Дьявол в деталях

      Утро неприятно холодит плечи и ступни, выдёргивая пацана из приятного забвения. Глаза сопротивляются попыткам открыть их. Ладони скользят по кровати. Никого. Страх, что она находится вне зоны его досягаемости, бодрит не хуже ледяной воды. Валера резко садится в постели, лихорадочно осматривается. Он уже готов сорваться с места, как вдруг замечает Женю на балконе. Худые бёдра, выглядывающие из-под его кожаной куртки, кажутся совсем бледными спичками. Ярко-алый рассвет путается в крупных волнах волос.       Он поднимается, ёжится от неприятной свежести. Женя не слышит приближающихся шагов. Девчонка наслаждается едва уловимыми порывами ветра. Довольно жмурится в свете солнечных лучей, которым так доверчиво подставила лицо. Валера сжимает её в объятиях, улыбается в ответ на удивлённое ойканье с последующим смехом, зарывается носом в волосы. Как же хорошо они пахнут…       — Ты чего вскочила? — едва слышно спрашивает он.       — Люблю летние рассветы. Со второго этажа такое не увидеть.       — Да хоть каждый день глазей — мне не жалко.       — Хорошего помаленьку.       — Так неинтересно.       Она смеётся, разворачивается и обнимает в ответ. Валере не в новинку находить её посреди ночи на балконе. Но всё же оправданий из разряда «мне жарко, тесно, не спалось» ему всегда мало. В душе даже успевает мелькнуть обида: неужели только ему так нравится спать в обнимку?       Валера тянется за пачкой сигарет и, положив подбородок на кудрявую макушку, закуривает.       — Волосы подожжёшь — прибью, — ворчит Женя и пытается отстраниться. Валера с дурацким детским озорством крепче прижимает девчонку к себе, и, когда ей всё же удаётся чуть отодвинуться, выдыхает полные лёгкие дыма ей в макушку. — Придурок!       Женя ощутимо бьёт его в бок. Валера стонет от боли и смеётся, пока девчонка, больше напоминающая разъярённого воробья, ругает его. Просила же так не делать! Как потом домой идти, если даже хозяйственное мыло не перебивает этот едкий запах? А Валере только это и нужно — удержать её поодаль лишние пару часов, пока сохнут непослушные завитки.       Он с трудом открыл глаза. От сладкого воспоминания, проникшего в сны, не осталось и следа. Грязно-серое небо за окном предвещало дождь, плотно закрытая дверь балкона сохраняла тепло в комнате. На дворе стоял премерзкий конец сентября. Валера поднялся, с трудом размял затёкшую шею. Он до недавнего времени смеялся над бабульками, хающими свои болячки. Теперь же занял их место: в его возрасте шкерится по подворотням и подвалам, чтобы лишний раз не попасться на глаза… всем, глупо и несолидно. Но оставаться дома было гораздо опаснее. Не хватало ещё столкнуться с отцом или с одним из дружков Кощея, который любезно решил бы его проведать.       По стеклу забарабанил дождь. Пацан недовольно цокнул. Он нехотя встал, прошёлся по квартире и, лишь убедившись, что дома никого, достал из тайника магнитофон. Щёлкнула пара кнопок, по ушам ударила музыка. Премерзкая задорная мелодия, не соответствующая его настроению. Валера так и не понял, чем Женьке нравился Сектор газа. Звуки гадостные, тексты — тупорылые. И всё равно пару раз в неделю он прослушивал кассету в ожидании шестой песни — единственной, сумевшей зацепить грубое пацанское сердце. «Лирика» рисовала красками проведённых вместе вечеров её портрет и помогала не сойти с ума от тоски. Такой, как, например, сейчас.       Он натянул свитер, сделал звук тише и поплёлся на кухню. Нужно обдать пустой желудок кипятком, чтобы хоть как-то дожить до обеда. А там можно и к Зиме сходить — чем-нибудь да накормит. Пацан с унынием проверил пустую пачку сигарет и принялся смотреть в окно в ожидании скудного завтрака.       Казалось, даже погода просила его остаться дома. Куда ты, дурак, пойдёшь? Долго будешь ныкаться от проблем? А как же она? Ждёт же.       Он и сам знал, что ждёт. Что разборок с Кощеем не избежать. Что пора «вытереть сопли и решать проблемы», как учил его Рама. Но грудь до боли сдавливал страх. Любое его действие повлечёт перемены. И не факт, что к лучшему. Ему нравилось притворяться, будто всё хорошо. Как было в августе — до разборок, нервных срывов и жгучего чувства вины.       Валера не знал, из-за чего Растрёпа оказалась в больнице, но совесть острым ногтём тыкала в грудь, настаивая — из-за него. Пацан не хотел этого признавать. Так же сильно, как он не хотел попадаться ей на глаза, Валера желал проводить рядом сутки напролет. Эти желания разрывали изнутри, оставляя душу в параличе. Что делать, чтобы всё было правильно?       На плите забулькала вода.       Паркет на кухне Нонны Альбертовны скрипел под командирскими шагами Алисы. Пухлые губки были сурово поджаты, а на белом, практически фарфоровом личике застыла гримаса решимости. Со стороны картина выглядела весьма комично: два парня (один из которых больше напоминал шкаф, а второй вообще являлся сыном хозяев квартиры) не решались посмотреть на разъярённую девчонку-полторашку.       — И в чём я не права? — требовательно спросила она.       — Лёлечка, тебе не кажется, что ты немножечко драматизируешь? — мелодично-нежный голос совсем не вязался с грубой внешностью Савы. Он бросил на Диму жалобный взгляд, умоляющий о помощи, но тот пожал плечами и шепнул:       — Надо было Полину звать.       — Вот ещё Паники здесь не хватало, — Саву тут же прервал звонкий голосок Алисы:       — Разговорчики!       — Лёль, ну правда, — нерешительно начал Дима, — ты себя зря накрутила. Летом она выглядела бодрой, даже счастливой.       — Тот же! Летом. За месяц, нет, за неделю могла произойти катастрофа. А мы вместо того чтобы спасать подругу, булки мнём! Твоя мама разве не то же самое сказала?       — Мама сказала, что Женя просто перестала заниматься физикой. Что в этом такого?       — В этом всё, Авося!       Алису понесло. Дима был никудышным спорщиком, но голова у него работала как надо. Он быстро смекнул, что, во-первых, каждый останется при своём мнении и спор заведомо бесполезен. И, во-вторых, если сейчас не остановить поток этой логики, подруга вляпается в неприятности и непременно потянет их за собой. Эх, жаль, Паника на больничном. Возможно, ей бы удалось обуздать баранье упрямство Алисы. Что ж… придётся пустить в дело старую добрую провокацию.       — Ты рядом с ней столько лет парту делил, а так ничего и не понял?.. — и в секунду, на которую девчонка замолкла, чтобы добрать воздух, он вдруг сказал:       — Ну извини. У меня нет мелафона, чтобы читать её мысли.       О ненависти Алисы к фильму «Гостья из будущего» сложат легенды. Ежедневное сравнение с главной героиней радовало первые дни. Но когда дни превратились в месяцы, а месяца в год, девчонка возненавидела всё, связанное с картиной. Включая собственное имя. Знал ли об этом Дима? Конечно. Подло ли он поступил? Безусловно. Зато действенно! Стоило Алисе медленно повернуться к нему с лицом серийного маньяка, как вдруг Сава вскочил, чуть не задев макушкой люстру, и успокаивающе выставил руки перед собой.       — Лёлечка, тихо. Дима не со зла. Ты же знаешь. — Она кивнула так, будто кто-то положил руку ей на затылок и с силой надавил.       — Ну я же права? — сквозь зубы спросила девушка.       — Вы оба правы и неправы. Но прямо сейчас сорваться в Казань — глупо. Подожди минутку. Ты, например, знаешь, где Геша живёт? Смогут ли нас оставить у себя её родители? На какие деньги мы поедем и сколько мы там проведём времени? Может, она уехала в какую-нибудь поездку или у неё дела, — аргументы значительно остудили пыл маленькой командирши. Она выпрямилась и гордо кивнула.       — И всё-таки это не повод…       — Я согласен. Но давай для начала свяжемся с её братом. Пользы будет в разы больше.       Дима вздохнул с облегчением. Алиса выходила из себя так же быстро, как и успокаивалась. Она села рядом с другом, которого минуту назад хотела убить, и громко отхлебнула чай. Сава тоже сел за стол.       — Но мы всё равно поторопимся! — твёрдо заявила она. Дима хотел было ей возразить, но благоразумно умолк под взглядом друга. — А то на твою маму грустно смотреть.       — Да уж.       — Не переживай, Авось. Я с Евгешей поговорю. Она бы просто так от физики не отказалась.       — Она и не отказалась! — тут же ответил Дима. Друзья удивлённо переглянулись. Он взял чашку и поспешно добавил: — Не официально. Взяла перерыв, наверно.       — Только не Женька.       Молчание подтвердило всеобщее согласие. Они слишком давно и хорошо знали друг друга. Изменение в поведении, даже незначительное, замечалось и беспокоило остальных до тех пор, пока изменившийся не объяснял его причину (или не заверял, что помощи и поддержки не требуется). Потому что они не привыкли бросать друг друга наедине с проблемами. Иначе зачем вообще нужны друзья?       Духота и тяжесть на груди заставляют её проснуться. Женя недовольно морщится: Валера опять прижал её во сне вместо подушки — одна из немногих привычек, которую она искренне терпеть не могла. С трудом выкарабкавшись из его рук, девчонка пытается уснуть, но вскоре понимает — безуспешно. Жарко, утренний свет уже достаточно ярок, чтобы противно резать глаза, да и Валера ворочается каждые пару минут. Она недовольно вздыхает. Ей-богу, надо было остаться дома! Родители бы разбудили не раньше восьми, а то и девяти часов. А этот?!       Но злость исчезает, стоит увидеть умиротворённое лицо. Как бы ей хотелось видеть такое спокойствие не только во время его сна.       Женя поднимается и уходит на балкон. За последнее время она делала это так часто, что научилась беззвучно открывать и закрывать скрипучую дверь. Надев тяжёлую кожаную куртку, что всё время висела здесь на спинке стула, девчонка подходит к перегородке и замирает. Её не волнуют ни холодящий пятки пол, ни недосып. Всё меркнет перед этим величественным рассветом.       — Не надоело? — он часто задаёт этот вопрос и на полном серьёзе ждёт иного ответа. Женя двигается, позволяя Валере облокотиться на подоконник с дымящей сигаретой в зубах. — Опять я разбудил? — она кивает. Парень смущённо усмехается и вдруг пытается схватить её за нос. — Ну извини, Растрёп.       — Кто так извиняется?! — в попытках увернуться она забегает ему за спину, крепко обхватывает талию и вжимается лицом в широкую спину. Валера ради приличия делает пару попыток её поймать, но ему это уже не так интересно — основная цель достигнута.       Они долго стоят в такой позе. Очень долго. Пачка беднеет на несколько сигарет, её ступни немеют от холода, а руки затекают. Но двигаться не хочется. Пусть Лерка и дальше задумчиво смотрит вдаль. Пусть двор медленно наполняется шумом голосов. Плевать на всё, пока есть возможность слышать его размеренное сердцебиение под аккомпанемент птичьего щебета. Пусть их обволакивает тошнотворный дым с примесью жаренного лука и ранней свежести. Стоп. Жареного лука?       Терпкий запах проник в её комнату вместе с тихими голосами старших членов семьи. Женя накрылась с головой в надежде удержать приятный сон.       — Женька! — крик матери бесповоротно будит. Александр Петрович что-то ей возразил, но, судя по громким шагам в сторону комнаты, слова не возымели эффекта. Девчонка раздражённо скривилась. — Тебя сколько звать можно? Проспишь школу — пеняй на себя!       — Аннушка, какая школа?!       — А что? Сколько ещё она будет штаны просиживать?       Женя встала и молча пошла за стол. Её внешний вид (сидеть на завтраке в спальной одежде семья считала моветоном) оставили без комментариев. Понимали — ребёнок ещё не пришёл в себя для нравоучений. Да и было бы из-за чего ворчать! Завтрак удивил Женю. Александр Петрович положил ей на тарелку идеально-золотистое пюре, а к нему — котлету по-киевски. Всё ещё горячую, ароматную. Едва заметная улыбка тронула её губы. Папа быстро чмокнул Женю в макушку и сел рядом.       Котлеты были бесподобны, но даже им не удалось пробудить Женин аппетит. К горлу подступала тошнота. Он суетился вокруг неё, холил и лелеял с удвоенной силой. Старался не показывать, как сильно винит себя в произошедшем с ней. Посыпал голову пеплом, пытался не давить на дочку, но постоянно искал причину, не подозревая, что она, причина, сидит по левую руку от него.       Женя молчала, боясь оторвать взгляд от тарелки из-за пробирающей до костей ярости. Она ненавидела в матери всё: голос, запах, самое её существование. И лишь страх последствий не давал девчонке воплотить страшные картины мести, которые разум создавал, стоило ей остаться наедине с собой. Её уделом оставалось фантазирование, как она вырывает матери волосы, считает её пустой башкой ступеньки в подъезде и железным прутом ломает руки, которые посмели обнять не её отца. Фантазирование и молчание.       — Как ты на это смотришь? — воодушевление Александра Петровича заставило Женю вздрогнуть. Она растерянно хлопала глазами и неуверенно сказала:       — О-очень неплохо.       — Вот и замечательно! Никола будет рад повидаться с тобой. Он же тебя последний раз видел, когда ты во-от такусенькая была. — Женя улыбнулась, будто понимала, о ком идёт речь. — Роза, ты тоже должна пойти.       — Почему бы и нет? Когда там Андрюха приезжает?       — Сегодня вечером. А Коля нас ждёт…       — Я, пожалуй, откажусь, — сказала Анна Львовна. — У меня послезавтра дела.       — Какие?       Все обернулись на хриплый голос девушки. Женщина растерялась. Видимо, даже представить не могла, что дочь её в чём-то заподозрила. Тонкие губы скривились в раздражённой гримасе.       — А тебя это не касается. Ты же меня не ставишь в известность, где до ночи шляешься.       — Аннушка!       — Спасибо за завтрак, — сухо ответила женщина и удалилась в спальню.       Александр Петрович проводил её растерянным взглядом, но тут же переключил внимание на дочь. Он подмигнул ей, как это было после очередной удавшейся шутки. Женю разрывало от грусти и сочувствия, но она заставила себя улыбнуться.       — Когда и во сколько сбор?       — Послезавтра в четыре выходим из дома.       Атмосфера за столом быстро вернулась в норму. Без Анны Львовны они втроём напоминали семью. Обычную дружную семью. Как положено…       Вскоре квартира наполнилась шумом. Старшие засобирались на работу. В привычной суматохе не было места только девушке. С позволения папы и, получив несколько ценных указаний от тёти касательно обеда и ужина, Женя вернулась в постель. Роза бросила неодобрительный взгляд на цветы, стоящие в трёхлитровой банке на столе племянницы, но ничего не сказала и прикрыла за собой дверь. Вскоре воцарилась тишина.       В следующий раз глаза девушки открылись, когда последние лучи закатного солнца ползли по обоям к потолку. Она недовольно вздохнула. Хоть это и было полезно для организма, спать за троих ей не нравилось. Из приоткрытого окна тянуло табаком. Значит, тётя вернулась со смены. Женя пошла на кухню — неизменное место встречи. Можно не бояться лишнего внимания: папа на смене, Анна Львовна пряталась от Розы в своей спальне. Девчонку это веселило. Она будто воочию наблюдала сцену из учебника биологии, где сурикат одним своим существованием кошмарил ядовитую змею.       — Чему улыбаешься? — беззлобно спросила Роза. Она, как Женя и предполагала, курила в окно. Девчонка поставила чайник.       — Сон смешной приснился.       — Хорошо, если так.       Устроившись поодаль, Женя принялась смотреть во двор. Там ничего не поменялось: площадка, люди, окна напротив. Изменилась сама девчонка. По возвращении из больницы она вдруг поняла, что ей нравится молчать в компании тёти. Было в этом что-то успокаивающее, душевное.       Засвистел чайник. Женя привычно заварила чай: свой разбавила водой, в тётин добавила лимон. Поставив чашку перед Розой, она быстро затушила оставленную в пепельнице сигарету.       — Чай полезнее табака.       — И то, и то — листья, — отмахнулась тётя.       — А лимон полезен для сердечно-сосудистого тракта.       — Не учи учёного. Я про сердечно-сосудистый знала всё, когда тебя ещё на свете не было, — буркнула женщина, отхлёбывая чай.       — Это я так, к слову.       — Это я к слову, — передразнила Роза. Женя торопливо спрятала улыбку в чашке. — Смейся-смейся. Посмотрю потом, как племяннички будут тебя физике учить. — Хорошее настроение развеялось вместе с остатками сизого дыма. Девчонка не хотела говорить об учёбе, но тётя не разделяла её желания. Она поставила чашку и, сложив руки на груди, сказала: — Ты на кой с семьёй воевала? Если собиралась всё кинуть, нахрена от меда как от прокажённого шарахалась? Или для тебя наука — так, баловство?       — С чего ты вообще взяла?       — С Нонной Альбертовной познакомилась. — Имя превратилось в грозного медведя. Оскалившегося, готового броситься на девчонку. Страшная реальность, от которой Женя так долго убегала. — Она понять не может, почему её лучшая ученица уже месяц трубки не поднимает.       — Что ты ей сказала?       — Правду. — Женя вздрогнула. — Что моя племяшка перетрудилась и отдыхает на больничной койке. Весь месяц влёжку. — Роза постукивала пальцем по чашке, как делала всегда в моменты глубокой задумчивости. Этот звук отдавался тяжёлым биением в Женином горле. — Приходи-ка ты в себя, дорогая. Любовь любовью, а призвание на первом месте.       — Да какое там призвание?..       — Никакое, если ты за голову не возьмёшься. Женя, послушай меня, — требовательный тон заставил девушку поднять глаза на собеседницу. Озабоченность и строгость на лице Розы обезоруживали. — Талант — умение видеть в куске железа украшение. Но только мастерство может подчинить грубый материал. А мастерство — это практика, помноженная на время. Так что давай, не просирай свои таланты просто так.       — А если не просто так? Ты же бросила всё ради любви.       — Милая моя, мне эту любовь неоднократно доказали поступками. И хотя мне учёба давалась легко, я её не любила так, как ты физику. Это что-то врождённое: либо есть, либо нет. А любовь, как мужик, — самая нестабильная вещь в мире. Поверь своей старой тётке.       — Очень сложно верить человеку, у которого любовь была как в кино. — Роза многозначительно улыбнулась.       — Подловила. Федя любил, когда я копаюсь в книжках, и не важно — по медицине или слесарке. Но! Может, не будь я такой заядлой заучкой, нихера бы у нас с ним не получилось.       Роза видела, что слова нашли отклик в Жениной душе.       Вечер не предвещал ничего интересного до тех пор, пока она не увидела ледяные глаза Любви. Взрослые радовались встрече, сыпали общими вопросами и нахваливали приготовленный стол. А Женя будто приросла к порогу комнаты. Потяжелевшие конечности не хотели слушаться. Спутанные от постоянной беготни волосы были убраны в две тугие косы, вместо ветровки — белая блузка. Синяки, её извечные украшения, умело замазаны. Любовь поднялась и приветливо улыбнулась гостям.       — А это Любонька, — с ноткой гордости сказал Андрей, — моя племянница.       — Приятно познакомиться, — Александр Петрович положил руку Жене на спину и слегка подтолкнул её вперёд. — А это моя Женя. Помнишь её?       — Да какой там. Ей сколько лет было? Пять?       В разговор вмешался хозяин квартиры и по совместительству отец Любви — Николай Прохорович. Постоянная улыбка и написанное на лице дружелюбие компенсировали большое брюхо и редкие жидкие волосы. Любовь, очевидно, всем пошла в свою мать — тонкую молчаливую женщину, скрывшуюся на кухне.       В характерном после долгого расставания сумбуре разговора гости и хозяева разместились за большим столом. Одно удивление вытеснило другое: Женя никогда прежде не видела такого гастрономического разнообразия. И это при условии, что её семья была не из бедных, а она дружила с сыном дипломата. Красная рыба, шоколадные конфеты в хрустальной вазе, несколько салатов, в одном из которых она рассмотрела кальмаров (таких девчонка видела только в книжках) и в довершение всего — ананас в окружении свежих фруктов. Сочные и манящие, как будто только сошедшие с картины умелого художника. Даже тётя и папа удивлённо рассматривали угощения. Николай Прохорович не без гордости наблюдал за реакцией гостей.       Женя старалась сосредоточиться на еде. Она не сразу обратила внимание на пытливый взгляд Любви. Поначалу ей казалось, что это банальное удивление, похожее на её собственное. Кто же знал, что прокуренные ветровки скрывают очередную представительницу интеллигентной фамилии. Но любая эмоция со временем гаснет или, наоборот, разгорается подобно пожару. Голубые глаза же оставались неизменными в течение почти всего вечера. Это был взгляд учёного, пригвоздившего муху к лабораторному стеклу. И сильнее всего пугало непонимание, зачем это сделано. Женя пыталась выяснить намерения девчонки, но с каждой минутой одно предположение перебивало другое, создавая в голове страшную неразбериху.       Женя сделала глубокий вдох, прислушалась. Чтобы спастись от навязчивых мыслей она попыталась найти себе место в разговорах старшего поколения. Но папа и Николай Прохорович увлечённо обсуждали институтское прошлое, изредка отвлекаясь на вопросы касающиеся современной медицины. Андрей и Роза, которые, к удивлению Жени, оказались старыми приятелями, говорили о своих знакомых. Кто, где, чем занимается. Пару раз к ним в диалог вклинивалась мать Любви, но всё её естество кричало о том, что она делает это скорее потому, что не хочет показаться грубой. А Любовь продолжала смотреть.       Спустя несколько минут, когда пристальное внимание девчонки стало невыносимым, Женя до боли сжала кулаки и перебила тётю, обращаясь к Андрею:       — Откуда у вас столько весёлых историй? Мне казалось, что все медики живут на своей работе. — То, что в других семьях показалось бы невоспитанностью, мужчина воспринял с благосклонной полуулыбкой. Видимо, он хотел, но не знал как начать разговор с молодежью.       — Медики — может быть, а мне не приходится. — Женя обвела мужчин удивлённым взглядом. Даже отец и Николай отвлеклись от своего разговора и переглянулись, улыбнувшись. Андрей засмеялся: — Пока эти двое спасают людей в операционных, я это делаю на улицах.       — Вы… милиционер?       — Подполковник Соловьёв к вашим услугам. — Женя стала перебирать в голове звания и когда поняла, что перед ней сидит без одного звания генерал, удивлённо воскликнула:       — Такой молодой и уже подполковник?! Вы как это сделали?       Её искренняя реакция рассмешила всех сидящих. Андрей смеялся громче всех. Девчонка смутилась, но польщённый милиционер её успокоил и не без гордости начал рассказывать краткую историю своих повышений. И гордиться было чем. Женю поразило, с какой преданностью он рассказывал про работу. Мужчина отдавал ей всего себя, без остатка.       Андрей знал, что может говорить о работе часами. Потому, чтобы такого не произошло, он обратился к Жене.       — Ну а ты? Уже решила, чему посвятишь свою жизнь?       — Она у нас будущий физик, — не без гордости ответил за неё папа.       — Да ты что! Хочешь преподавать?       — Ну… не совсем. — Она бросила быстрый взгляд на Любовь. Было боязно раскрывать свои планы перед человеком, намерений которого не можешь разгадать. — Меня в последнее время интересовали машины.       — Настолько, что в Бауманку на инженера собралась. — За столом повисло молчание. Лицо Жени пошло красными пятнами. Она ощущала себя третьеклашкой, которую выставляли профессором высшей математики.       — Ну собираться и поступить — вещи разные, — попыталась оправдаться девушка, но Роза лишь отмахнулась.       — Я тебя умоляю. Знаете, у неё книги по физике нет разве что под подушкой. Всё завалено!       — Это да, — кивнул Александр Петрович. — Такую усидчивость я еще могу понять. Мой отец вбил её, видимо, на все следующие поколения, — он хохотнул и посмотрел на Николая. Тот также закивал. — Но почему именно физика — для меня загадка.       — Да, Жень, почему именно физика? — в груди всё сжалось от елейного тона Любви. Женя с трудом заставила свой голос звучать непринуждённо.       — Есть в ней какая-то… магия? Физика очень противоречивая. С одной стороны всё подчиняется формулам и расчётам, с другой нужна определённая логика и гибкость мышления. Для меня механизм вычисления такой же захватывающий, как для музыканта подбор нот для мелодии. Ты знаешь, что должно получиться, но не знаешь, как к этому прийти. Этот поиск всегда интригует.       Она не задумывалась над ответом, и потому слова шли от сердца. Эта откровенность поразила её. Если так нравится наука, почему больше не прикасается к учебникам? Почему её лишают сна люди, а не очередные сложные задачи? Женя стиснула зубы. От мысли, что она предпочла законам вселенной законы улиц, стало мерзко.       — Вот на таких умах наша страна держится, — воодушевленно сказал Николай. Все его поддержали.       Постепенно разговор вернулся к ностальгии по институтским годам. Женя внимательно слушала их, боясь захлебнуться в своей печали. Истории оживали перед её глазами. Она слышала незнакомые голоса, ощущала холод комнат, запах свеженаписанных конспектов. Казалось, что перед ней мелькают воспоминания о будущем. То, чего ещё не произошло, но ей бы очень хотелось, чтобы всё так и случилось. С маленькой поправкой на присутствие Лерки, конечно же. При всей непомерной тоске по московской жизни, о которой Женя не задумывалась до недавних пор, она больше не хотела представлять себе будущее без пацана. Да, он не вписывается в круг её друзей. Да, за него периодически будет стыдно. Но она хотела, чтобы он был там. В её будущем.       Часы пробили одиннадцать. Сытая дрёма разлилась по комнате, и даже жадные разговоры стали чаще прерываться зевотой. Расставаться не хотелось, и все оттягивали этот момент.       — Так, может, вы к нам как-нибудь на чай заглянете? — спросила Женя у клюющего носом Андрея. — Вы в Казани надолго?       — Пока пацанов не пересажаю. — Девушка замерла, затаила дыхание и бросила взгляд на Любовь. Её броня пала, демонстрируя страх, граничащий с паранойей, но она быстро взяла себя в руки. Женя последовала ее примеру, пусть и получалось хуже. Андрей обратился к Александру Петровичу: — Слыхал про обнаглевшую шпану? — Мужчина тяжело кивнул.       — Каждый день их зашиваю.       — Уроды. Я, конечно, многое повидал, но настолько жестоких выблядков — впервые.       — Андрюха! — предупредительно рыкнул Николай, кивая в сторону девчонок. Брат его проигнорировал. Он налил себе водки и с глухим вздохом опрокинул её в себя.       — Всех пересажаю. Гнид к ногтю. Это же какие яблоньки порождают такое гнильё?       — Не все там оказываются по доброй воле, — наконец подала голос Любовь. Её напряжение скрывалось от всех, кроме Жени.       — Они становятся пацанами, чтобы не быть жертвами.       — Милосердно, — Андрей уничижительно усмехнулся. — Они твоего дядьку пришили. А ты давай, давай, продолжай оправдывать.       Мужчины вдруг набросились на Андрея с требованием угомониться. Роза, вопреки судорожному рыданию, застрявшему в горле, большими глотками пила вино.       — Я знаю. — Любовь, подобно своему дяде, остановила на девчонке удивлённый взгляд. — Среди них есть монстры, это правда. Может, они упиваются жестокостью, может, им просто нравится, когда кто-то страдает. А у кого-то нет выбора. У нас в школе учится мальчишка — пианист. Он даже таскал с собой нарисованные клавиши, чтобы на переменах репетировать. А пацаны к нему из-за каких-то копеек прицепились. И знаете, он несколько месяцев отбивался. Учителям жаловался, директору. Никто из взрослых ему не помог. И что? Ему надо было ждать, пока кто-нибудь из пацанов на него с ножом кинется? Вот он и пришился. Да, мир потерял талантливого пианиста, зато его мама сохранила сына.       — Да лучше подохнуть человеком, чем жить мразью.       — Может быть. Но не всем хватает смелости умереть за принципы.       Ответить было нечего. Настолько, что даже язык не поворачивался списать всё на юношескую глупость. Андрей насупился, кивнул. Признавать неправоту он не любил. Женя поджала губы и неловко сказала:       — Думаю, мы все останемся при своем мнении, да? — она с надеждой глянула на отца.       — Это точно. — На лице Александра Петровича застыло странное выражение. Женя раньше его не видела. То была высшая степень гордости, которую мужчина стеснялся демонстрировать. — Не нам судить, но их, по возможности, нужно опасаться.       — Да! Девчонки, держите ухи востро! А то…       — Не переживай, дядя. Мы с ними как параллельные прямые — никогда не пересекаемся.       — Но по улицам-то ходите! Аккуратнее. Они же как звери — увидят в девчонках добычу, и тю-тю!       — Кто ещё добыча? — стальная уверенность Любви вызвала одобрительный хохот. Мужчины хвалили нрав девушки, но в их словах сквозила снисходительность. У Жени по спине побежали мурашки. Не то от дискомфорта, не то восхищения.       — Хороший настрой, — тихо сказала сидящая рядом с Любовью Роза.       — По-другому никак. — Женщина кивнула.       — Ладно, пора и честь знать, — во всеуслышание заявила тётя.       Сказано — сделано. Тепло распрощавшись и условившись встретиться на чай в доме Коноваловых, гости ушли. Через несколько минут машина Розы уже петляла по улицам города. Тепло куртки, сытость и общая усталость сморили девушку. Александр Петрович с улыбкой смотрел на дорогу. Роза подумала, что тот умилялся, услышав сопение с заднего сиденья. Но, немного поразмыслив, поняла, что это выражение держится на его лице уже некоторое время.       — Чего лыбишься?       — Да так. — Она бросила на него взгляд, который ясно говорил: не расскажешь — выкину из машины. И хотя Александр Петрович знал, что немой угрозе не дано сбыться, всё равно сказал: — сегодня понял, что я не такой уж плохой отец.       — А были сомнения?       — Разумеется. Они мои вечные спутники. Женькин срыв, Игорева свадьба… Хочешь не хочешь, а злодеем себя почувствуешь.       — Шур, всё с тобой нормально. И детей ты воспитал хороших.       Александр Петрович с надеждой посмотрел на старшую сестру. Слишком давно она не звала его этим грубым, пропитанным нежностью «Шура». Он хотел ещё немного похвалы. Такой нужной, такой своевременной. Но молчание продлилось вплоть до дома. И это его нисколько не расстроило. Сказанного было достаточно.       Женя ломала голову, стараясь понять мамин поступок. Денно и нощно думала, ругала её, не подозревая, сколько у них общего. Обе ускользали из-под чуткого взора Александра Петровича и бежали, не боясь быть пойманными. Бежали к людям, которых любили, понимали и принимали. Отбросив стыд и страх. Мать и дочь были похожи. За исключением штампов в документах, конечно же.       Жене часто говорили, что пронзительным взглядом, тонкими губами и аристократичными чертами лица она пошла в Анну Львовну. Раньше это сравнение вызывало гордость. Теперь отвращение. Но внешние сходства блекли на фоне внутренних. Девушка не знала, что она, как и мать, преданна выбору своего сердца. Кого полюбило, к тому его хозяйка и будет стремиться. Как сейчас.       Любовь поглотила её, не спрашивая разрешения. Схлопнулась над головой, как вода, в которую Женя рухнула. Это было страшно, интересно. Что там на дне, в этой холодной темноте? Не важно, что воздух почти закончился и давление раскалывает череп изнутри. Ей нравилось плыть куда-то, где мог быть он.       Любовь сделала из неё дуру. Как ещё объяснить, что она верила всем его рассказам? Что не приходил в больницу из-за занятости; что дежурил под окнами палаты; что передавал ей фрукты, но те волшебным образом не доходили до адресата. Верила безоговорочно и с удовольствием. Потому что хотела.       Женя чувствовала, что только Валера о ней по-настоящему переживает. А родители… Ну, это же их обязанность. В целом любая доброта от старших воспринималась как что-то естественное. Будто они были не живыми людьми, а заводами по производству любви и понимания с неиссякаемыми ресурсами. Так что их чувства не считаются.       Он ждал её. Футбольная коробка, равно удалённая от их домов и пацанских мест сбора, встретила девчонку благосклонным молчанием, словно ей нравилось быть соучастницей тайных встреч. Между площадкой и пятиэтажками, находящимися на достаточном расстоянии, чтобы ребят не услышали оконные наблюдатели, расположилась трансформаторная будка. Её ширины хватало для укрытия этих двоих в моменты, когда особенно остро хотелось целоваться.       Пацан широко улыбнулся и расставил руки. Уж очень хотелось приобнять девчонку. Женя бросилась ему навстречу, получив такой долгожданный поцелуй. Приятно.       — Опаздываете, Растрёпа Александровна, — ласково пожурил Валера. Она прижалась к нему всем телом. Пацан едва заметно дёрнулся в попытке отстраниться, но, словно устыдившись этого, крепче прижал девчонку к себе. Женя ничего не заметила.       — Ждала, пока тётя уедет на работу.       — То есть дома никого? — с нахальным, наигранным энтузиазмом уточнил пацан, за что получил укоряющий взгляд. Он рассмеялся. — А чё даром время терять?       — Я тебе дам!       — Дашь, не сомневайся.       — Валера! — Туркин нарочито громче захохотал.       Переживания из-за этого тянулись за ним, как и густой запах табака. Едкий, слишком заметный. Валера считал себя поехавшим. Ведь нормально хотеть девчонку, которую любишь. А он не хотел. Часто дразнил вульгарными шутками, делал гаденькие намёки, но никогда в этом смысле к ней не прикасался. Даже не осмеливался. Не мог. Казалось, его любовь стала одержимостью. Будто Женя — божество. Слишком идеальное. Безупречное. Святое. А как можно прикоснуться к святости? Запятнать её своими грязными мыслями?       Зима, впервые услышав эти рассуждения, покрутил у виска. Валера обозлился и хотел всечь другу пару раз. Но потом Вахит предположил, что Турбо просто зассал стать первым у Жени. Ответственность, розовые сопли, все дела. Звучало глупо, но было недалеко от правды.       Разговор с другом не успокоил, но дал почву для размышления. Пацан не представлял, что можно любить девчонок по-другому. Да и откуда ему было знать? Старшие почти ничего не объяснили. Приходилось учиться самому: слушать хвастовство конторских (где, кого и в каких позах), брать на вооружение информацию из странных порно-фильмов и додумывать. Всё это сделало его весьма жестоким. И хотя партнёрши никогда не жаловались, по их лицам он понимал — что-то пошло не так. Потом они всегда старались избежать близости, уклонялись от его прикосновений и поцелуев. Это страшно бесило и впоследствии приводило к расставанию. С Женей он такого не хотел.       Ему было невдомёк, что виной всему волнение и сильная влюблённость. А потому он продолжал накручивать себя, двусмысленно шутил и надеялся, что она сама не поднимет эту тему. Но, к счастью, Женя была достаточно наивна (или неопытна?), чтобы не забивать голову такими вопросами.       — Когда возвращаешься на учёбу? — наконец спросил он, заметив, что молчание затянулось.       — Через пару дней. На неделю засяду дома — нужно наверстать весь упущенный материал.       — И что я пацанам скажу?       — Уверена, ты что-нибудь придумаешь. — Девчонка улыбнулась. Он недовольно цокнул.       — Жек, есть правила. Мы с тобой говорили. Чё началось-то?!       — Ничего. У меня есть свои дела, в которых надо разобраться.       Женю удивил взгляд Валеры. Как на предателя… Почему? Забивать этим голову она себе не стала. Не хотела ругаться после стольких дней разлуки. Девчонка улыбнулась и ласково сказала:       — Всего неделя. Максимум полторы. У меня поступление на носу.       От упоминания Москвы его передернуло. Несколько недель спокойствия внушили пацану мысль о том, что Женя останется здесь, с ним. И расставаться с этой уверенностью он не хотел.       — И чё?!       — Слушай, давай не будем.       — Да это ты начинаешь. Мне перед пацанами западло лажать.       — Причём здесь я? — строго спросила она. — Не всё в моей жизни крутится вокруг улицы и… — от предположения внутри всё похолодело. Она неуверенно спросила: — Погоди… ты хочешь, чтобы я и в Москве жила так? — По его лицу было ясно, что именно на это рассчитывал. Женя резко отступила, спрятала руки в карманы, будто куртка — её броня. — Ты серьёзно?       — Там тоже есть асфальт.       — Ага. А ещё щебень, плитка…       — Ты поняла, о чём я!       — А ты, видимо, нет! Валер, я не буду подстраивать свою жизнь под пацанские законы. Это бред! — в мгновение ока Валера, которого так любила девчонка, превратился в Турбо — мерзкого настолько же, сколь и пугающего. Порой осознание, что они — один и тот же человек, приводило в себя болезненной пощёчиной. Женя не хотела знать ответ на вопрос, который вертелся в голове. Очень не хотела, но понимала, что лучше задать его сейчас: — А что будет через пять лет? Десять?       — Я не думал.       — Заметно, — несдержанно съязвила она. Женя сделала глубокий вдох. — Ты… Для тебя такая жизнь — предел мечтаний? Выживать на украденные гроши, качаться в зале и от ментов бегать, да? — Он молчал. Жена ходила из стороны в сторону, судорожно дыша. Вдруг она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Нафига мы всё это начали?       — Ради удовольствия. — Она нервно хохотнула.       — Слишком много последствий для простого удовольствия.       Его молчание убивало. Женя верила, что ради настоящей любви люди готовы пересечь континенты, обмануть смерть, побороться со всем миром. Она думала, что у них с Валерой именно так. А оказывается?.. Так — только у неё? Внутри всё свело болезненным онемением. Девушка долго смотрела на него. Голос дрожал.       — Твоя жизнь — это… Боже, мне правда приходится это говорить? Это твоя жизнь, и ты можешь ей распоряжаться, как пожелаешь!       — Я так и делаю. Уж извини, я другим не стану.       — Ты просто не пробовал…       — А ради чего? Чтобы в Москву укатить и со всякой чухнёй нюхаться? — Он понимал, что заходит слишком далеко, но язык продолжал молоть чепуху. — Стать прилизанным пидарком, которого ты не зассышь предкам показать? Ради тебя всю жизнь менять?       — Ради себя, Валер. — Её твёрдый тон звучал гораздо мягче из-за усталости.       Женя видела, что ему нечего сказать. Как и ей. Помолчав минуту в компании друг друга, она развернулась и ушла. Голова гудела. Как они пришли к этому? Ведь столько было разговоров: на кухнях и улицах, в поездах и подъездах. Он же понимал её лучше всех. Или ей хотелось в это верить?..       Женя не заметила грязно-красную машину. В любой другой день она бы обошла её стороной, но сейчас, запутавшись в своих мыслях, девчонка чуть не задела её бедром. Она пришла в себя слишком поздно. На плечи легла тяжёлая рука, в нос ударил резкий запах одеколона с остаточными нотками перегара.       — А чё это мы без охраны? — Кощей до боли сжал её плечи.       Женя не слышала и половины его горько-льстивых слов из-за оглушительного сердцебиения. На улице пусто. Если старшему что-то взбредёт в голову — никто не поможет. Кощея знали и боялись даже дворовые собаки, что говорить о людях? Девчонка старалась не показывать страх.       — А у нас по-другому никак, принцесса, — он пожал плечами. — Пацана любить, по-волчьи выть. Или как там? Ну ты поняла. Лечи нервишки, силы набирайся, — его рука вдруг скользнула ей на талию. Ладонь сквозь одежду обжигала кожу. Женя остановила на нём тяжёлый, немигающий взгляд. — Слишком ты костлявая.       — И что с того?       — У девки должно быть за что подержаться, сечёшь? — Он похабно ухмыльнулся, отшагнул от неё и пристально осмотрел. — Когда там тебе шестнадцать?       Обычный вопрос, заданный им, звучал как приговор к высшей мере наказания. «Девчонка до 16 лет, — звучал в голове голос Лины, — считается малолеткой. Пацаны почти никогда с такими не ходят». Почти. Но Валера знает, сколько ей лет, и это не мешает им встречаться. Значит ли это, что правила важны для пацанов лишь на словах? Или когда они им удобны? Женя не знала. Зато чувствовала, что интерес Кощея к её фигуре и возрасту не могут быть простым совпадением.       В стрессовой ситуации люди делятся на три категории: те, кто стоят, парализованные страхом, бегут как можно быстрее и дальше, и те, кто отвечает агрессией на агрессию. Бросаются вперёд. Бьют. И Женя принадлежала к последнему, самому безбашенному типу. Рассудительность в такие моменты исчезала, оголяя чистейшую ярость. К счастью, улица научила девушку оценивать ситуацию. Она улыбнулась сквозь сжатые зубы, сказала:       — Хотите поздравить? — мужчина рассмеялся, вдруг схватил её за волосы. Девчонка успела испугаться, но боли не почувствовала. Кощей погладил её по голове.       — Я хоть и люблю твой острый язык, но аккуратнее. А то найду ему другое применение. Усекла? — Женя кивнула. — Умничка. Так чё?       — Пятнадцатого октября. — В его глазах заплясали бесы. Женя напряглась. Не к добру…       — Эва как! Ну так мы всей конторой отпразднуем. Так отпразднуем, что захочешь, а не забудешь.       — Я не люблю праздники.       — А меня не ебёт. Пятнадцатого, так и быть, тухни с родителями, а шестнадцатого ждём в зале. Патлы накрути, губёнки подкрась и вперёд! — он заглянул ей в глаза и с нажимом сказал: — А не придёшь, я за тобой Турбо отправлю. На костылях.       — Угрозами меня на мой день рождения ещё не звали.       — Всё бывает впервые. Пир тебе забабахаю. Гуляй, принцесса.       Она кивнула и, как только его хватка ослабла, поспешила домой. Не хотелось проверять фантазию больного ублюдка на креативность.       Квартира встретила тишиной. В ней бешеное сердцебиение стало многократно громче. Женя не смогла его проигнорировать. Пыталась, отвлекаясь на дела, но бестолку. Тревога в душе крепла с каждым ударом. Она создавала в мыслях девушки страшные образы, от которых сердце колотилось лишь сильнее. Круг замкнулся.       Тогда-то Женин взгляд остановился на книгах — её давних союзниках. Они стояли на полках как стройные ряды солдат, ожидавших своего маленького командира. Девушка аккуратно отодвинула стеклянную дверцу. Вводные курсы по ядерной и квантовой физике, механике и инженерной графике. Раньше эти названия будоражили. Теперь от них хотелось спрятаться, будто она им изменила.       Сложнее всего было выносить взгляд невидящих глаз со старой фотографии. Дедушка пришёл бы в ярость, узнай он, что и ради кого она делает. Может, дошло бы до того, что он, не церемонясь, оттаскал бы её за волосы или устроил хорошую взбучку. «Вставил бы мозги на место», — как он это называл.       — Да, было бы очень кстати, — со вздохом сказала Женя. Она достала фотографию Петра Игоревича, бережно провела пальцами по её краям. — Отставить грусть, Евгения, — она попыталась спародировать его строгий тон, — слёзы без причины — признак тунеядства. Соберись.       До этого момента рыдания удавалось сдерживать. Как же ей его не хватало. Дедушка был плох в ласковых речах (не умел их говорить вовсе, если совсем уж честно), но он всегда понимал, что человеку нужно. Пожурить, похвалить, дать лечебный подзатыльник. Что бы он предпринял сейчас?       Она хотела вернуть фото на место, как вдруг увидела половинку отрезанной плёнки. Женя и забыла, что спрятала её здесь. Лица напротив окончательно лишили её покоя. Девчонка заплакала. Горько, задыхаясь от всхлипов. Дедушки нет. Валеры тоже. Отец не поймёт, матери не до неё. Тётя… Наверно, скажет что-то из разряда «а я говорила». Некому спасти принцессу от драконов. И что же получается? Женя, шмыгнув носом, включила настольную лампу, вытерла остатки соплей и слёз.       Роза вернулась глубоко за полночь. Задержки на работе были крайней редкостью. Такой, как сегодня. Ей хотелось одного — скорее рухнуть в постель. Но, идя по коридору, она заметила, что из-под двери Жениной комнаты пробивается тусклый свет. Ещё раз проверив время, Роза решила не испытывать своего любопытства и заглянула к племяннице. Сидя за столом, заваленным книгами, она что-то писала в тетради. Тётка поначалу не поверила своим глазам. В физике она не разбиралась, но сейчас бы дала голову на отсечение — на листах задача!       — Чего не спишь? — поинтересовалась женщина с нескрываемой улыбкой.       — Мне надо подумать, — твёрдо заявила Женя. Роза удовлетворённо кивнула.       — Не мешаю, — сказала она, закрывая дверь.       Что именно побудило девчонку вернуться в мир теорем и формул — Роза не знала, но была искренне этому благодарна.