Часть 8

      Передышка, которую устроил мне полковник, долгой не была. Её хватило, чтобы немного перевести дух, но не более того.       Отпустив мои волосы, Кёниг потянул меня за «ошейник» к кровати и, остановившись перед ней, толкнул меня на мягкую поверхность. Вот, только ремень он не отпустил до конца, так что, когда я упала, он снова натянулся до предела, в очередной раз перебивая мне дыхание.       Сука, ёбаный фашист с фетишем на удушье. Так нравится смотреть, как люди задыхаются? Блять, я найду самую крепкую верёвку, да, хоть ту, которой он мне связал руки, и буду душить тебя до тех пор, пока ты не отрубишься. А потом подожду, пока ты придёшь в себя, и снова буду душить тебя до потери сознания. Раз, сука, за разом.       Полковник смерил меня взглядом, наблюдая за тем, как я снова хватаю ртом воздух. Его это даже позабавило. Садист хуев. – Знаешь, когда ты молчишь, ты мне даже нравишься, mein Schatz (моя дорогая),– проговорил Кёниг, притягивая меня ближе к себе, едва ли снова не утыкая меня лицом в свой член,– но я достаточно наслушался и твоих слов, и твоих хрипов. Хочу услышать что-то новое.       Он отпустил на время поводок, из-за чего я, наконец почувствовав свободу в дыхании и мнимую свободу в движении, чуть наклонилась в сторону, стараясь перевести воздух. После всех этих бросков, грубого минета – хотя вернее будет сказать, что меня просто выебали в рот – мозг медленно, но верно переставал функционировать с той быстротой, с которой делал это обычно.       Именно поэтому я даже не попыталась дёрнуться в сторону – слишком медленно соображала. А стоило бы соображать, сука, быстрее, потому что то, что происходило дальше… Впрочем, какова вероятность, что моя попытка к бегству закончилась бы чем-то более приятным?       Кёниг резко потянул меня за волосы, вжимая лицом в кровать и заставляя встать на ней на колени. Секунду спустя вторая его рука расстегнула мои штаны, рывком опуская их до моих колен. – Сука, не смей блять!,– вскрикнула я, но мой крик был заглушен. Громко орать, пока тебя впечатывают лицом в одеяло весьма затруднительно.       Следом раздался шлепок – рука немца с силой ударила меня по оголённым ягодицам. Я вскрикнула и попыталась как-то отдалиться от мужчины, чтобы избежать нового удара, но он лишь сильнее прижал меня головой к кровати, а затем нанёс ещё один удар.       Если бы кто-то сейчас видел лицо Кёнига, то ужаснулся – на его лице играла поистине безумная улыбка. Пока его рука раз за разом опускалась на мою задницу, нанося всё новые шлепки и удары, окрашивая кожу в яркий красный цвет, оставляя кровоподтеки, мужчина испытывал садистское удовольствие. Он буквально кайфовал от того, что причинял мне боль, от того, что я корчилась под его рукой, пытаясь избавиться от болевых ощущений бегством, но…бесполезно.       Когда буквально каждый сантиметр моей кожи на ягодицах был пунцовым, полковник, наконец, успокоился. К тому моменту я уже даже не пыталась дёргаться. Было слишком больно. Конечно, в меня и стреляли, и ранили ножом, но это…О, это была боль совершенно иного калибра. Что-то вроде пыток, которые тянутся так долго, что ты начинаешь сходить с ума, пока отсчитываешь проведённые в мучениях минуты.       Кёниг отпустил мою голову, но я даже не попыталась её поднять. Она также лежала на кровати, я лишь приоткрыла глаза, пытаясь перевести дух. Горло саднило: и от криков, и от того, как совсем недавно полковник трахнул меня в рот, совершенно не заботясь о последствиях. Впрочем, как будто бы он должен был. Болела задница…чертовски сильно болела задница. Сукин ты сын. Чёртов урод.       Вот, только теперь сил и на злобу не осталось. Голова шла кругом от периодической асфиксии, от боли в ягодицах, глотке, в руках, которые уже успели начать затекать от статичного положения, будучи связанными за спиной. Походило на то, что немец медленно, но верно получал то, чего хотел, если он вообще изначально задумывал именно это… Если он хотел, чтобы я перестала доёбывать его и стала послушной, молчаливой, то да, у него это стало получаться.       Но я ошибалась. Пиздец, как сильно ошибалась.       Кёнигу не нужно было моё послушание. Ему не нужна была моя податливость или моё молчание. В этот самый момент ему нужно было выместить свою злобу на ком-то. А кто подойдёт для этого лучше, чем идиотка, которая сама же его и злила?       Вероятнее всего, немцу было бы столь же приятно меня убивать, как и трахать. Вот, только, убить меня он не мог. Даже его поломанная расстройством психика твердила ему об этом. Будь я чёртовым рядовым и новичком в КорТаке – хуй со мной. Выебали бы все мозги полковнику, отделался бы штрафом, принудительными походами к психологу, да и дело с концом. Но я торчала в нашей организации в качестве лейтенанта, а не какого-то там пиздюшонка-рядового. Моё убийство ему бы с рук не сошло. Как бы грустно от этого мужчине не было, но проделать во мне пару новых отверстий ножом или пулями он не мог. И шею тоже свернуть нельзя было. А вот кое-что другое…       Я почувствовала, как моих половых губ коснулась головка члена Кёнига. Он сам прижался ко мне своей грудью, сильнее вжимая в кровать. Голова его была прямо над моей головой и, судя по ощущениям, его блядской маски на нём уже не было. – Я собираюсь выебать из тебя всю твою дурь, schlampen (шлюха),– процедил мужчина.       А то ж, блять, без твоих слов не было понятно, хули ты собрался со мной делать, уеб…       Додумать я не успела. Договорить бы подавно.       В следующее мгновение, как Кёниг договорил свои слова, я ощутила жгучую боль внутри себя. Немец совершенно не собирался готовить меня к проникновению. Его не заботило: возбуждена я или нет, мокрая я или нет, больно мне или… А нет, это его заботило. Ему НУЖНО было, чтобы мне было больно.       Его член вошёл в меня одним резким движением, упираясь головкой в матку, кажется, даже проникая чуть дальше. Приглушенный крик наполнил комнату. Сука, как же это, блять, больно. Он совершенно точно повредил стенки влагалище, и я, блять, боюсь представить, что там сейчас внутри происходит. Совершенно точно, что будет кровь. Блядство.       Кёниг намотал ремень на руку, потянув меня за «поводок» на себя, заставив мою голову подняться. Теперь любой мой крик или стон был бы слышен во всей квартире и, что самое важное, он мог слышать его. – Давай, unverschämte Schlampe (наглая шлюха), кричи,– прорычал немец, начав резкими движениями двигаться внутри меня.