрунна прохладным летним вечером в компании княгини фон Ауэрсберг, остановилась, увидев в недалеком боскете кронпринцева камер-юнкера Фиделя. Бесстрашно к колючкам зарывшийся в розовые кусты парнишка за чем-то увлеченно следит, то пригибаясь, то привставая. На лице сменяются улыбка, удивление, смущение, гордость… Императрица подняла повыше шуршащий по гравию подол атласного платья, заговорщицки подмигнула наперснице: тихо, мол, пойдем поглядим, — и крадущимся шагом первой заскользила поближе к Фиделю. Замерев за спиной парнишки, дамы глянули поверх кустов. — Ах! Сдавленный вскрик зажавшей себе рот княгини фон Ауэрсберг заставил Фиделя подпрыгнуть и чуть не свалиться в царапающие заросли. А за кустами, у плещущего фонтана с беломраморными купидонами и золочеными русалками Максимилиан, ничего не видя и не слыша вокруг, обнимает… любимую горничную императрицы. Прикрывшая пушистыми ресницами томный взгляд Матильда прильнула к груди кронпринца, откинулась, открывая шею и грудь страстным поцелуям… Обсыпанный розовыми лепестками, растеряно-испуганный Фидель, неловко переступив ногами прямо по сломанным кустам, спрятал пунцовое лицо, согнувшись в безмолвном поклоне. Вскрик Ауэрсберг, треск сминаемых Фиделем веток в мгновение ока разомкнули объятия Максимилиана с Матильдой. Влюбленные, в чьих чувствах не осталось ни у кого никаких сомнений, застыли, однако, все еще позабыто держась за руки. — Ваше Величество! Мечущий молнии взгляд императрицы мог бы, наверное, испепелить оказавшегося вдруг рядом главного наставника кронпринца Вильямса. Тот смущенно хмыкнул, прочищая горло. — Позвольте… — Незачем! — оборвала императрица. — К чему пустые слова? — яростный взгляд кронпринцу, брезгливо-уничтожающий — Матильде. — Максимилиан, марш к себе! — взмах с треском сложенного веера перед лицом первой статс-дамы Двора. — Разберитесь с этой… княгиня! Императрица бескомпромиссно развернулась и зашагала к дворцу. Вильямс многозначительно глянул на кронпринца. Снова хмыкнул. Направился вслед императрице. Оглянулся. — Что застыл, Фидель? Не отставай!

* * *

— Рассказ Фиделя — правда, Ваше Величество. Да, они влюблены не первый год. — Чтоооо? — императрица Елена аж задохнулась от удивления, переходящего в возмущение. — Да вы… — Нет, нет. Ничего предосудительного, — спохватился Вильямс, осознав насколько признание его огорошило императрицу. — Платонически, так сказать. Дружески. Ведь ничего же плохого в дружбе мальчика с девочкой… Осмелюсь напомнить, вы с Рудольфом с пеленок до свадьбы дружили. — До свадьбы?! В уме ли вы, Вильямс? Максимилиан и эта… — императрица заскрежетала зубами, бессильно обмякла в кресле. — Простите, Ваше Величество! Неуместно сравнение было, — запнувшись, все же продолжает Вильямс. — Всем ясно: у Максимилиана с Матильдой такому не бывать никогда. Однако… Кронпринцу 16 уже. Зов природы. Весна первой любви, — развел руками. — И если уж прямо… — смущенно кашлянул, — лучше так, чем с неизбежной потаскухой на сеновале, а еще хуже, не допусти Господи, мужеложство. — Ну, знаете… — стукнула по столу снова возбудившаяся императрица. — Ваше Величество, вновь осмелюсь напомнить. Сам Луи XIV в юности был охоч до дамских прелестей. И потом, уже Король-Солнце, Людовик Великий, был весьма невоздержан. Лишь на закате, когда появилась мадам де Ментенон… А брат его, Филипп Орлеанский… Или Эдуард II Английский… Генрих III Французский… Неразлучный с Филиппом шевалье де Лоррен… Стоившие Эдуарду короны и жизни Гавестон и Диспенсер Младший… Смазливые миньоны последнего на троне из Валуа… — Хватит! Знаю! Что делать? Не дай Бог, узнает Рудольф… — Не разлучайте их, Ваше Величество! Максимилиан не простит. Шестой год я с Максимилианом. Со всей ответственностью заявляю, как не раз говорил императору Рудольфу: у Ваших Величеств поистине золотой сын. И Матильду, уверен, вы приблизили к себе не случайно. Прошу вас! Не рубите сплеча. Не лишайте их такого желанного счастья. Со своей стороны уверяю: скабрезности, непотребства, разврата я, как главный наставник, не допущу. А время придет — Максимилиан сам рассудит с помощью Божией, как ему дальше жить. Императрица, откинулась в кресле, задумалась, глядя в окно… Потянулась к колокольчику. Решительно затрясла. На звон явился лакей. — Пригласите княгиню фон Ауэрсберг. Не медля! И горничную Матильду сюда. Надеюсь, княгиня не успела…