Часть 6

      Кёниг наслаждался процессом. Даже не видя его лица, я явственно читала это удовольствие по его глазам.       В обычное время мужчина был стоически спокоен. Он не проявлял признаков агрессии или садизма по отношению к людям: врагам или союзникам – не важно. Методично и спокойно он выполнял свою работу и свои обыкновенные обязанности. Но стоило перейти черту…       Если мне не требовалось какого-то толчка в сторону своего собственного безумия – я пребывала в нём постоянно – то немца к этому надо было сподвигнуть. Долго и упорно, но, если вам это, как и мне сейчас, удалось, то для вас же лучше будет пустить себе пулю в лоб. Это будет лучше, быстрее и менее болезненно. Потому что Кёниг не успокоится и не отпустит вас, пока не выпустит весь свой потаённый гнев.       Рука полковника опустилась на моё лицо, и большой палец надавил на мои губы, заставляя рот раскрыться. Он с силой надавил на мою нижнюю челюсть, открывая рот максимально широко. Ещё б распорку, как в стоматологии поставил, уёбок. – Сначала мы займёмся твоим грязным ротиком,– проговорил немец, проводя подушечкой большого пальца по моему языку,– и если ты попробуешь сомкнуть свои острые зубки, я их тебе выбью. Поняла?       Я смотрела ему в глаза. Сука, я тебе и палец откушу, и член, если ты его вставишь мне в рот – попомни мои слова. Мой взгляд был наполнен гневом, а я сама буквально клокотала от ярости. Вот, только напарника моя молчалива ярость не устраивала.       Он убрал руку от моего рта, а затем влепил мне пощечину, да ещё какую. Щека тут же загорелась от боли, а в ушах зазвенело. Даже в глазах немного поплыло. Чёртов фриц. – Я задал вопрос. Когда я задаю вопрос, моя gehorsame Hure (послушная шлюха) отвечает. Понятно?,– прикрикнул Кёниг, сильнее натягивая ремень, ещё больше перекрывая мне доступ к кислороду.       Говорить было сложно, потому что рот был занят судорожными попытками вдохнуть воздуха. Потому я просто несколько раз закивала. Этого оказалось достаточно. Немец ослабил натяжение ремня и, клянусь богом, он должен был удовлетворённо ухмыляться. – Молодец,– сказал мужчина и…погладил меня по голове?!       Что, блять!? Я была готова к его ярости – от части – и была готова к его жажде насилия, но это… Нет, это было не то, чего я могла от него ожидать.       В голове медленно складывался паззл. Я не была особо хороша в части психических отклонений, но всё же пробовала сделать предположения, как можно было вести себя в этой ситуации. Задача была простой: пострадать как можно меньше, чтобы потом отомстить. – Расстегни мои штаны. Так уж и быть, с пуговицей я тебе помогу,– проговорил немец снисходительно, расстегивая пуговицу на своих штанах. – Пошёл ты, фр..,– начала было я гневно, как получила ещё одну пощёчину. Куда более сильную, чем в первый раз.       Я покачнулась, едва ли не упав на пол, но осталась на коленях лишь из-за ремня-поводка на своей шее, который снова сильно затянулся, перебивая мне дыхание. – Кажется, ты не до конца меня поняла, mein süßer Schatz (моя милая дорогая/дорогуша),– он присел на корточки напротив меня, крепко схватив меня за щёки своей рукой и приблизив к своему лицо, скрытому маской,- я спрашиваю – ты отвечаешь. Я говорю – ты подчиняешься.       Его голос звучал тихо, почти что шёпотом, и в нём отчётливо слышались рычащие нотки. Зверь. Да, точно как зверь, я убеждалась в этом всё сильнее с каждым разом, как он заговаривал.       Полковник снова поднялся, чуть ослабляя давление ремня на мою шею. – Расстегни мои штаны, mein Schatz (моя дорогая),– повторил он более строгим голосом.       Блять. Чёртов ублюдок. Как же хотелось сейчас вгрызться в его глотку, перерезать шею, выколоть глаза, заставить его орать и вопить от боли. Переломать все пальцы, особенно, на правой руке, которой он уже дважды посмел меня ударить. Сука, ненавижу.       Ненавижу, но едва у меня сейчас есть другой вариант. Со связанными руками я ничерта ему не сделаю. Отбиться одними ногами от двухметрового амбала-переростка? Ну-ну, удачи. Я безумна, но не до такой же степени.       Я потянулась к его штанам, хватая передними зубами «язычок» молнии и расстёгивая молнию на штанах полковника. Мерзость. Пиздец.       Сверху послышался одобрительный хмык, и мужчина, не отпуская «поводка», медленно стянул с себя штаны, переступая через них и откидывая куда-то в сторону. Из-за того, что он держал ремень, меня мотало в разные стороны, словно тряпичную куклу в руках у ребёнка. Если бы Кёниг знал, на сколько сильно я приходила в ярость…       О, он знал. И он наслаждался этим с каким-то безумным удовольствием и восторгом в глазах.       Немец снова встал напротив меня. Его пах был буквально напротив моего лица, и надо было быть слепой, чтобы не заметить напряжённого члена, который весьма сильно выпирал бугром на боксёрах мужчины. – Сними,– скомандовал полковник, притягивая меня за ремень ближе к паху.       Меня пробрало дрожью от злобы и унижения. Никогда и никто не смел так себя вести со мной. Никогда и никто не смел меня ТАК унижать. Чёртов фриц, ёбнутый фашик. Сука, я тебя в расход пущу, только руки развяжи. А пока…а пока подчинюсь. Пока.       Я потянулась к резинке боксеров, упираясь в упругую нижнюю часть живота Кёнига носом и подцепляя резинку трусов зубами. Неудобно, блять. Наконец, зацепив зубами ткань, я потянула её вниз, высвобождая возбужденный член немца, который, как только его перестала сдерживать ткань нижнего белья мужчины, показался, что называется, во всей красе.       Наполовину возбужденный член был…ну, если есть любители больших членов, у которых и диаметр, и размер вызывают мысли о том, какого чёрта такое вообще могло вырасти, то вам к Кёнигу. Я взглянула на член немца. Мой мозг работал вообще не так, как должен был отрабатывать в такой ситуации. Он выдал шутку из серии «да такой волыной и убить можно». Очень уместно, спасибо. – А теперь поработай своим dreckiges maul (грязным ртом),– проговорил мужчина, глядя на меня сверху вниз.       Он смотрел на меня так, будто бы наслаждался своей новой игрушкой, постепенно исследуя то, на что она была способна. Хотя, почему «как будто бы»? Так и было. Сейчас Кёниг воспринимал меня не иначе, как свою личную игрушку. И игра могла принять резко дурной для меня оборот, если я не подчинюсь.