Без слез, без жизни, без любви

«Я помню чудное мгновенье Передо мной явилась ты». Нет. Стиснула зубы, хочется бить руками по железным перилам. Будет только хуже. Не для нее. Не для перил. Просто на её перчатках с винными разводами частицы яда впечатались. Она протягивает всем руки, разрешает целовать. Из-за неё кто-то может сдохнуть, но прожжённая насквозь цинизмом девочка с нежным сердцем, давно создаёт вокруг себя репутацию ведьмы. Всё ещё не дотягивая до Ведьмы настоящий, со ртом зашитым и тенью в глазах. Она все ещё до них не дотягивает, и даже себе признает, не всё равно ей. Давно не все равно. Она помнит, какого ощущать себя марионеткой с порванными верёвочками. Дерьмовое ощущение. Яд сглатывать проще. Дерзить проще. Лазить по деревьям проще. Но слышать, как Граф читает это стихотворение — сложнее. В сто тысяч крат сложнее. Может быть дело в том, что лирикой Пушкина до дыр зачиталась. Может быть в книге на верхней полки светлого и синего будуара. Может она просто ревнует. Плевать. На причину. Не на Графа. Граф стихи не любит, он больше по прозе. У Пушкина прозы много, тем для разговоров у них ещё больше. Не говорить об «Онегине» княгине только в радость, это хуже, чем кристаллики цианида в глотке. Граф стихи не любит, но читает как Бог. Она так не умеет. Тон голоса понижать, улыбаться почти мило — может, вплавилось в неё Высшим светом, стекла осколком, и даже смерть из неё это не вытравила — милую женственность. Но как граф, соловьем разливаться, растекаться каплей краски по холсту –нет. Граф читает, что аж заслушаешься. Не ей. Это для плана, для отвлечения внимания. Зачем ей тут присутствовать она не понимает. Всё равно никто не замечает, кроме юного Химика, нашептывающего ей о результатах дела, и Варвары, с невинно поднятыми бровями, и вечно колючим взглядом северной метели. Интерес Варвары пугает на долю, на грамм, на строфу одну. Онегинскую. Их первая встреча с графом не чудное мгновение. Хотя на виденье она возможно потянула. Жаль не оказалось мимолетным. Их знакомство точно не из разряда любовной лирики, их знакомство даже не кошмарный сон Татьяны. Он позже по сюжету. У них что-то из плоскости жизни, бульварщины. Вывернутый наизнанку средневековый роман. Пушкин над такими смеялся. Она тоже, когда тонет и тошнит в вине. Она и сейчас смеётся над своим глупым сердцем, которое давно пора вырезать ножом мясника. А Граф читает. А с полных губ женщин капает яд. А она помнит чудное мгновенье. Наверное они оба слишком реальные, чтобы он принял её за чудное мгновенье. Она просто слишком скандальная. В её распущенных волосах ветер и пыль. Чёрное её идёт, но не красит. Она слишком вычурно накрашена, слишком добротно одета, слишком одна. Граф смотрит на неё с интересом. Ей остаётся надеяться, что не с таким, как на куртизанку. Сейчас на неё не смотрит никто. Голубое её подходит больше, как ленты и сливки на дне чашки. Она ломает себя, заставляет себя стать сплошным противоречиями, колючей проволокой, острыми гранями. Не трожь, порежешься. Дорогие розы разбиваются в её руках. Ей хочется в дикий сад. Она не Татьяна Ларина. Она даже не Керн. Она мертвая душа. «Без слез, без жизни, без любви». Проще жилось. Не чувствовать ничего ей хочется вновь. Когда изводила мужа иглами по сердцу. Когда грызлась со слугами. Когда пускала кровь во время обычного чаепития. Когда у неё было девяносто девять причин сдохнуть. Сейчас её придавило сотой. Он обещает ей адский трон одним взглядом, в котором она тонет хлеще, чем в вине или озере. В омуте она давно. В земле. Там где девочка любящая гадать и читать французские романы. А это не она, это демон, бес. Остерегайтесь. Её и так оплывают со всех сторон, ощущение прекрасное, когда его с нею нет. Всё-таки количество людей, желающий её смерти, на квадратный метр должно быть поменьше. Сейчас ей не о чем думать. Без слез, без жизни, без любви. Зверь в клетке из её рёбер бьётся, наматывает её нервы себе на лапы. «Зачем вы посетили нас». Только она не в забытого селения, в Петербурге родилась, там и подохнет. Им с графом встретиться положено судьбой. «Я вас люблю, к чему лукавить». В то, что Татьяна была такой дурой, княгиня верить отказывается. Пусть девочка дальше вспоминает чудное мгновенье. А княгиня (не)Гремина проживёт без слез, без жизни, без любви. И никому не расскажет, что случится позже, за закрытыми дверями его кабинета. Тело запомнит. Они не Евгений и Татьяна, они хуже, тягучей, безумнее. И последнее четверостишье, в отличие от дурацкой Онегинской строфы они помнят наизусть.

«И сердце бьётся в упоенье, И для него воскресли вновь И божество и вдохновенье И жизнь, и слезы, и любовь».