Kominn Heim (Кайл)

«Непосредственно рядом с собой, слева, увидела я ангела в телесном облике… В руке ангела увидела я длинную золотую стрелу с огненным остриём; мне показалось, что он вонзил её несколько раз мне в сердце, я почувствовала, как остриё проникало мне внутрь. И когда он его вынул, мне казалось, что он взял и моё сердце, и я осталась исполненной пламенной любви к Богу. Боль при этом так велика, что я не могу сдерживать стоны, однако она столь сладостна, что я не могу желать, чтобы она покинула меня. Душа моя не удовлетворяется ничем, кроме Бога, и поэтому боль моя не телесна, а духовна, хотя тело тоже участвует в ней, и в значительной мере. Эти любовные ласки души и Бога так сладостны, что я молю Его, чтобы Он по доброте Своей дал их испытать всем, кто думает, что я лгу». Монахиня-мистик Тереза Авильская (Vida, cap. XXIX, §§16, 17) Закончив молитву, он поднял голову. Церковная обстановка вокруг странным образом изменилась. Вместо мрачных стен: золотые колонны, мраморные узоры, зефирная барочная лепнина, скульптурные группы святых, замершие, благодаря умелой руке камнереза, в бесконечном повторении важных сцен своего жития — всё это навеяло воспоминания, погружая в прошлое. Когда-то он предвкушал поездку в Ватикан, что чудился ему Новым Иерусалимом, даром спущенным с небес на землю. Но первая же экскурсия в собор святого Петра напомнила ему эпизод из детства, когда мальчишка из небольшого городка попал в столичный многоэтажный торговый центр накануне Рождества. Только теперь его захлестнул людской поток туристов. Поднял глаза к сводам и хотел взмолиться к святым, но они тоже были очень заняты соревнованием пышных форм, утопающих в золоте и дорогом мраморе. Ощутил себя песчинкой в мире божественного гигантизма или героем своей любимой сказки детства, кем мечтал стать в детстве, чувствуя родство. Летать с птицами, наблюдать, как оживают городские статуи королей, спасать замки от крыс, сражаться с опасным лисом, просто пересечь родную страну с юга на север. И в отличие от Нильса имел огромное преимущество — у него не было дома, по которому бы он скучал и где с нетерпением бы ждали его возвращения. Поэтому он бы точно отправился дальше: в суровые края, где застыли сухопутные корабли веры — древние церкви из потемневших от веков сосновых срубов. Если бы там ему встретился зримый Бог, то он бы точно напоминал Одина с косматой бородой, только слепого на оба глаза. Ведь тоже когда-то висел, проткнутый копьём, только на древе Иггдрасиля. Экскурсовод тем временем увлечённо расписывал им чудо архитектурной мысли Бернини — мемориал Урбана VIII — по утрам, всего лишь на несколько минут, через специальное окошко солнечный луч озарял фигуру скелета, играя на его золотых крыльях, мантии и имени давно почившего Папы. Но в тот день лил дождь и мрачная Смерть, как провинившийся ученик, понуро шкрябала опостылевшие буквы на свитке в полумраке родного закутка. Потом группа отправилась в церковь, где шёл рассказ о победе католиков над врагами веры, а он не мог отвести глаз от одной скульптурной композиции: словно в спальном алькове с золотым балдахином, на облаке парила женщина в религиозном экстазе, а рядом, шаловливо приподнимая её одеяние, усмехался ангел с копьём. Сцена вызывала странные, совсем не благочестивые ассоциации. И он отчаянно надеялся, что на его щеках не проступил румянец. Папский Атенеум показал ему новую сторону служения. Функциональность архитектурных линий, белоснежная стерильность стен и потолков. Если бы Господь обитал здесь, то он точно бы носил белый врачебный халат, окладистую бороду и очки в роговой оправе. Ощущение лечебницы давило на него принятием, что в этом месте он тяжело больной, лишённый божьей милости исцеления. А может так влиял сам учебный курс экзорцизма, что он здесь проходил. Позже по пути в университет случайно забрёл в церковь. И тут вновь увидел его — очередной стон сладострастия, застывший в камне. Ангел, уже выполнивший божественную миссию, отсутствовал, теперь за святой, ласкающей свою грудь, с любопытством наблюдали головки херувимов. Тело покоилось на гранитной перине цвета бутонов вишни. Заглянул в другой день и обнаружил, что постамент скорее бежево-песочный. Нежный оттенок придавали лучи солнца, проникающие в капеллу в определённое время. И ему пришлось ловить эти часы, каждый раз вновь и вновь любуясь почти ожившим женским ликом с бледно-розовой вуалью блаженства, покрывающей безупречную белизну щёк. Понимание, что слабая плоть откликается на подобное зрелище, только усиливая ощущение обречённости, что уже не различает, где многочисленные святые страдают, а где испытывают удовольствие; что избегает район Ватикана в дни, когда Папа выходит к бесчисленным толпам страждущих, ощущая себя там лишним; что музейно-церковный камень уже сидит у него в печёнках и, кажется, скоро накроет его ментальной могильной плитой, вынудило его больше времени проводить в прогулках на природе. Дорогу осилит идущий, если она не Аппиева конечно. Вот её он и не осилил, сдувшись на каком-то смешном километре, но зато повалялся в тени древних мавзолеев, слушая пение цикад и впервые за долгое время чувствуя лёгкость на сердце. Тогда решил, что тело должно служить столпом веры, и занялся тренировками. Свои возможности тоже подверг тщательному изучению, чтобы знать врага в лицо. Оттого его неприятно удивляло, что древняя ведьма так долго не решалась зайти в церковь и посмотреть в лицо своему кошмару. Ведь он делал это постоянно. Чтобы не обмануться, как уже случилось с ним однажды. Он задержался в исповедальне и долго молился. Наверное, этой потребности находиться в тесном пространстве, что у некоторых вызывало приступ клаустрофобии, нашлось бы логическое объяснение. Может, оно дарило ощущение защищенности, на бессознательном уровне ассоциируясь с материнской утробой и желанием никогда не появляться на свет. Может, давление стен имело терапевтический эффект сродни коробки объятий. А, может, ему просто нравился аромат древесины. Впал ли в мистический транс или испытал состояние сродни медитации, но слух уловил странный шелест. Почти поверил, что ещё немного и с ним заговорит Бог, но это оказалось проявлением его способности, позволяющей увидеть во мраке других проклятых сущностей и простых людей. Всевышний в итоге опять прошёл мимо него. Он тряхнул головой, возвращаясь в зыбкую реальность, и принялся озираться, не понимая, что произошло, пока взгляд не зацепился за алтарь с коленопреклонённой фигурой Богоматери со сложенными в молитве руками. Белая мантия, кровавый мафорий с выбившимися золотистыми локонами. Кротко опущенные голубые глаза. Не хватает застывших слезинок, которыми так любят украшать фарфоровые лики религиозных статуй. Но сразу приметил пухлые капризные губы и узнаваемый вздёрнутый нос. — Тебе не обмануть меня иллюзией, ведьма, — подойдя ближе, он сорвал покров с головы, перед ним проявились знакомые розовые волосы и мистический блеск чёрного глаза. — Почему же иллюзия: я так выглядела когда-то. Думал, что все ведьмы рыжие или брюнетки? — А потом захотелось стать Барби ведьмой? — Если подстрижешься и уложишься, то станешь Кеном священником. И всё сойдётся. Метнув грозный взгляд, он расстегнул на мантии аграф в форме сердца, пронзённого семью мечами и в огненной короне. — Снимай! — Разве можно отказать такому суровому святому отцу? — ведьма хитро улыбнулась, вставая на алтаре во весь рост. Слои ткани соскользнули вниз, являя ему полностью обнажённое тело. Идеальная женская фигура, с такой только и позировать для произведений искусства. Только груди полнее, чем обычно изображали. — Любуешься или ищешь дополнительный сосок для кормления фамильяра? — Слезай с алтаря! — Сними сам! Имей она косы, он бы с огромным удовольствием стащил за одну эту вздорную вредную девчонку. Именно ею она и виделась, а вовсе не могущественной бессмертной ведьмой. И ведь никто не даст гарантии, что не спрыгнет сейчас сама и не начнёт бегать голышом от него по церкви, надумав поиграть в салочки. Хотя он точно бы быстро её поймал. Ведьма неопределённо фыркнула на его бездействие, присев на холодный мрамор. Длинные ноги свесились с возвышения и скрестились в тонких щиколотках. — Мечтаешь сжечь ведьму? — она сняла свечу с одного из подсвечников, окружающих алтарь, и протянула ему. — Так давай. Он усмехнулся, забирая её. С наклоненной свечи на белоснежную грудь закапала струйка воска, моментально застывая белесой дорожкой. Дьявольское создание замерло. Мужчина затушил фитиль пальцами и отложил свечу. — А ведь здесь, также стягивая кожу, могло застывать твоё семя, — на губах заиграла улыбка искусительницы. — Что ты хочешь, ведьма? — Тебя. — Нет, ты просто жаждешь поиздеваться или взять верх над священником, чтобы убить своё чувство страха перед церковниками, — и данное чёткое осознание почему-то горчило. Словно где-то глубоко внутри он желал совершенно иного. — «Смех убивает страх, а без страха нет веры. Потому что кто не боится дьявола, тому не нужен бог». — Это откуда? — «Имя розы». — Умный малыш. Вообще-то он не читал Эко, только фильм смотрел, а один из самых врезавшихся в память моментов был со сценой соблазнения юного монаха и последующие мысли, что будь у него такая возможность он, вероятно, действовал более решительно. — А чего хочешь ты? Не ответил. Не исповедоваться же нечисти, насмешив банальным: узнать, каково это быть счастливым. Хотелось познания себя без привкуса страха и самобичевания. Хотелось искреннего блеска в чужих глазах, смотрящих на него. Слышать, как кто-то с особой теплотой произносит твоё имя — обычные человеческие моменты, которых он почему-то оказался лишён с самого детства, не совершив никаких осознанных особо тяжких прегрешений. Кроме факта своего рождения. Не видеть сны вообще. Хотя насчёт последнего он сомневался. Тогда эти встречи не происходили бы. Опасные, тренирующие его силу воли и… заманчивые? — Мы оба прокляты, души наши уже не спасти, есть ли смысл отвергать естественные потребности тела? Тем более такого… — она завороженно провела пальцем по выступающей вене на предплечье мужчины. — Тебя не звали сняться для календаря с сексуальными ватиканскими священниками? — Нет, — он усмехнулся. Среди смуглых знойных итальянцев он смотрелся бы настоящей белой вороной. Почти в прямом смысле. — Если позовут, то забей под себя сентябрьский разворот. На минуту он даже не понял, шутит ли она или говорит серьёзно, но от внезапной смены темы разговора напряжение вновь вернулось, стоило ему услышать: — Если ты опасаешься травмировать обычную женщину, то разве стоит беспокоиться о ведьме? Если твоя сила разыграется, приведя к печальным последствиям, то Хаос всё равно вернёт меня. Не умру при родах, потому что бесплодна... Резко вскинул руку, запуская пятерню в розовые волосы и оттягивая их на макушке. Женщина охнула, но вместо страха или отвращения он уловил иное — новое — выражение глаз: показалось, что смотрит на него, словно впервые видит. Может, она и не хотела конкретно его, но определенно жаждала склонить к любовным утехам — это стало ясно, когда в ответ схватила его за член, отчего на мгновение опешил, но сразу же взял себя в руки. — Кен удивил? — Не-а, опытный женский глаз и так быстро определил, что ты габаритный малыш. Разочарую, чёрный цвет тебя не стройнит. Пожалуй, это был самый специфический комплимент в его жизни. Тело тем временем предавало его, отзываясь на мягкое умелое массирование. Сумасбродная бестия упивалась своей проделкой, загоняя его в угол. Пришедшее в голову решение уже сейчас казалось сомнительным: достаточно просто перехватить инициативу и попробовать загнать в угол уже её. В какой-то момент она тоже должна дойти до своего предела дозволенного и отступить. Осмелится ли он? Что может пойти не так? Приблизительно, всё! — не дурак, чтобы не понимать. Свободная рука не стала ждать окончательного разрешения и проникла между женских ног. Зрачки ведьмы расширились, но вместо того, чтобы отпихнуть, она развела бёдра и подалась навстречу широкой ладони. Палец погрузился в горячую мякоть, с каждым поглаживанием всё сильнее истекающую на его кисть. Стал распределять смазку по складкам, обводя клитор. «Оттолкни! Оттолкни!» — билось в голове. Ведьма тоже надумала проверить его терпение? Она же отяжелела и ослабла, поэтому, придерживая её затылок, уложил на алтарь. Тёмно-зеленый мрамор только сильнее подчеркивал белизну кожу, но на ней кое-где стали расцветать розовые всполохи: зарумянились круглые щёки, привставшие соски. Не устоял и прильнул к ним губами, начав аккуратно посасывать, чтобы стали ещё ярче, ещё более набухшими. Ведьма, выгнувшись, порочно застонала. Чувствовал, как периодически сжимались, словно требуя большего, рельефные стенки вокруг его пальцев, погрузившихся внутрь неё. Захотела зарыться руками в его волосы, но мотнул головой, уводя в другую сторону и не давая желанию осуществиться. — Даже не разденешься? — поинтересовалась хриплым густым шёпотом. Её голубые глаза тронула влажная поволока. — Нет. — Почему? — Чтобы ты видела, кому отдаёшься. Вот та самая грань, где их игра должна завершиться, а ведьма обязана прийти в себя и спихнуть его с какой-нибудь уничижительной фразочкой. Но… — Хорошо, но в следующий раз правила диктовать буду уже я. — Следующего раза не будет. — Уверен, малыш? — Да, ведьма. С лукавым прищуром потянулась к поясу брюк. Звяканье пряжки ремня, звук расстёгиваемой молнии… Он прикрыл на мгновение глаза, когда его уже каменный член обхватили изящные пальцы. Только остатки выдержки помогли не кончить прямо ей в ладонь, когда по набухшей вене прошёлся острый ноготок. Пути назад нет. Отступление равносильно побегу и признанию опасений по поводу своей несостоятельности как взрослого мужчины. Подвинув к себе ближе женские бёдра, аккуратно наполнил собой пространство между ними. От непривычного давления внутренних мышц ему пришлось вновь замереть. Она лежала неподвижно, то ли давая ему время перевести дыхание, то ли привыкая сама. С шумным выдохом первой начала движение. Поборов оцепенение, он стал отвечать неспешными неглубокими толчками, ещё не осознавая пределы и возможности. Именно сейчас под ними должен был треснуть алтарь и развернуться пучеглазые адовы уста, заглатывая двух проклятых созданий в преисподнюю. Но вместо грохота обваливающегося камня помещение наполнили стоны и влажные шлепки бёдер. Ведьма характерным жестом обхватила правую грудь, зажимая возбуждённый сосок между пальцев, отчего он окончательно потерял рассудок, усиливая напор. Её вскрик отрезвил, побудив замедлиться. — Нет, нет! Кайл, не останавливайся! Ещё! — впилась ногтями ему в предплечья. Опущенные веки с едва различимыми серпами белков, полуоткрытые карминные губы, влажные, несмотря на опаляющий жар дыхания – всё такое поразительно знакомое, такое тайно желанное. Отличался только яркий веер разметавшихся розовых локонов. Он приподнял её за ягодицы, не переставая ритмично погружаться всё глубже, растягивая под себя. Сладкая мука, исказившая красивое женское лицо, скрутила судорогой тело, выбивая следом и из его груди протяжный стон освобождения, который ему не удалось сдержать. Не знал, откуда взялись силы не свалиться на ведьму, придавив к ледяному мрамору, просто повесил голову, оглушенный оргазмом. Как только свист в ушах стих, он с неохотой сделал шаг назад, выйдя из ещё трепетавшего женского тела. Совсем некстати взгляд упал на полупрозрачную струйку спермы, сбегающей по алеющим складкам. Глядя на это завораживающее зрелище, одновременно вопиюще в своём бесстыдстве и пронзающее сокровенностью, он начинал понимать, откуда у мужчин могут появляться собственнические мысли. Потому что сейчас она будто бы была помечена им, окроплена. С трудом посмотрел на её лицо. Она в прострации разглядывала своды. Быть может, тоже удивлялась, что свод не рухнул на них, либо жалела, что допустила произошедшее, либо задавалась вопросом, как это вообще могло случиться. — Мне всегда хотелось узнать, правда ли, что у скульптуры святой Терезы в Риме лик женщины, испытывающей оргазм, — не самую лучшую тему он выбрал, чтобы не дать ведьме возможность отвесить какую-нибудь едкую реплику, пока он застёгивал ширинку, но ничего другого не пришло ему в голову. Не спрашивать же, нормально ли она себя чувствует. Хотя очень подмывало. — Узнал? — она с любопытством приподнялась на локтях, склонив голову набок. — Вы были похожи, — ответил бесхитростно честно. — Этот же скульптор слепил «Похищение Прозерпины»? — Вроде. — На роль святой не претендую, поэтому лучше буду ей, но если возьмёшь меня на ручки, я вырываться не стану. Всё равно исчадие ада надо как-то убрать отсюда. Прежде чем обхватить её, сковырнул восковую корку от свечи, ещё ярче выделяющуюся на румяной коже, и еле поборол тягу дурашливо поддеть курносый нос, любопытно склонившийся понаблюдать за тем, что он делает. Как только поднял, она руками, ногами цепкой обезьянки обвила его пояс и плечи, устало кладя голову ему на грудь. Молча понёс свою ношу к выходу. «Я победил мрамор и сделал его гибким, как воск», — написал когда-то тот гениальный итальянец. А вот он проиграл: плотской слабостью облёк свое проклятие в телесную форму, тёплую, податливую, пахнущую каким-то сладким парфюмом и теперь ненадолго им самим. Массивную кованую дверь недостаточно просто толкнуть бедром, чтобы она соизволила открыться. Глубоко вздохнув, он воздействовал на неё магическим порывом, вынуждая с громогласным скрипом распахнуться. — Ты… — всё-таки замешкался на пороге. — Нормально? — Угу, — сонно ответила, крепче сжимая его в объятиях. — Для первого раза неплохо, на твёрдую четвёрочку. — Четвёрку?! - он спрашивал не об этом, но прозвучал слишком удивлённым, оттого ведьма тихо засмеялась. — Да, чтобы было к чему стремиться в следующий раз. Начнёшь спорить — влеплю ещё минус. Он тоже немного разомлел, чтобы препираться с ней, поэтому просто усмехнулся, шагнув наружу. Под подошвой ботинка прогнулась мягкая подстилка леса, похрустывающая опавшими сосновыми иголками… Ég bað þau um að hleypa mér Að hleypa mér aftur heim' Og nú er ég kominn heim. A Tergo Lupi "Kominn Heim"