Не умею

Она всегда любила читать книжки. Родители считали это невинным увлечением, брат гордился, подруги смеялись. А она просто пыталась понять, что должны чувствовать люди. Получалось скверно. Спустя тридцать лет своей жизни, она научилась только страдать. Поступки людей в книгах ей кажутся нелогичными, страдания натужными, признания фальшивыми. А ещё все пугает своим разнообразием, тысячами сортами чая, неповторимостью людского поведения. Татьяна пыталась понять, как правильно следует себя вести в той или иной ситуации, а ей ответа верного не дают, словно пишут на коже: «Его нет». И тебя нет. Смирись с тем, что ты лишь (не)Татьяна Ларина, мертвая вдова, бельмо на открахмаленной скатерти света. Всё люди разные. Это ей говорил отец, брат, муж, Варвара. С последней эта прописная, но не записанная истина до неё доходит. До неё как до утки, на седьмые сутки. А может просто у Варвары талант убеждать. «Всё люди разные, моя милая. Мой излюбленный Дон Гуан человека даже пальцем не тронет, я заговорю до смерти, а Химик препарирует, вскроет его черепную коробку, растянет сухожилия, и оставит нашей ритуалистке. И вам…» — Не поможет. Варвара почти выливает кофий на новое издание «Евгения Онегина», отводит носик чайничка в последний момент. Княгиня смотрит неодобрительно, но режется, заламывается об этот колкий, ответный взгляд. Она все ещё до них не дотягивает. Её все ещё считают самой сумасшедшей сукой во всем Петербурге. Варвара и остальные умело прячутся за надушенными перчатками и веерами из слоновой кости. Татьяна сейчас бы улыбнулась, спрятала щеки в ладонях, покрутил бы головой. Княгиня так не умеет. Не поможет. Варвара, как всегда, чертовски права. Её бы в советники к императору, проблем у Российской империи не было бы. Варваре плевать на всех с высокой колокольни, маленькую толику преданности она испытывает лишь к графу. Княгиня тоже. Первая часть осыпается лживыми осколками. Если бы было плевать, не перечитывала вновь и вновь «Письмо Татьяны». До неё вновь не доходит. Княгиня такое в жизни бы не написала, хоть все руки чернилами перепачкай и всю лирику Пушкина наизусть выучи. Просто потому, что это она, что у неё иммунитет, что ей бумагу рвать — больно. Просто потому, что любила в жизни всего дважды, и об обоих случаях в романе не напишешь. Первый закончился её смертью. Она почти верит, что из-за того, что не следовала правилам света, и сама его добивались, отказа не потерпела бы, ходила хвостом. Она верит в мнение света, и все ещё заставляет почтенных матрон презрительно пожимать губы, вновь и вновь смеясь над собственной смертью. Она не знает, что следует делать нормальному человеку, но ненормальному точно не стоит вести себя так, как герои книг. Успех обеспечен. Чувства к графу — одно сплошное страдание. Она знает его адрес, любимый вид кофе, всех его любовниц по именам и последнюю прочитанную им книгу. Любой другой бежал бы, сверка пятками. Граф точно не герой книг, он вечная боль и вечная печаль, зло в роковой обертке. Чёртов граф говорит, что она делает успехи, берёт за руку, оставляет свое дыхание на губах. Ей хочется знать про него все, залезть под кожу змеёй. Только книга ей не поможет. Сотня прочитанных любовных романов не заменят сердца, не отменят того факта, что любить она не умеет. Не научили. Чувствовать. Предполагается, что она должна достичь этого сама. У неё иммунитет, поэтому пришлось мимикрировать. — Вам не поможет. Варвара смотрит проницательно, в её глазах мудрость больше, чем мозгов в черепушке любого почтенного старца. — Вы с ним похожи, он слишком часто о вас говорит. Вы нравитесь ему такой. Над любым другим, она бы уже насмехалась, а сейчас может лишь смотреть на скатерть белую, как её будущий саван. Как свадебное платье. Для Татьяны Лариной это было одно и тоже. Татьяна Ларина читала книги, чтобы понять Онегина. Княгиня — чтобы себя. Татьяна одержима Онегиным, она графом. Всё вновь и вновь упирается в их схожесть, в ряд нитей, которыми она сама себя повязала. Это не должно закончиться чем-то хорошим. Только в отличие от милого образа Татьяны у госпожи есть преимущество. Она не умеет любить. И сто тысяч раз перечитанный «Евгений Онегин» этого не изменит. Она вскакивает из-за стола, идёт в сторону кабинета графа. Варвара улыбается, и от её улыбки стало бы дурно грешнику в аду. Книга остаётся забытой на столе. Всё равно на верхней полочке будуара самого бесчувственного ангела Петербурга есть ещё одна копия.