Эти цветы никогда не умрут

      Любовь — ослепительная, оглушительная, непредсказуемая. Она — самое страшное, что могло придумать человечество.       Милицейская машина недовольно буркнула выхлопной трубой и скрылась из виду, оставляя Валеру и Женю посреди дороги. Он почти не дышал. Вены на шее и лбу дрожали от напряжения.       — Прости меня. Прости, пожалуйста.       Извинения жгли горло гордеца, но это не шло ни в какое сравнение с болью, которую он испытал из-за собственного ничтожества. Валера вдруг понял: ни уличный авторитет, ни запугивания, ни сила в мышцах не помогли бы ему достать Женьку из-за решётки. Он был бы обречён на вымаливание помощи у более сильных. И даже это не гарантировало бы успеха.       Валера вжимал Женю в себя так, будто они стояли на тонкой верёвке под куполом цирка. Пацан судорожно гладил непослушные кудри и клялся себе, что станет таким же сильным, как Кащей. Нет, ещё сильнее. Влиятельнее. Чтобы никто не мог распоряжаться его жизнью. Чтобы никто не смел даже думать, что может забрать её.       — Я тебя не потеряю, — шептал он, вырезая обещание на сердце. — Выкручусь, со всем разберусь. Поеду за тобой, куда захочешь.       — Обещаешь?       — Клянусь.       Оглушённая Женя лишь всхлипнула и крепче сжала руки вокруг его талии. Девчонка наконец смогла расслабиться и позволить себе утонуть в его тепле. Как же она скучала… Нет, все обидные слова, сказанные и услышанные, абсолютно не стоили разлуки. Женя глубже вдохнула. Кожаная куртка всё ещё пахла дешёвыми сигаретами. Раньше этот запах казался мерзким. Теперь — самым уютным и родным. Он будто шептал, что всё наладится. И она решила в это поверить.       Валера больше не говорил о правилах. Женя научилась делать вид, что ей не интересно, где он пропадает сутки (и в особенности ночи) напролёт. Так же, как научилась думать только о своём будущем и топить переживания в крепком сладком чае, сидя рядом с молчаливой родственницей. Та тоже постоянно о чём-то думала. Женя была благодарна за эту умиротворяющую тишину.       Дождливый сентябрь уступил место промозглому октябрю. Люди не замечали течения времени — заботы, учёба, первые любови и проблемы с зубами. Валера провожал каждый день тяжёлым вздохом и двойной порцией сигарет. Неумолимо приближалось пятнадцатое число. Сердце заходилось в панике. Он начинал привыкать марать руки в грязи Кащеевых… просьб. Пацан знал: старший его проверял. С каждым разом задания становились всё сложнее. Опаснее. Риски — больше. Даже совесть, которая, казалось, давно умерла, давала о себе знать неприятным зудом в черепушке. Пацан медленно тонул в гнили и жадности. Он знакомился с чудовищами в людских шкурах. В их глазах жила сама смерть. И всё равно пацан заставлял себя им улыбаться, поддакивать и соглашаться на новые дела. Валера понимал: ничем хорошим это не кончится. Понимал, но желание обрести контроль над своей жизнью было сильнее.       Пока ему не доверяли ничего серьёзного. Но все, включая его и Кащея, понимали: это только пока. Старший угрюмо молчал, наблюдая за своим протеже. Валера же радовался давлению невесомых бумажек на ладони. Шелест купюр заглушал и голос совести, и сомнения.       С каждой получкой подбородок поднимался на одну десятую миллиметра выше. Шаги замедлялись, а на губах всё чаще мелькала вальяжная улыбка. Он начал задумываться о машине. Ему нравилось представлять мелькающие вечерние огни Москвы. Чувствовать едва уловимую тяжесть новой одежды. И купленные, а не краденные, ботинки наверняка будут хорошо смотреться на его ногах. Люди будут оборачиваться. Смотреть на него с восхищением и завистью так же, как и он когда-то смотрел на новую косуху Адидаса.       — Ты опять где-то витаешь, — а ей он будет каждые три дня покупать охапки цветов. И плевать, нравятся Жене цветы или нет. Он будет. — Замечтался?       — Типа того, — его голос слегка хрипел. Даже не заметил, как задремал. Женя, обнимавшая его всё это время, улыбнулась. Пацан взял её руку и закрепил на ней очередную негласную клятву поцелуем.       Всё будет, как он сказал.       Девчонка наспех чмокнула его в макушку и попыталась слезть с кровати. Стальная хватка не дала ей этого сделать. Женя лениво сопротивлялась, отворачивая от него лицо. Удовлетворённая улыбка могла выдать с головой.       — Уже поздно.       — Оставайся. — Они оба знали, что она не может.       — Эффект неожиданности, — тихо сказала девушка и нежно поцеловала его.       — Евгения Александровна.       — М-м?       — Вы сегодня опоздаете домой.       Девушка засмеялась. Валера расплылся в улыбке. Пока что её смех был ценнее бумажек. И его напрягало это пока.       Увидев Андрея Соловьёва, Александр Петрович подумал о худшем. Он с тревогой искал причины для визита в рабочее время.       — Ну удивил, ничего не скажешь, — хирург неловко прокашлялся, закрывая дверь кабинета.       Андрей развалился в самом удобном на вид стуле. Такая манера поведения, давняя милицейская привычка, была тактично проигнорирована. Александр Петрович сел за стол, по-учительски сложил руки перед собой.       — Чем могу?       — Шурик, ну ты о чём? Нужен ли повод повидать старого знакомого?       — Во время отпуска или выходного — нет. Так чем могу?       Андрей хмыкнул, будто его обвинили в воровстве. Александр Петрович напрягся. Ни один хороший разговор не начинается с такого напряжения.       — К тебе часто поступают конторские малолетки?       — Раза два за день точно.       — А с какими-нибудь необычными ранами? Колюще-режущие — понятно. Но какие-нибудь…       Хирург до боли зажмурился: видимо он обречён до конца дней видеть страшные раны на детских телах: превращённую в сито грудь тринадцатилетнего мальчонки; разбитую с особой жестокостью голову десятилетнего мальчика. Его медленно умирающие глаза. Девятнадцатилетнего с органами, превращёнными в кашу Бог знает чем. Почему эти дети встретили такой конец? Со временем Александр Петрович научился не задумываться над этим вопросом.       Андрей встал. Милиционер с утра не мог себе найти место. Он повидал много ран. Научился понимать, из какого оружия они были сделаны. Но сегодня в морге его ждало неприятное открытие. Новый калибр с разрывными пулями. Такие Андрей видел впервые. В тайне надеялся, что это самодельная стрелялка, которую будет легко вычислить при похожем инциденте. Потому что если это контрабанда, которая ещё и попала в руки малолеткам, проблемы будут расти в геометрической прогрессии. Нужно найти стрелка. Быстро. И с кого начать, как не с лучшего хирурга города?       Милиционер подошёл к окну. Натренированный глаз сразу обратил внимание на необычную парочку. Они стояли достаточно далеко, у угла соседнего дома. Не прятались, но и старались не привлекать к себе внимания. Благородное золото волос, которым его мать гордилась как фамильной реликвией, Андрей узнал бы и в кромешной темноте. Как и характерную для пацана фуфайку: грязную, на несколько размеров больше нужного (скорее всего взятую у отца или старшего брата). Он прищурился. Племянница стояла к нему спиной. Она прильнула к пацану, как мартовская кошка. Мужчина пришёл в себя, когда из-за боли в сжатых зубах перед глазами замелькали белые вспышки.       — Мне нужно понимать, что конкретно ты ищешь. — Он повернулся к Александру Петровичу. На его лице застыло выражение мрачной задумчивости.       — Я могу обсуждать подобное только с фигурантами дела. Если станешь свидетелем…       — Нет, — бескомпромиссно отрезал хирург.       Андрей его не винил. Банды не щадят тех, кто работает с милицией. Даже если это человек, который не раз вытаскивал их «братьев по асфальту» с того света. Александр Петрович это знал так же хорошо, как и Андрей. Но Соловьёв не просто так носил свои погоны.       Бросив презрительный взгляд в сторону пары, он подошёл к хирургу и положил руку ему на плечо. Говорил вкрадчиво, с приторным дружелюбием:       — Они никого не щадят. Даже своих. Быстрее найдём владельца оружия — больше спасём. — Он как бы невзначай подвёл Коновалова к окну, кивнул в сторону Любви. — Тем более, что среди спасённых могут быть и наши девочки.       — Нет, моя Женя…       — Я тоже так думал. Умная, вся в учёбе, ей не до этого, — он склонился над напуганным родителем, как змей-искуситель, — но пути любви неисповедимы.       — Я поговорю с ней!       — А если поздно?       Александр Петрович бросил на него оскорблённый взгляд. Нет, его девочка никогда… Но мнительность заставила его посмотреть на Любовь. В тот вечер она выглядела как девушка, на которую Жене стоит равняться. А сейчас… пример для подражания прижимает к стене какой-то оборванец.       — Сделай так, чтобы у меня не было проблем, — с вздохом сказал Александр Петрович и повёл милиционера в морг.       — Слово офицера.       Даже отца Марат не уважал так, как их двоих. Вова и Валера. Его братья. Его идеалы. Примеры для подражания и обожания. Чем старше становился, тем сильнее его привязанность напоминала одержимость. Вова был ледяной головой. Умный, сдержанный, храбрый. Брат никогда не трусил, хоть и не терпел бесполезного насилия. Старался всё решить по-людски. Но если драка была неизбежна, бил первым и последним. Вечный победитель. Вова всегда знал, как правильно.       У Валеры же был крутой нрав и быстрая реакция. Он зажигал людей, уверенно вёл за собой. Бил быстро и мог своими кулаками отправить на тот свет, если бы не желание видеть разочарование и горе в глазах побеждённого. А для этого тот должен остаться в живых. Принципиальный и жестокий с предателями. Справедливый к своим. Марат с детства восхищался этими чертами. Восхищался и сейчас, несмотря на то, что из-за них же он которую неделю не мог есть твёрдую пищу.       Валера бил Марата с особым остервенением. Остальные предпочли отвернуться или выйти курить. Может, и стоило бы вписаться за оступившегося младшего, но каждый из них отлично понимал Турбо — за свою бабу не страшно ни убить, ни умереть. Он пришиб бы засранца, если бы в ситуацию не вмешался Пальто — не без брезгливости тот затушил бычок прямо в спину Валере. Пацан заорал, в порыве ярости сломал восьмикласснику челюсть. Началась суматоха. Младшие оттащили Суворова в самый тёмный угол, а Турбо, матерясь, ушёл зализывать раны.       Марат молчал о случившемся несмотря на слёзы матери и требования отца сдать обидчиков. Не ради себя, так ради других. Они же и убить могут!       И мальчишка понимал, что родитель прав. Он впервые ощутил животный страх — Валера хотел его убить. Турбо бил с готовностью за это сесть. Юношеское сердце сгорало от обиды, но… Марат всё ещё уважал его. Несмотря на их отношения, старший не отрёкся от своих принципов.       Когда колено перестало ныть при каждой попытке на него опереться, Суворов поплелся искать Турбо. Он хотел поговорить. Объяснить. Извиниться. Но Валера делал то, что у него получалось лучше всего — динамил. Залюбленного мальчишку это уничтожало.       — Успокоится, поговорите, — хладнокровно талдычил Пальто. Но Марат хорошо знал своего кумира и не тратил силы на беспонтовые надежды. Андрей докурил и хлопнул друга по плечу: — Пошли.       — Куда?       — Музыку слушать.       — Делать мне нехуй.       — А я о чём? У нас репа в главном зале.       — Сборище чушпанов. — Андрей закатил глаза. — Да я не про тебя.       — Пошли.       Они поплелись к новенькой музыкальной школе с пока ещё чистыми стенами, едва уловимыми запахами дерева и краски. Здание в центре серого города смотрелось так же органично, как кипенно-белая рубашка на алкоголике. У Марата портилось настроение от очередной школы.       Он занял место ближе к выходу. Старая грымза, напоминающая жабу, недовольно зыркнула на верхние пуговицы его рубашки: мало того, что расстёгнуты, так ещё и не спрятаны под гордым пионерским галстуком. Срамота. Суворову понадобилось много сил, чтобы не показать ей средний палец. Но он же продавливал кресло не абы где, а в культурном заведении.       Все мельтешили так, будто готовились к приезду главы партии. Марата это быстро утомило. Он закрыл глаза. Все затихли, и его потянуло в сон.       Вдруг его слуха коснулось лёгкое дребезжание струн. Мальчишка никогда не был ценителем музыки. Чтобы тыкать по клавишам и дёргать палочками много ума не надо. Но сегодня раздражающие звуки по-новому повлияли на пацана. Они расслабляли, выдавливали из черепной коробки мысли, заполняя собой всё пространство. Марат провалился в приятную дремоту и даже не заметил, как открытая репетиция закончилась. Скудные аплодисменты заставили поморщиться. Он открыл глаз и снова увидел рожу грымзы.       — Вот в наше время!.. — начала шипеть она, как вдруг её кто-то окликнул.       Марат пошёл к выходу. Он размял шею и плечи, твёрдо решив, что не пропустит ни одной открытой репетиции. Давно он так хорошо не дремал.       — Извини, — пискнул девичий голосок, как только что-то толкнуло Марата в бедро.       — Да чё за? — возмущённо начал он. Девчушка, пробежавшая мимо, растерянно уставилась на него своими большими голубыми глазами.       Он замер. Она тоже. Мимо плыли люди разных возрастов: говорили, смеялись, ругались. А они ничего не слышали и не могли отвести друг от друга взгляд.       — Гуль, пойдём! — крикнул кто-то с межэтажья.       — Ну как? — спросил Андрей, хлопнув его по плечу.       Секунда, и она исчезла в толпе. Марат долго вытягивал шею в попытках её найти, но девчонка с большущими глазами растворилась.       Андрей рассказывал что-то про репетицию, зимний концерт, но друг его не слушал. Перед ним всё маячили красивущие глаза. Она, видимо, здесь учится? Спросить об этом у друга сродни чистосердечному признанию у мента. Но вместо тюрьмы его бы ждали вечные подколки, что в тысячу раз хуже. Марат молча кивнул и пообещал сам себе не пропускать ни одной репетиции. Ни. Од. Ной.       Всё дома доставляло дискомфорт: из-за кофты с длинными рукавами чесалось туловище, коса заплетена так туго, что больно поворачивать голову. Долгие годы для Любви всё это было в порядке нормы. Может, не узнай она вкус влюблённости и свободы, кофта осталась бы приятной, а коса — привычной. Она глянула на себя в зеркало, усмехнулась. И почему Вахит обратил на неё внимание?       — Идите кушать, — высоким голоском позвала мама.       Любовь хотела ей ответить, но вдруг дверь в комнату захлопнулась. Дядя, непреодолимой стеной, навис над ней, бросив невестке ласковое: «Я позову Любу».       — Я услышала, иду.       Пацаны научили её чувствовать угрозу. Впрочем, здесь она была слишком очевидна. Любовь попятилась. Дядя вдруг схватил за шиворот и со всей силы впечатал девушку в стену. Он вжал широкую ладонь в её лицо прежде, чем племянница успела вскрикнуть от боли. Любовь зажмурилась, но тут же открыла глаза. Первое правило — никогда не отводи взгляд. Как бы страшно ни было, не показывай это оппоненту.       — Ты под кого легла, шалава? — тихо шипел он, чтобы никто из домашних не заподозрил неладного. Глаза-льдинки смотрели ему в душу, не испытывая ни капли раскаяния. — Знаешь хоть, скольких из-за них сгинуло?       Любовь пришла в себя и попыталась оттолкнуть дядю — заведомо глупо: он сильнее, злее. Мужчина показал, за что ему падали звёзды на плечи — Соловьев ещё раз ударил её об стенку, тут же стукнул по шкафу, зашипел и засмеялся.       — Всё хорошо, Любонька. Полка шатается, — кричал он, приблизившись к её лицу настолько, что девушка ощутила дыхание на коже. — Ты мне всё выложишь. Либо твой выблядок сядет, а там его в сито превратят. Я об этом позабочусь.       По глазам понял — Любовь сделает, как скажет. Он убрал руки.       — Не слишком жестоко с племянницей? — с яростной улыбкой и слезами в глазах уточнила она.       — У меня в роду предателей нет. — Андрей шепнул: — Замараешь мою фамилию — сгною. Разрывные пули — чьи? По глазам вижу — знаешь.       Знала. Турбо доверял секреты лучшему другу. А друг доверял ей. Не секреты, а переживания. Вахит боялся за Валеру, хотел помочь. Любовь же просила его не лезть. Туркин сглупил, раз доверился Кащею. Жалко, но это не её дело.       Всё внутри сдавливало грубыми тисками. Девушка мысленно попросила прощения у Жени. Понимала, на что обрекает её. Их обоих. Но для Любви не было никого важнее Вахита, а значит, если придётся жертвовать кем-то…       — Старший из «Универсама», Кащей, что-то мутит. С ним много кто работает. Я знаю только про Валеру Туркина. — Соловьёв молча давил своим взглядом. — Да всё, честно!       — Что ты знаешь о честности?       — Побольше некоторых. — Мужчина замахнулся, как вдруг Любовь закричала: — Па-ап! — Андрей резко отшагнул.       — Что такое? — в комнату ворвался Николай, встревоженный её криком.       Андрей и Любовь записали друг друга в кровные враги. И всё же у них было нечто общее: любовь к отцу и брату. Оба боялись за его ранимое сердце.       — Полка шатается. Почини потом, пожалуйста. А то не дай бог дядю случайно пришибёт.       Она бросила на мента предупредительный взгляд и спряталась за спиной у отца. Николай приобнял её за плечи, уверяя, что сделает всё в ближайшее время, а Любовь всё смотрела в глаза дяде, как бы говоря: «Тронешь меня — пожалеешь». Соловьёв болезненно усмехнулся. Могла бы стать хорошим милиционером. Возможно, гордостью семьи. Бесполезная дура.       Тонкий луч света, пробиваясь сквозь плотные шторы, выхватывал из темноты танцующие в воздухе пылинки. Погода решила порадовать именинницу последним солнечным утром в октябре.       Дверь в её комнату приоткрылась. Анна Львовна не решилась войти. Она вообще не понимала, почему пришла. За последние недели они с дочерью общались не больше пяти раз, и то как-то сухо, скомкано, на повышенных тонах. Сегодня ей не спалось. Женщина ходила кругами по кухне, пила горький успокаивающий чай и всё пыталась понять, почему сердце так неприятно жмёт. Отрывной календарь подсказал возможную причину такого ощущения.       Анна Львовна судорожным движением заправила волосы за уши, прислушалась к тишине. Спокойно. Давно ли это чувство теплилось в доме? Она посмотрела в чашку, на свои красивые, ухоженные пальцы, на стол и пустую тарелку. Интересно, когда именно дети перестали воевать за её блины? Когда у неё начало получаться выкроить несколько минут на завтрак между постоянными сборами домашних в государственные заведения? Почему её вообще стала волновать красота рук?       Женщина шмыгнула и тут же вздрогнула, испугавшись, что звук всех разбудит. Смахнув непрошеные капли с ресниц, Анна Львовна хотела пойти вздремнуть, но на долгие полчаса застыла в дверях Жениной комнаты.       Она утопала в ностальгии и всё не могла насмотреться на дочь. В душе не осталось былой нежности. Это расстраивало. Ведь перед каждым Жениным днём рождения она сидела у кровати дочери, не понимая, зачем время так торопится. А сегодня девушка, которая не утратила привычку поджимать ноги к груди, показалась чужой. Незнакомой. Не её.       В их семье была традиция — мама будила именинника, чтобы первым его поздравить. Аню будили, даже когда она сама стала мамой и продолжила эту традицию. Как она переживала, когда Игорь поступил в институт. Сейчас над этим можно лишь посмеяться, но несколько лет назад она оборвала все телефоны в общежитии, лишь бы первой сказать сыну «с днём рождения». Её не беспокоило, что он ужасно смутился. Главное, что традиция не нарушилась.       Анна Львовна запахнула халат, будто тот мог защитить от угрызений совести, и тихо закрыла дверь. Этот праздник жизни обойдётся и без неё.       Женщина легла в постель, сославшись на плохое самочувствие, но ещё долго вслушивалась в шаги, тихие поздравления и смех. За ней никто так и не пришёл. Она рефлекторно прикусила палец от обиды, но сама же себя одернула. Вспомнила, ради кого теперь старательно следит за своим внешним видом и гардеробом. Вспомнила, кому нужна — просто так, без повода. Он любил её длинные пальцы. А она любила, когда он их целовал — медленно и увлечённо. Анна Львовна зажмурилась, накрылась с головой одеялом. К ощущению, что ты лишний в собственном доме, невозможно привыкнуть. Но у неё получалось.       Перрон Казанского вокзала никогда не знал покоя. Создавалось впечатление, что в одном из домов спрятан клад, о котором знает весь Союз и приезжает на его поиски. Сегодня привычную разношёрстность гостей города разбавили четыре юных лица.       — Айда, товарищи! У нас полтора часа! — энергичный голос Лёли резко выделялся среди уставших охов-вздохов на перроне.       — Ты хоть знаешь, куда ехать, генеральша? — Проворчал напоминающий растрёпанного воробья Дима. Сон не до конца отпустил его, и подбирать выражения, особенно с Лёлей, ему не удавалось. Та бросила на него недовольный взгляд.       — Теоретически да.       — Замечательно, а практически?       Обстановка закипала, как вода в раскалённом баке. Паника была готова разрыдаться: внезапные побеги из дома, да ещё и в другой город, были слишком чужды её изнеженной душе. Заметивший это Сава вздохнул. После бессонной ночи не хотелось влезать в их грызню. Но молчание было чревато куда бо̀льшими проблемами.       — Товарищи, мы знаем адрес, а дальше разберёмся.       — Как? — уточнил Дима. Он никуда не торопился и внимательно всматривался в машины за территорией перрона.       — Спросим у прохожих.       — То-то же! — поддакнула Лёля. — Всё, отставить кислые мины. Вы только представьте, как Женька обрадуется, когда увидит нас!       — Если обрадуется.       — Ты зачем поехал? Ныть? — привычная трель сменилась твердостью. Лёля была на полголовы ниже Димы, и всё равно её взгляд заставил его потупиться. — Если не соскучился по ней…       — Соскучился. А ты…       Он резко отвернулся от неё, сделал несколько глубоких вдохов. Всю ночь его изводила неуверенность. А если Женя не захочет их видеть? Или, может, у неё планы с новыми друзьями? Что делать, если она не будет им рада? Вспоминая последнюю встречу, такое вполне могло быть… Дима любил свою подругу, и намёки на то, что это чувство стало односторонним, сводили с ума.       Ссоры так и не случилось. Он наконец увидел машину с нужным номером. Дима расслабился и, кивнув друзьям, пошёл в её сторону. Сонные товарищи поплелись за ним.       Среди потрёпанных плохими дорогами машин их ждала новенькая «Волга». Навстречу вышел немолодой, но очень приятный мужчина. Он обратился к Диме.       — Пролетарская, пятнадцать? — Парень кивнул. — Ну, молодёжь, паркуйтесь.       Дима подошёл к задней двери и учтиво открыл её, предлагая друзьям сесть. Сава и Паника переглянулись. Они ожидали подвоха, но взгляд Авоси так и кричал: «Вы мне не верите?!». К нему подошла Лёля. Вместо того, чтобы занять место в салоне, больно ткнула ему пальцем в грудь.       — Что за дела?!       — А ты думала, нас с поезда не сняли из-за большой удачи? — ответ не устроил Лёлю. Она демонстративно промолчала. Парень цокнул, закатил глаза, легонько постучал по дверце машины: — Это — помощь Петровича в нашем нелёгком деле. — Паника истерично хихикнула, но тут же вздохнула с облегчением. Сава предусмотрительно выставил руку, чтобы подруга могла на неё опереться, если ноги подкосятся от переизбытка новостей.       — Какой тогда это сюрприз?!       Дима аккуратно взял её за руку. На лице Лёли сохранилось гордое недовольство.       — Сюрприз должен быть для Жени, а не для наших родителей. Да? — Она поджала губы. Правота Димы раздражала. — Из всех Коноваловых только дядя Саша знает про наш приезд. Если родаки спохватятся, Альбертовна прикроет.       — Это же замечательно, — пискнула Паника.       — Не дуйся. Лучше реши, какой торт купить.       Лёля молча села на заднее сиденье. Дима закрыл дверь и сел вперёд. Не орёт — уже победа. Сава и Паника впихнулись к подруге. Машина тронулась с места.       — Прагу, — зевнула Лёля спустя двадцать минут. — Мы обязательно должны привезти Прагу.       — Возражения?       — А на всех хватит?       Энтузиазм в голосе Паники окончательно разбил цепи недовольства, сковавший этот модельный Союз. Спокойствие не сразу, но всё же настигло каждого. И чем легче становилось на душе, тем охотнее друзья рассматривали город. В Казани было просторно. Хотелось поглубже вдохнуть непривычный запах, внимательнее рассмотреть деревья, дома, лица. Эти мысли, пусть и разными формулировками, захватили ребят. Изнеженные московскими высотками, они чувствовали себя исследователями новой планеты — такой похожей на их, но совершенно другой. Дома̀ здесь строились слишком далеко друг от друга, на бельевых верёвках, натянутых между столбцами, трепыхалась мокрая одежда, пахнущая чистотой и мылом. Всё казалось медленным и сонным.       Плавно маневрируя по улицам, машина наконец остановилась в небольшом дворе. Уставшие москвичи с трудом разлепляли глаза, разминали затёкшие конечности. Лишь Лёля, окончательно проснувшаяся на Казанских ухабах, вышла на новый виток азарта.       Уперев руки в бока, она посмотрела на друзей, неловко топтавшихся на месте, и непоколебимым тоном спросила:       — Слова все помнят? — Дима с ужасом глянул на полоумную подругу.       — Ты же не собираешься…       — Кто не поёт, тот лох! — Заявила девушка и набрала целые лёгкие воздуха.       Воздух на кухне дрожал от сладкого запаха сгущёнки, кофе и чего-то праздничного. Женя закрыла глаза. Этот аромат преследовал её всю жизнь. Он был про спокойствие, про семью. Их семью.       Ножом Александр Петрович управлялся так же умело, как и скальпелем: нареза̀л колбасу и сыр на бутерброды, промазывал вафельные коржи сгущёнкой (обязательно сваренной накануне). Несмотря на то, что это был его кондитерский дебют, получалось весьма аккуратно. Торт всегда был заботой Анны Львовны. Она любила трижды в год подниматься засветло, чтобы к пробуждению именинников на столе уже стоял этот маленький шедевр. Почему сегодня она изменила традициям, он не думал. Как и о многом в их отношениях. Мужчина чувствовал: что-то треснуло без возможности восстановления. Жена перестала кричать и спорить, сторонилась разговоров, прикосновений. Как врач, он хотел бы выяснить причину. Но как мужчина… страшился понимания, что ему спокойнее без ссор. Без неё… И она, видимо, разделяла его чувства.       Но одно дело устать от супруга, и совсем другое — от ребёнка. Александр Петрович не хотел, чтобы дочка почувствовала отстранённость матери, потому продолжил с ещё бо̀льшим усердием орудовать ножом.       — У меня от одного взгляда на эту бандуру повышается сахар в крови, — хмыкнула Роза, стоило мужчине поставить торт на стол. — Хорошо получилось.       — Нет бы сразу так сказать.       — Не дождёшься.       — А это что? — он кивнул на маленький коричневый свёрток, лежащий рядом с ней.       — Узнаешь, — сказала она. В этот же момент на кухню зашла сонная именинница.       Объятия, крепкие поцелуи в утратившие детскую припухлость щёки, тихое довольное хихиканье. Сегодня Женю обожали чуть больше обычного. Ей впервые было этого много. Она любила свои дни рождения, но сегодня не хотелось грома поздравлений. За последнее время она устала от внимания в свой адрес.       — Это от меня, — скупо буркнула Роза, подтолкнув свёрток в сторону будущей владелицы.       — Ты мастер дарить подарки, — усмехнулась Женя и принялась рвать бумагу.       — Знаю.       Одно неловкое движение, и на стол упала тонкая золотая цепочка. Александр Петрович хотел было пошутить про цену подарка, но, увидев маленькую ромбовидную подвеску, в центре которой гордой каплей красовался янтарь, поперхнулся. Он знал о пристрастии Фёдора одаривать супругу золотом.       — Что ни дари, а всё на твоём фоне теряется. — Юного Шуру корёжило от подобных фраз до тех пор, пока он сам не понял вкус любви.       — Будет жопа с деньгами, заложишь.       — Роза!       — Что? — раздражённо буркнула женщина, закурив. — Золото — инвестиция. Всегда покупай себе хорошие украшения. Поняла, Шило? — На суровом лице появилось подобие полуулыбки. — От всего сердца желаю тебе не узнать пользы моего совета.       Она подняла чашку с чаем, чтобы закрепить поздравления. Женя повисла у неё на шее и принялась громко целовать отвыкшие от улыбки щёки.       — Ну всё, всё! — ворчала тётка, не отталкивая девушку.       — Всё ещё надеюсь, что мой подарок тебя порадует, — Александр Петрович глянул на часы.       Женя подошла к отцу и нетерпеливо протянула цепочку. Мужчина улыбнулся, щёлкнула застёжка, металл приятно похолодил кожу ключиц.       Женя бросила взгляд на дверь родительской спальни. Она не ждала, что мать выйдет с подарком или цветами. Торт, приготовленный не её руками, говорил о многом. Да и Женя, наверно, не смогла бы принять её поздравления. И всё же чувствовать, что родная мать проигнорировала твой день рождения, было больно.       — Под грустное мычание! — Громкий крик заставил всех вздрогнуть. Женя была уверена — ей показалось. Всякое бывает из-за усталости. — Под громкое рычание… — Высокий голос лупасил мимо нот, но певица не сбавляла энтузиазма. К ней присоединился баритон: — Под дружеское ржание рождается на свет!       — Да ладно…       Женя бросилась к окну. Тётя Роза недовольно нахмурилась.       — И где мне размещать твой «подарок»?       — Я всё продумал.       — Надеюсь.       Пока маленькая компания орала про огромный секрет, Женя, в тапках и пижаме, бросилась в подъезд. Через минуту к хору голосов присоединился и её собственный. На шум вышла Анна Львовна. Она молча подошла к окну, окинула радостных детей безразличным взглядом.       — И где они все будут спать? — Александр Петрович промолчал. Она недовольно цокнула. — Мог ради приличия посоветоваться.       — Ты мне будешь о приличиях говорить?       Колкость встревожила Анну Львовну. Слова прозвучали обвинительным приговором, хоть она и чувствовала — муж ничего не знает. В противном случае не оставил бы камня на камне.       — Могла и поздравить.       — Ей это, похоже, не очень-то нужно. — От его взгляда у Анны Львовны подкосились ноги.       — Чтоб до выхода на работу я тебя не видел. Ночуешь в «Иллюзионе», номер триста семь на моё имя.       — Я буду спать в своём доме!       — Испортишь Жене праздник, я прекращу посылать Игорю деньги.       — Да как ты можешь?! Он твой сын!       — А она твоя дочь. Но тебя это мало колышет, — ввязалась в разговор тётя Роза. Тяжёлый взгляд Александра Петровича заставил её замолкнуть.       Анна Львовна выпорхнула из комнаты в двенадцатом часу, напомнив о своём присутствии лишь густым шлейфом духов — совсем не свойственным обычной учительнице французского. Ни именинница, ни уж тем более её гости не обратили на это внимания. Александр Петрович выдохнул с облегчением.       Прежде чем уйти на работу, он дал Жене денег, обрадовал освобождением от школы на время приезда друзей, заверил, что на два дня дом в их распоряжении, и сообщил сестре, в каком номере отеля она будет ночевать. Мужчина покинул квартиру с чувством выполненного долга.       — Так и быть, — проворчала тётя, — разместишь своих гавриков на всех возможных кроватях. Послезавтра увидимся.       — Ты завтра не придёшь?       — Поеду сразу на смену. Если из моего шкафа пропадёт пару бутылок горячительного, я не расстроюсь, — Роза подмигнула и, потрепав смущённую Женю по голове, сказала: — С днём рождения, Шило.       Дверь за ней впервые закрылась тихо и аккуратно.       В отличие от своих подельников Валера отлично чувствовал время. Ему не нужен был тикающий балласт, чтобы понять: Кащей задерживается. Пацан стоял на шухере у завода. Опасное место. Но никому в голову не придёт, что контрабандные пули могут спрятать в груде металлической стружки.       Турбо волновался: пересменка вот-вот закончится, а сигнал, что можно валить, так и не пришёл. Он попытался закурить, но пятая по счёту сигарета неприятно обожгла горло. Нельзя было отпускать Кащея одного! Пусть на заводе много его знакомых, но молчать о постороннем, от которого ещё и несёт перегаром (из-за выпитых накануне литров водки), не станут. Кащей слишком верил в себя. И, Валера чувствовал, это их погубит.       Пацан подождал ещё две минуты и, плюнув на всё, взял дело в свои руки. Он знал расположение станков. Знал, какой ему нужен.       Охранник, чьи карманы топорщились от благодарности за невнимательность, видел какое-то движение в цеху, но намеренно отвернулся. Прячась за машинами, пригибая кудрявую голову, Валера добежал до станка. Вдалеке маячила шатающаяся фигура — Кащей справился! Через минуту будет на улице. Пацан вздохнул с облегчением. Можно было уйти, но чуйка потребовала проверить стружку.       — Михалыч! — крикнул кто-то так близко, что у Валеры сердце ушло в пятки. Он быстрой кошкой юркнул за махину станка. — Ну твою налево! Говорил же, убирай за собой!       — Я тебе чё, баба?!       Пацан вжался в тёплое железо. Хозяин машины наклонился, недовольно цокнул: стружку-то кто убирать будет?! Валера прислушивался, чтобы при первой возможности броситься к выходу. По ушам болезненно бил пульс, как вдруг… Он узнал этот проклятый медный отблеск среди тонких металлических ленточек. Ему сдавило горло. Кащей… выронил патроны?!       Валера вцепился в колено, чтобы боль привела его в чувства. Перед глазами пронеслись неутешительные перспективы: его ловят с патронами, сажают, может быть, даже приплетают пару-тройку других дел. Кащей, конечно, за него не впишется. Наплетёт что-то про важность общего дела, постарается заткнуть рот деньгами, пообещает компенсацию. Но на этом всё. Валера бы и сам так поступил. Несмотря на все благородные слова о братстве и уважении, каждый пацан был сам за себя.       Турбо до боли зажмурился. Он чувствовал себя настолько же жалким, насколько и выглядел. Рот наполнился горькой слюной. Его вот-вот стошнит от нервов.       Но судьба, чтобы развеять собственную скуку, решила не ставить крест на этом идиоте. Пока. Она шепнула фрезёру, что нужно уйти за совком. Недовольный работяга, матерясь, повиновался. Шутница дала ему шанс. И пацан воспользовался им сполна.       Турбо не терял ни минуты. Голые руки месили металл в поисках заветных патронов. За две минуты он нашёл пять пуль и, распихав их по карманам, сбежал с завода.       Опустившиеся на город сумерки были недостаточно густыми, чтобы в них спрятаться. Валера бежал к своему дому. Ладони горели болью, но он не решался посмотреть, что с ними. Пацан чувствовал на себе взгляды. Ментовские, цепкие, жадные.       На полпути страх подтвердился: вдалеке он заметил подельника Кащея — Синяка. Гагаринская улыбка сидел на остановке. Заметив Турбо, достал пачку сигарет левой рукой: аккуратнее, мол, за тобой следят. Пацан замедлил шаг. Нельзя вызывать подозрений.       Боль в руках стала в несколько раз сильнее, на коже чувствовалось нехарактерное тепло. Он поднялся в квартиру, закрыл её на всевозможные замки. Отца не было — помер или квасил, пацану плевать.       Он макушкой включил свет в ванной, плечом толкнул дверь. Как оказалось, правильно сделал — его ладони будто пропустили через мясорубку. Шипя и матерясь, он промыл раны, кое-как достал все металлические занозы. Хотелось выть от боли, но Валера с силой прикусил губу. Если кто-то притаился за дверью, запросто поймёшь, что что-то не так.       Ёбаный Кащей…       Пацан взглянул на время. Седьмой час вечера. У неё сегодня день рождения. Он горько усмехнулся — хорош жених. Увидь его в таком состоянии идеальный папаша Коновалов или престарелая швабра, Женьке весь мозг выклюют. Кого привела, кого выбрала? А она у него впечатлительная, наверняка очень расстроится.       Можно было бы дождаться, пока руки немного заживут, придумать какую-нибудь отмазку. Женя бы поверила. Но пацан помнил, какие праздники ему устраивала мама и как было больно привыкать к тишине и отсутствию хоть какого-то внимания в такой день. Конечно, Женю поздравила её семья. Но ему хотелось быть частью её радостного настроения.       Валера достал патроны, тщательно стёр остатки крови (та, как назло, насквозь пропитала карманы) и принялся вертеть их в руках. Нужно было придумать, где их спрятать до следующего похода к Кащею. Целых пять дней… За это время можно сойти с ума.       Обеспокоенный взгляд скользнул по шкафу — самое очевидное место в доме. Пацан подошёл, открыл деревянную створку. На одной из полупустых полок под аккуратно сложенными кофтами лежала картонная коробка с маленьким флаконом духов. Губы дрогнули в неловкой улыбке. Ему бы хотелось обрадовать Женю букетом сирени, но в октябре её уже не найти. Наверное, поэтому он решил подарить ей цветы, которые никогда не умрут. Этот запах не угаснет, так же, как её красота и доброта. Он потянулся за коробкой, но мгновенно осёкся, побоялся, что пальцы оставят кровавые отпечатки.       Валера облил руки спиртом, кое-как заклеил пальцы пластырями, убрал патроны в карман и начал собираться. Лучшая кофта, кожаная куртка с цветастыми вставками, растрёпанные волосы тщательно причёсаны и убраны назад. Духи спрятаны в карман, а страхи глубоко в сердце.       Он вышел из дома в состоянии тотального спокойствия. Если будет вести себя тихо и прилично, ментам не за что будет его останавливать. А с пулями что-нибудь придумает. Ясно, что надо перепрятать их в более надёжное место. Может, зал или подвал, который когда-то показывал Адидас. Он тряхнул головой. Всё это пыль по сравнению с предвкушением радости на её лице.       Валера напрягся. Шум, совсем не характерный для семейной посиделки, разносился по всему двору: хор подростковых голосов тянул слова про траву у дома под неумелые гитарные аккорды.       Необходимость несколько раз звонить, чтобы дверь наконец открылась, больно ударила и по его самолюбию. Но ещё больнее сделал её взгляд: Женя выглядела крайне удивленной. Красивая причёска, праздничное платье, которое ей невероятно шло, радость на лице… Он думал, что всё это будет предназначаться ему.       — Я тебя не ждала, — поборов неловкость, наконец сказала девушка.       — Я понял. — Он сделал шаг назад, но Женя схватила его за руку.       — Не понял. Я не хотела праздновать. — Она неловко поправила волосы. — Ребята как снег на голову.       Наконец в её глазах блеснула искренняя радость. Валера хотел ещё немного пообижаться, но на её щеках появился очаровательный румянец, обезоружив пацана. Боже… Её красота — его погибель! Чуть-чуть сильнее сжала его руку.       — Я тебе не дозвонилась. Зиме тоже — Любовь сказала, что у него сегодня смена.       — Ты полгорода на уши поставила, чтобы меня найти?       Она робко поджала губы, чтобы не выдать смущение. Пацан поплыл. И всё-таки Растрёпа его ждала… Стыдно признавать, насколько ему было от этого приятно.       Внутри опять кольнуло.       Вдруг Валера встретился взглядом с Аскером — тот нёс стул из кухни в комнату. Универсамовский глянул на него так, будто требовал объяснения, как он посмел переступить порог квартиры его девушки. Ильясов же остался невозмутим.       — Товарища именинница, мы есть будем?       — Сейчас! — Парень скрылся на кухне.       — Ловко он здесь командует.       — Он просто мне помог. — Его раздражённый тон встретился с её внезапно появившейся смелостью. Женя знала, что не сделала ничего плохого. Но её улыбка чуть поугасла. — Давай не будем. Аскер — мой друг. И вообще, мы сейчас не на улице, а… — Каждое новое слово портило ему настроение. Женя тяжело поняла, что переубеждать пацана бесполезно. Она отпустила его руку. — Я буду очень рада, если ты сейчас зайдёшь.       «А этот?» — огрызался взгляд Валеры.       — Я хочу встретить мой день рождения с близкими. Он останется.       — Нафига тогда здесь я?       — Например, чтобы я представила тебя своим друзьям, — она улыбнулась и кивнула в сторону комнаты: — Или думал избежать смотрин?       Валера не хотел тратить время на кого-то, кроме Жени. Но её счастливое лицо заставило его плестись в квартиру послушным козликом.       Гости что-то бурно обсуждали. Валера понимал, что не впишется. Он помнил, какой Женя была… Значит, в комнате его ждут такие же буратинки с длинными, высокомерно задранными носами. Дети профессоров, дипломатов и прочая золотая шушера.       Валера шёл как на очередную драку, где вместо кулаков будут орудовать мозгами. И, если его предчувствие верно, он заранее проиграл. Пацан не стыдился себя — человека, у кого в роду не было представителей благородных профессий. Не стыдился — пока эти соплежуи учили законы притяжения, он учился добывать деньги и выживать. Не стыдился, но, как ни поправляй одежду, новее она не станет. Не стыдился, но боялся, что постыдится она.       Воодушевлённая Женя представила Валеру, усадила за стол. Веселье в голосах сменилось недоверием. Его опасались, старались избежать какого-либо контакта. У Аскера же с этим проблем не было. Его кругозор и умение подбирать слова делали пацана «своим». Он подливал девушкам компот и дефицитное вино, задавал парням уточняющие вопросы так, будто понимал, о чём они говорят. Валера на его фоне выглядел неуклюжим и диким.       Для них он был как зверушка в открытом вольере. Белокурая куколка с отвращением рассматривала растянутый ворот его свитера и неаккуратно подстриженные волосы. Брюнетка с большими испуганными глазами чуть ли не задыхалась от ужаса при виде его искалеченных кистей. Наверняка уже представила, как он этими руками кого-то убивал. Ну или пытал с особой жестокостью.       Чушпаны вели себя более сдержанно, хотя по их лицам тоже было всё понятно. Дима (его, кажется, так зовут?) просто игнорировал его присутствие. Здоровенная детина, сидевшая ровно напротив него, выглядела безобидно-любопытной, как ребёнок, впервые увидевший кошку. Ильясов предпочёл сделать вид, что никоим образом не связан с незваным гостем.       И только Женя была искренне счастлива, что он сидит поодаль. Пока ребята пытались побороть неловкость и продолжить разговор, она незаметно нашла руку Валеры под столом и крепко её сжала. На её лице отразилась огромная благодарность за то, что пришёл. И несмотря на боль от прикосновения, Валера искренне улыбнулся. Ради такой реакции можно и потерпеть московских засранцев.       — У вас это в порядке вещей? — Белобрысая (как окрестил её пацан) кивнула на его руки. В её голосе звучал вызов.       — У кого «вас»? — все затихли.       — Обычно у людей руки так не выглядят.       — Лёль, ты чего? — пискнула брюнетка.       — Для фрезеровщиков это норма.       — Откуда нашей белоручке такое знать, да? — съязвил Дима, подмигнув Лёле. Та показала ему средний палец.       Между ребятами завязалась шуточная перебранка. В это время сидящая рядом с пацаном Паника сочувственно вздохнула:       — Больно, наверно.       — Рабочая норма, — он сдержанно улыбнулся, покачал головой. Девушка ответила ему едва заметной улыбкой.       Он заметил Женин удивлённый взгляд. Пацан подмигнул и шепнул:       — Я обещал всё решить.       — Я знала, у тебя получится.       Блеск её глаз резанул ему по сердцу. Чтобы не выдать стыд, Валера неловко отшутился и принялся есть за двоих. Лишь бы молчать.       Это решение открыло ему Женю с другой стороны. Она вернулась в привычную среду и стала той, кого пацан не знал. Ровная осанка, воздушные движения, будто на руках белые перчатки. Даже во влюблённом взгляде какое-то неведомое ранее высокомерие. Всё выдавало столичное происхождение. Холёная элита.       Валера потупился в свою тарелку. Он ненавидел буратинок и вымещал на них свои чувства с особым наслаждением. Но почему же его не воротит от Жени? Поведение, от которого раньше внутри всё закипало, сейчас завораживало.       Тарелки пустели, кислое вино становилось всё приятнее на вкус. Женя предприняла несколько безуспешных попыток вовлечь Валеру в разговор, но московская компания намеренно игнорировала его присутствие. Пацан не хотел расстраивать именинницу. Понаблюдав за тем, как Аскер ведёт разговор, он заметил, что тот цепляется к последним сказанным словам. Подгадав момент, пацан предпринял очередную неловкую попытку заговорить.       — Почему Авося? — спросил он настолько вежливо, насколько вообще мог.       Все резко замолчали. Дима помрачнел. Турбо не понял, что сделал не так. Он посмотрел на Женю в надежде, что она объяснит. Девушка улыбнулась, будто ничего не произошло.       — Потому что Авось и ныне там.       — Чего?       Лёля высокомерно фыркнула в поднесённый к губам бокал.       — Ты не знаешь программу третьего класса?       Паника бросил на подругу озадаченный взгляд. Она всё ещё побаивалась сидящего рядом незнакомца.       — Это из басни «Лебедь, рак и щука», — с боязливой улыбкой уточнила Полина. Ей было сложно смотреть Валере в глаза, но она посчитала, что отведённый взгляд может его оскорбить.       — Вам не надоело? — Раздражённо буркнул Дима. — Шесть лет уже прошло…       — А авось и ныне там, — взвизгнула Лёля и залилась хохотом. Она посмотрела на Валеру. — Я просто шучу, не бери в голову.       — Не собирался.       Пацан взял первый попавшийся салат и случайно вывалил себе в тарелку полмиски. Он чувствовал насмешливый взгляд белобрысой, но старательно держал язык за зубами. Пусть провоцирует сколько влезет.       Валера жестом предложил салат Панике. Та вздрогнула, замотала головой. Тарелка была неловко возвращена на место. Туркин предпочёл уделить своё внимание салату. Но Лёля, захмелевшая от крепкого вина, не собиралась отставать.       — А что тебе по жизни нравится… Вадим?       — Валера.       — Лёль, — предупредительно шепнул Сава. Девушка его проигнорировала.       — Нет, ну правда. Не может же быть, чтобы ты во всём был плох? Ни в литературе, так в биологии или языках.       — Хорошо людей понимаю, — не поднимая глаз, сказал он. Валера едва ощутимо толкнул Женю плечом. Когда та обратила на него внимание, кивнул на салат. — Очень вкусно.       — Роза готовила, — сдавленным от стыда голосом сказала именинница.       — Да? Это как, например.       Женя приросла к стулу и не могла пошевелиться. Как бы ей хотелось провалиться сквозь землю… Пацан заметил красные пятна на её шее и ушах. Пока друзья шёпотом пытались заставить Лёлю замолчать, он лишь улыбнулся имениннице и подмигнул ей.       — Всё хорошо, — шепнул Валера. У неё задрожали губы.       Ему было важно доказать это утверждение. Раненая ладонь ласково погладила костяшки её сжатого кулачка.       — Ну так что? Что ты там понимаешь?       — Понимаю, что не надо травить друзей кликухами, которые их бесят.       Повисшая тишина разбилась звоном выроненной вилки. Паника вдруг отшатнулась, заметив движение со стороны Валеры. Она испугалась, что станет первой, на ком тот выместит злость. Но пацан лишь поднял вилку и мельком взглянул на её лицо. Девушка вдруг осознала, что её жест обидел человека куда сильнее, чем нападки пьяной подруги.       — Принесу другую, — бросил пацан и ушёл на кухню.       — Ты что творишь? — грубо спросила Женя, глядя в глаза Лёле.       Та быстро протрезвела. Она виновато-криво улыбнулась и принялась что-то лепетать про безобидную шутку. Женя привыкла к стервозному характеру подруги. Всякое можно простить, зная, в насколько жёстких условиях живёт человек. Но не когда нападают на твоего любимого.       Аскер и Дима вдруг принялись высмеивать ситуацию. Они сравнивали Лёлю со следователем, а праздник — с допросом. Москвич дружески пожурил маленькую генеральшу, окончательно рассеяв напряжение. В стены Жениной комнаты вернулась лёгкость. Открылась ещё одна бутылка, бокалы снова наполнились.       Паника воспользовалась суетой и прошмыгнула в кухню. Будучи совестливым человеком, она не могла стерпеть такой несправедливости. Девушка застала Валеру нервно курящим в окно. Она аккуратно постучала по дверному косяку, привлекая его внимание.       — Я присоединюсь?       Пацан кивнул. Когда девушка закрыла за собой дверь, он протянул ей пачку. Она смущённо улыбнулась.       — Не курю. Я только… Извини… П-пожалуйста. Не хотела тебя обидеть.       — Да ты-то тут причём?       — Мне показалось, что… В общем, прости. И за Лёлю тоже. Пойми, она просто очень любит Женю. Как и мы все, конечно. Она просто…       — Всё у вас «просто», — его уставший голос показался Полине слишком резким. Обвинительным. Пацан затушил сигарету, выкинул в форточку. — Её пойми, а меня вы почему-то понять не захотели.       Ответить ей было нечего. Паника опустила уязвлённый взгляд, всхлипнула очередное «прости».       — Случилось чего? — они обернулись на вошедшую Женю. Девушка нахмурилась — казалось, витавшего в воздухе напряжения можно было коснуться.       — Всё хорошо, не выдумывай.       Вдруг квартира содрогнулась от рёва мотора, магнитола на всю мощность шипела «Моя любовь на пятом этаже». Все присутствующие бросились к окнам. Валера мельком глянул вниз: из вишнёвой «Волги» выплыл красавец с советских плакатов. Заграничные шмотки, кудри подстрижены в пидорскую (по Валериному мнению) причёску. Из-под воротника дорогущей кожанки выглядывала шея с ещё свежим загаром. Вскинутая голова, лёгкость широких движений — он был прямо-таки карикатурным представителем золотой молодёжи.       Незнакомец достал из машины охапку красных роз. Взгляд начал бегать от окна к окну.       — Его ещё не хватало, — буркнула Женя и, резко развернувшись, пошла вон из кухни.       В дверях она столкнулась с Лёлей. Та выглядела как ребёнок, ожидавший похвалу за свою детсадовскую поделку. Но радость на лице сменилась озадаченностью. Почему её никто не хвалит?!       — Евгения Александровна! Разрешите сердечно поздравить с днём рождения! — Глубокий бас разлился по квартире точно мёд. Валеру уже тошнило от этого пидорка. Но чуйка подсказывала — трогать его нельзя.       — Твоих рук дело? — Недовольно бросила Женя.       — Нет! Ну, может, чуть-чуть. — Именинница помрачнела пуще прежнего. Лёля схватила подругу за руки и горячо сказала: — Он очень хотел тебя поздравить! Я его отговаривала, но, видимо, он позвонил Игорю и…       — Моя любовь на пятом этаже, почти где луна! — ворковал незнакомец.       Женя скривилась. Раньше сердце заходилось в галопе, стоило ему позвать её по имени. Тело покрывалось мурашками, а на лице появлялось выражение, какое бывает у девчонок, впервые столкнувшихся с любовью. Сейчас же всё это лишь раздражало. Она поймала взгляд Валеры.       — Достань, пожалуйста, вазу. Она в комнате, на шкафу.       Пацан кивнул. Ему вдруг стало всё равно на тихую перепалку подруг и неестественное волнение в маленькой компании. Он старался не привлекать внимание — подставил стул к шкафу и потянулся за вазой. Убедившись, что никто на него не смотрит, сунул руку в карман. Проворные руки бесшумно заменили хрустальную вазу на пять смертоносных железок. Его наблюдения оказались верными — резной бортик удачно их прикрывал, не давая скатиться.       Лишь теперь, когда он спас свою шкуру, к нему вернулся слух. Валера пошёл с вазой в ванну.       — Им всё равно надо было поговорить.       — А ты здесь при чём? — прошипел Дима, бросив на Лёлю уничтожительный взгляд. Он демонстративно скрестил руки на груди, дав понять, что не собирается здороваться с вошедшим.       Одного взгляда было достаточно, чтобы подтвердить родство Лёли и вошедшего незнакомца. Такие же ярко-голубые глаза, самоуверенная улыбка. Парень вошёл в квартиру не как гость. Он мнил себя звездой вечера. Валера вышел в коридор, протянул Жене вазу с водой.       — Боялся, что тут только гвоздики продают.       — Тут, — она намеренно выделила голосом слово, — продают всё.       Женя поставила цветы в вазу и понесла их на кухню.       — Разве такой красоте не место на праздничном столе?       — Чтобы закрыть всем обзор? — уточнил Валера.       Лишь сейчас парень удостоил его вниманием. Туркин усмехнулся. Ну точно родственнички. Такой же неоправданно надменный взгляд, будто собеседник — дерьмо на подошве дорогущего ботинка.       — Это имениннице надо решать.       — Он прав, — бросила Женя, проходя мимо них. — Давайте к столу. — Валера не сдержал ухмылки и пошёл за ней.       Лёля бросилась на шею Илюши — так звали парня, и неосознанно превратила праздник в вечер восхваления брата. И такой он молодец, что проехал почти весь Союз только ради именинницы, и как старался, выбирая цветы. Всем было очевидно, что эпитеты звучат лишь для Жени — Лёля хотела, чтобы та посвятила всё своё внимание Илье — ведь как на такого парня, сделавшего для неё столько, не обратить внимание?! Женя слушала подругу с дежурной улыбкой. Ей больше хотелось едва ощутимо гладить ладонь Валеры.       — Что случилось? — шепнула девушка, кивнув на порезы.       — Техника безопасности на работе подвела. Не бери в голову.       — Не могу.       «Тебе же больно», — добавили её грустные глаза. Валера, не задумываясь, быстро чмокнул девушку в висок. Никто, кроме Филатовых, не обратил на это внимания. Улыбка сползла по лицу Лёли.       — Именинница, поухаживаешь за мной? — Илья протянул Жене тарелку. Она не шелохнулась.       — Сегодня у именинницы выходной, — Валера наложил столько еды, чтобы пидарок до конца вечера не проголодался.       — Спасибо… Я, кстати, Илья.       Он хотел пожать руку Валеры, но заметил, что та вся в ссадинах. Туркин всучил ему тарелку, ловко избежав нарушения собственных принципов — лучше отпилить пальцы, чем ручкаться с петухом (тем более на глазах у другого пацана).       — Очень вежливо, — едко прокомментировала Лёля.       — Есть с кого брать пример. — Валера нагло глянул в её глаза. Девушка сразу замолкла.       Образовавшуюся тишину тут же заполнил Аскер — он возобновил прерванный рёвом мотора разговор. Все, кроме, разумеется, Филатовых, были очень рады сменить тему.       Женя смотрела на Илью и не могла вспомнить, во что она была влюблена. В московских декорациях парень казался мерцающей гирляндой на чужой ёлке — неотъемлемым украшением праздника. Желанным и недоступным. Женя, затаив дыхание, ждала, когда он, похвалив, потреплет её волосы. Могла ночами думать над его интонациями, словами, почему на общих встречах он обнимал её последней, на несколько секунд дольше остальных. Она любила его остроумие, доброту и надёжность. Казалось, что Илья разделяет её влюблённость и не делает явных шагов, чтобы не навредить их с Лёлей дружбе. Или своей с Игорем.       Он не мог не знать о её чувствах, и всё равно на протяжении двух лет морочил голову — намёками, двусмысленными фразами и комплиментами, едва уловимым флиртом. Женя смотрела на свою первую любовь с отвращением.       — Наверно, пора резать торт, — воспользовавшись паузой, сказала именинница.       Илья тут же напросился в помощники. Он собирал посуду, вспоминал какие-то забавные истории, целью которых было напомнить (а кому-то рассказать), что является давним, желанным гостем в семье Коноваловых.       Пацаны молча переглянулись, скривились, подтвердив общее недовольство ситуацией. Москвичи при первой же возможности перешли на обсуждение научных дел.       — Что-то ты совсем не рада, — игриво промурлыкал Илья, заглянув к Жене на кухню.       — Почему? Ты аж из другого города приехал.       Он отставил посуду. Засунув руки в карманы, подошёл к девушке и облокотился на стол так, чтобы видеть её сосредоточенное лицо — девушка думала, как лучше нарезать торт.       — Ты обиделась?       — На что?       — Не звонил, злодей, не писал. — Илья шутливо толкнул её плечом. — Я часто о тебе думал. Игорь говорил, что ты занята учёбой, не хотел отвлекать.       — Зачем тогда приехал?       — Ну как же! У моей любимой Евгении Александровны день рождения! Как я мог такое пропустить?       — Как в прошлом году, например. — Её сосредоточенность на делах (а не на его персоне) нервировала москвича. — Спасибо за поздравление, после чая уезжай. Ты друг Игоря, не мой.       — Грубо.       — Честно.       — Я думал, между нами…       — Ничего. Максимум Игорь и Лёля. — Парень хотел возмутиться, но Женины слова рассекли воздух, как хлыст: — У меня есть молодой человек.       — Ты про эту жертву аборта?       Нет, её точно нужно наградить за нечеловеческое спокойствие. Первым порывом было запустить невинный торт прямо в самодовольную рожу. Вторым — позвать Валеру, чтобы тот продемонстрировал, как Казань учит пацанов драться. Она спокойно сказала:       — Нет. С тобой у меня ничего общего.       Илье понадобилось пять минут, чтобы прийти в себя и понять, что Жени и след простыл. Никто и никогда не был с ним так жесток. Из-за холёной внешности и умения льстить ему везде были рады. Парни хотели с ним дружить. Девчонки томно вздыхали вслед. Он по-своему любил каждую из них, как кумир, не знающий в лицо ни одной фанатки. А тут эта «одна из» вдруг перестала обожать… его?       Илья, поникший, как недельный воздушный шарик, вернулся в комнату. Он молча жевал бутерброды, не отрывал взгляда от своего куска торта. Позже парень пожалеет о своём поведении — надо было сделать вид, что ему плевать, что его не задело. Но его задело…       Лёля смотрела на подругу и не могла понять, почему такой взгляд направлен на кого-то вроде этой рваной гопоты?.. Она, дочка генерала, с детства усвоила — люди могут общаться лишь с равными себе по статусу. В доме Филатовых всегда царила жёсткая иерархия. К ним часто приходили подчинённые отца — они оставались в дверях его кабинета, низко наклоняли головы, голоса звучали мягко, почти елейно. А папиным коллегам мама приносила стулья, открывала лучшие закуски и бутылки алкоголя. Изредка даже протягивала руку, чтобы её могли поцеловать. Для Лёли это было правильно. Подобное к подобному.       Игнорирование Ильи она восприняла как оскорбление в свой адрес. Она возненавидела в Валере всё. Девчонка старалась не реагировать на него, но с губ то и дело слетали колкие комментарии с единственным посылом — Илья лучше. Во всём без исключения.       Лёля была уверена в своей правоте, потому ей так легко удавалось игнорировать предупредительные взгляды подруги. Филатова делала вид, что не замечает Панику и Саву, которые яро намекали — прекрати, это не твой гость и не твой праздник. Дима молчал. Знал — если ткнуть эту змею, она раскроет капюшон в бешеном шипении.       Терпение Туркина подходило к концу. Он смотрел только на Женю, но назойливое жужжание белобрысой капало на мозг. Такие суки долго на улицах не жили. И, не будь она подругой Геши, уже рыдала бы с кровавыми соплями.       Женино сердце разрывалось от горечи за пацана — она видела, как ему неприятно и больно, но не знала, как это остановить. Попытка заткнуть Лёлю лишь усугубит ситуацию. Ей очень не хотелось скандалить. Только не сегодня.       К счастью москвичей, они не знали, какое выражение принимает лицо Турбо, когда тот готовится к первому удару. А Аскер знал. И, увидев нахмуренные брови с чуть приподнятыми уголками, пацан понял — надо спасать ситуацию. Он вдруг предложил петь под гитару. Предложение нашло отклик.       На время музыка и правда спасла ситуацию. Инструмент передавали из рук в руки, заученные наизусть строки пелись иногда мимо нот. Воспользовавшись передышкой, Женя отрезала Валере ещё один кусок торта — больше предыдущего. Она заметила, как сильно ему понравилась сгущёнка. От появившейся на его лице почти детской улыбки у девушки дрогнуло сердце.       — У меня есть ещё банка, — шепнула она. — Хочешь?       — Спасибо.       — Ты ему ещё видик отдай.       Гадкая реакция Лёли была слишком хорошо слышна в образовавшейся на секунду тишине. Пьяно-красные щёки и прямой взгляд в его озлобленные серые глаза не предвещали ничего хорошего. Илья с трудом сглотнул ком. Он, возможно, впервые почувствовал, что придётся драться из-за сестры.       — Лёль, тебе хватит, — с нажимом сказала Женя. Она кивнула Диме, чтобы тот забрал из рук подруги вино, но та оказалась на удивление проворной — выпила всё залпом.       — А что — хватит? Где я не права? Эта рвань тебе ничего не даст. Он сраной сгущёнке радуется, как новому москвичу.       — Тебе какая печаль? У половины союза нет бабок на сгущёнку. И что?!       — Если не могут позволить себе даже сгущёнку, нечего плодиться.       — Алиса! — рявкнул Сава.       Он пыхтел от злости, но никто этого не заметил. Гости в целом ничего не слышали из-за всеобъемлющей звенящей тишины. Друзья смотрели на девчонку, с которой выросли в одной песочнице, и с ужасом понимали: ей не жаль. Она абсолютно уверена в своих словах.       Когда-то похожий разговор чуть не подвёл Валеру под статью — он избил собеседника так, что тот остался до конца жизни хромым. Если бы не вовремя подоспевшие пацаны, дело кончилось бы смертью. Потому что для пацана не было ничего важнее чести и гордости.       И, может, не будь в жизни Турбо Жени, на земле этим вечером стало бы на одного человека меньше. Пацан молча поднялся и ушёл. Женя, застывшая в оцепенении, этого даже не заметила. Через пару минут Аскер тоже ушёл. Он бросил имениннице, что попробует успокоить Валеру, но и этого она не услышала.       Многолетняя дружба закончилась одной фразой.       Женя не помнила, как оказалась у порога его квартиры. Внутри всё горело. Виной ли тому быстрый бег или гремучая смесь эмоций, она не понимала. Она вообще ничего не понимала. Почему всё это произошло. Почему она побежала за ним через весь город в одном платье. Почему в моменте не смогла сказать и слова. Сейчас это не имело значения. Ничего не имело значения…       Она остервенело звонила в звонок. Стучала в двери с такой силой, что вскоре от боли перестала чувствовать ладони. Ничего. Только тишина.       Женя решила, что не уйдет, пока они не поговорят. Нет. Хватит, если он просто выйдет и наорёт на неё. Или скажет, как разочарован. В её друзьях. В ней. Или… хоть что-нибудь. Только не эта выжигающая изнутри тишина.       Колени подкашивались. Женя села на ближайшую ступеньку. Она зажмурилась, прижалась лбом к перилам. С волос и подола платья капала дождевая вода. Руки покрылись гусиной кожей, но она этого не замечала.       Зато заметил Валера. Он поднимался по лестнице в напряжённой задумчивости, когда заметил прядь непослушных волос, пробивающихся сквозь решётку перил. Пацан напрягся. Говорить не хотелось совершенно. На душе было так погано, что он бы не удержал язык за зубами. Валера знал, к каким последствиям может привести его злость.       На секунду в голове мелькнула идея пройти мимо девчонки — из-за упавших на лицо волос она бы и не заметила. Но эти огромные мурашки, тихие, мучительные всхлипы. Он до боли сжал зубы. Гнев не стоил того, чтобы оставить её в таком состоянии.       Тяжёлая кожаная куртка опустилась на дрожащие плечи. Она подскочила, сжала кулаки. Женя была готова защищаться. Но, встретившись с серостью глаз, девушка упала ему в объятия. Пусть злится. Пусть ругается. Лишь бы не эта тишина.       Но Валера не сказал ни слова. Он обессиленно вздохнул и повёл Женю в квартиру. Голова разрывалась от впечатлений, а горло давило от слов. Пацан принёс ей чистые вещи и полотенце, показал, где ванна.       — Валера… — промямлила девчонка. Пацан молча ушёл на кухню. Женя хотела его остановить, но так и не решилась — она давно не видела его настолько мрачным.       Девушка кое-как привела себя в порядок. Вся одежда была ей ужасно велика: спортивные штаны норовили упасть при каждом движении, а полосатая тельняшка, прикрывавшая бёдра, как ни поправляй, всё время оголяла одно из плеч. Женя осталась только в кофте — этого показалось вполне достаточно.       На кухне её ждали две чашки безвкусного чая. Валера сидел за столом, запутался в мыслях. Он пришёл в себя только когда Женя села напротив. Хмурость на лице сменилась новым, незнакомым Жене выражением.       — Я курить, — сдавленно бросил пацан и быстро ушёл на балкон.       На место стыда пришла раздражающая досада. То есть поговорить с ней у него времени нет, а смолить папироску есть?! Ну нет!       Уже через минуту балконная дверь чуть не слетела с петель. Валера успел докурить сигарету до фильтра.       — Да ты прикалываешься?! Хватит шкериться!       — Каких слов-то понахваталась, — он криво рассмеялся.       — Не съезжай с темы. Мои друзья перегнули, согласна. Ахуееть как! Мне жаль! Они натворили дел, и это не оправдание, но… Посмотри ты на меня!       Её крик звоном отразился от стёкол. Девчонка не видела, с какой силой Валера сжимал подоконник. Ему было до одури тяжело контролировать себя. Пацан судорожно выдохнул. Как назло Женя подошла, положила руку ему на плечо и постаралась развернуть к себе.       — Жень, не сейчас, — прохрипел он.       — Да что происходит?!       Валера никогда не отличался терпением. Если его кто-то раздражал — бил, если что-то нравилось — не задумываясь хватал. С девчонками было точно так же. Любая хоть сколько-нибудь заинтересовавшая его красавица в течение недели оказывалась зажата между холодной стеной и его горячей кожей. Его напористость и грубость кружила им головы. Но Женя не такая… Она утончённая, хрупкая, словно иней. Валера боялся обжечь её своими желаниями, но девичья ладонь требовательно сжала грубое плечо. Терпение дало трещину. Он пытался, правда пытался отвадить её по-хорошему…       Валера развернулся и, перехватив Женину руку, плотно прижал её ладонь к затвердевшему члену. Ткань штанов была слишком тонкой, чтобы хоть сколько-то скрыть его возбуждение. Девушка замерла. Ей вдруг стало ясно, почему пацан так смотрит на неё.       — Вкурила? Так что угомонись. Если не хочешь проблем, иди пить сраный… — Он убрал руку, но Женя не шелохнулась.       — Хочу.       Её уши и шея расцвели стыдом и волнением. Девушка не решилась поднять глаза, но пальцы едва ощутимо сжались в области его бёдер. Валере пришлось ухватиться за подоконник — колени не выдержали, слегка подкосились. У него закружилась голова.       — Очень хочу.       Жене понравилась эта реакция. Она поджала губы — плоть в её ладони стала ещё твёрже и слегка дрогнула.       Все её представления об этом моменте строились на рассказах конторских девчонок — и хотя информации было слишком много, что конкретно нужно делать, Женя не знала. Она доверилась интуиции: аккуратно провела рукой вниз, потом чуть вверх. Вниз и снова вернулась, но поднялась чуть выше. Ещё раз, и ладонь легко скользнула вдоль всей длины. От напряжения у Валеры скрипнули зубы.       Женя не знала, с каким поистине дьявольским интересом наблюдает за своим подопытным. Плотно зажмуренные глаза, сбивающееся от каждого движения дыхание. Грозный конторский пацан извивался от неумелых ласк этой девчонки.       — Пожалуйста, — проскулил Валера.       Его веки дрожали. Казалось, ещё мгновение, и сжатая в кулаках древесина подоконника сломается.       — Не слышу, — кокетливо пролепетала она.       Пацан глянул в глаза своему невинному дьяволу. На лице нежнейшая улыбка, а в глазах чистейшее наслаждение. Она понимала, что и зачем делает. Это было не просто любопытство. В один ряд с нравственностью и интеллектом встали ещё не окрепшие животные желания. То, что идёт с нами от рождения и до самой смерти.       Сбросив с себя пелену растерянности, он попытался взять всё на себя. Поддев её подбородок, пацан ласково поцеловал её в шею. Все девчонки от этого млели, и Валера полагал, что этот трюк пройдёт и с Женей. Блаженный дурак. Она с лёгкостью обыграла его — обняла за талию, впилась в его губы. Медленно и властно. Подчиняясь каждым движениям. Как он любил.       Девушка сделала шаг назад, желая проверить, даст ли парень ей и дальше своевольничать. Какая глупость… будто у него была возможность ей запретить хоть что-то.       Он захлопнул за собой дверь, старался сконцентрировать опьянённый взгляд на её лукавых глазах и ласковых манящих прикосновениях. Для малолетки она была слишком хороша… Или, может, просто ему снесло башку? Окончательно и бесповоротно. Валера потянулся за очередным поцелуем.       Старые доски кровати скрипнули. Пацан стянул свитер. Блики тусклого вечернего света очертили крупные руки и натренированные широкие плечи пацана. Как же он был красив… Наверняка она не первая, кто так думает. Среди этих «не первых» наверняка были с мягкими округлыми бёдрами. Шершавые от ран руки скользнули вверх по худым бёдрам, задержались на талии. Наверно, он трогал и более изящные талии. Такие, на фоне которых Женя выглядела как несуразный мальчишка — острые коленки, совсем маленькая грудь, длинные руки и шея. Ей вдруг очень захотелось, чтобы Валера перестал на неё смотреть…       Пацан же чуть не застонал от удовольствия. Сколько раз он представлял вкус её кожи на губах, но фантазии не шли ни в какое сравнение с реальностью. Сам процесс ему давно известен, а вот что выкинет Женя — нет. Внутри всё сводило от предвкушения. Но девушка подозрительно притихла. Пацан едва ощутимо прикусил ключицу. Знал, что ей это может понравиться. Женю будто связали верёвками. Он предпринял ещё несколько попыток её раскрепостить, но результат был тем же.       — Чё такое? — он навис над девушкой, требовательно глядя в лицо. — Ну?       — Всё хорошо.       Она робко отвернулась. Вдруг грубые пальцы сжали её подбородок и с властной нежностью повернули лицом к нему. Женя зажмурилась — лишь так ей удалось спрятаться от проницательного взгляда. Валера тяжело вздохнул, опустил голову ей на грудь. Жар от щеки взбудоражил Женю.       — Ну что за черти у тебя в голове? — пробурчал он, сжимая девушку в своих объятиях. — То лезешь, то отталкиваешь. Что за нахер? — голос звучал трогательно-капризно. Чуть помолчав, он обиженно спросил: — боишься меня?       — Нет!       — Не хочешь?       — Хочу.       Девушка стыдливо отводила глаза и даже не представляла, как сильно это его заводит. Нет, на том свете Валере точно дадут лучшее место за железную выдержку. Пацан подавил раздраженный вздох и постарался сказать как можно мягче:       — Что тебя парит?       — Слушай, можно я не буду ничего говорить?       — Можно. Но тогда штраф.       Он улыбнулся и подставил щёку. Женя потянулась к нему. Валера изловчился и резво повернул голову так, чтобы их губы соприкоснулись. Такая глупость… Но девушка хихикнула от неожиданности.       — У нас тут важное мероприятие, вообще-то. Давайте как-то посерьёзнее, Евгения.       — Дурак, — она рассмеялась.       Сложные эмоции и мысли развеялись вместе со смехом.       Валера снова поцеловал её плечо, неспешно спустился к груди. Теперь вместо резких вздрагиваний, Женя сама неосознанно подставляла кожу под поцелуи. Она трепетала в его руках, с каждой секундой превращая обычное желание пацана в настоящее помешательство.       Валера был со многими, но никому не удалось вызвать в нём и десятой доли чувств, что он испытывал рядом с Женей. Окончательно пацан сошёл с ума, поцеловав внутреннюю сторону бедра. Лёгкое касание вырвало из её лёгких громкий короткий стон. Дальше Валера почти ничего не помнил. Разве может чей-то голос быть таким дурманящим? Он гладил, звонко целовал, кусал, трогал — всё, лишь бы ещё хоть раз услышать её стоны.       Женя же ужасно стыдилась своего голоса. Когда пацан коснулся её мягкой плоти, девушка изо всех сил сжала губы рукой. Слишком непривычно-приятные ощущения пугали и смущали. Валера отдёрнул её кисть. Он, глядя ей в глаза, поцеловал тонкие пальцы и прижал их к подушке. Ничто не должно было помешать ему наслаждаться этим голосом.       Настала его очередь изводить девчонку. Пацанам не пристало ласкать своих баб — слишком много чести. Бред… Разве вообще можно насытиться видом своей любимой девчонки? Валера вот не мог. Его пальцы скользили по влажным складочкам, подстраиваясь под темп ее дыхания. Он случайно задел выступающий бугорок. Женя вскрикнула, выгнулась в спине. На его лице мелькнула хитрая улыбка. Пацан коснулся бугорка ещё раз. И ещё. Девушка пыталась отстраниться, жадно хватала ртом воздух, сбивчиво что-то бормоча, пока её тело не напряглось и она наконец с облегчением простонала его имя. Валера потянулся, чтобы снова погладить чувствительное место, но Женя перехватило его руку и жалобно пискнула:       — Хватит, пожалуйста.       — А меня ты не пощадила.       Она приподнялась и постаралась задобрить своего мучителя ласковым поцелуем.       Вечер скользил тенями по телам, стараясь зацепиться хотя бы за кончики волос. Всё было тщетно. Двое задыхались от чувств друг к другу, неумело обнимали, стыдились и не могли остановиться.       Женя слышала, что первый раз до слёз болезненный. Но то ли наврали, то ли Валера оказался слишком умел… Смущение перед процессом было сильнее дискомфорта. Пацан вошёл очень медленно, ласково целуя её в щёки. Постоянно задавал вопросы, но Женя сразу же забывала о чём. Ей понадобилось время, чтобы привыкнуть к новому состоянию тела и… она готова поклясться душой — ей ещё никогда не было приятно так, как в момент, когда он начал двигаться. Медленно, уверенно, выбивая из лёгких весь воздух. Женя схватилась за его плечи с такой силой, что на утро остались синяки. Ей нравилось слышать его сдавленные стоны, ощущать железную хватку пальцев на своих бёдрах. Даже редкие капли пота, стекающие по его вискам, завораживали. Она млела, чувствуя, что человек, которого так любит, разделяет с ней это счастье.       И правда… Валера не мог не быть счастлив. Он был не просто мужчиной, который наконец разделил этот момент с любимой. В первую очередь он был пацаном, который с каждым толчком-поцелуем-стоном привязывал её к себе всё крепче. Ведь конторские девчонки, переспавшие с пацанами, больше не принадлежали себе. И Валера сходил с ума от радости, понимая, что теперь она окончательно принадлежит ему. Навсегда ему.