Глава 3.

***

       Серёжа старательно вырисовывал формулы дешёвенькой поблекшей ручкой.       Он ненавидел физику, а отец напротив, настаивал на изучении данной науки.             Сколько же нервов было потрачено на этот бесполезный, как считал Сергей, предмет. Если его кто-то отвлекал в моменты решения задач — он был готов рвать и метать. По сей день каждый член семьи Ивановых знает: отвлекать Сергея от работы — равносильно самоубийству, ибо от его потока недовольных речей потом не избавиться несколько дней подряд.       Поэтому никто не смел врываться в дверь с уже почти полностью выцветшей краской, во время его работы.        И всякий раз, когда он слышит скрип несмазанной петлёй от проёма в собственную комнату, готов без разборов накричать на нежданного посетителя. Но однажды нежданный посетитель издал детский голосок с порога, от чего он встрепенулся.        — Серёж, — обратилась Василиса, переминаясь с ноги на ногу из-за переживаний о реакции брата. Зелёные глаза потемнели на несколько оттенков от скопившихся слёз в уголках. Она сжала кулачки, будто была готова выдержать любую форму гнева в случае чего.       Он обернулся, приготавливаясь устраивать тираду младшей, но заметив как её нижняя губа трясется, а носик, точь-в-точь как у Сергея, стал в мгновение ока красным — глаза чуть было сами не защипали от тревоги.        — Лис, что такое? — Он всем корпусом повернулся к сестре, отложив все приборы для домашнего задания: линейки, карандаши и прочее. Серёжа слегка раскрыл руки, показывая Василисе, что она может обнять его. Он всегда так поступал, ибо не осмеливался сделать первый шаг и обнять такую хрупкую девочку.       Она не раздумывая, поспешила в свое безопасное место, где никто не тронет, не осудит. Где она могла капризничать сколько угодно и ей за это не начнут выкручивать уши или лишать конфет.       У Владимира Николаевича воспитательные меры начинались с ушей, заканчивались губами. С садистским удовольствием он мог влепить своей крупной рукой по губам или начать выворачивать уши в знак наказания. Очевидно, девочка этого до дрожи костей боялась, её начинало трясти от того, как папа мог кричать и бить кулаком по столу, а он это дело любил. Шмыгнув носом в грудь Серёжи, она расслабленно вздохнула, наконец-то ощущая себя защищённой.       — Папа… — запинаясь и будто начиная плакать сильнее, начала девочка, — по губам ударил. — задыхаясь то ли от слез, то ли от крепких объятий брата тараторила Василиса.        Под её маленькими руками напряглась спина брата. Он был готов убить за сестру и в один день так и сделал.       Никто не обидит его маленькую, пока он жив. Отодвинув от себя Лису, он тепло улыбнулся ей, как по-отцовски.       — А хочешь мультики посмотреть?        Получив немое согласие, он щелкнул пультом, и с шипящим возмущением телевизор стал транслировать мультфильм записанный на кассету. Последний раз шмыгнув и уже радостно улыбаясь, девочка чмокнула брата в щеку. Нарисованные герои приковали внимание ребёнка, помогли ей забыть о горькой печали.        Плотно прикрыв за собой дверь спальни, он вошел на кухню, где с отцом беседовала палёная водка. Заплывшие от количества выпитого спирта глаза не имели сил даже сфокусировать взгляд на сыне. В жилах крупных рук Сергея кипела ядовитая ярость, которая с минуты на минуту обрушится на пьяного отца громом.        — Тебя водка смелым сделала? Ты как можешь на дочь свою руку поднимать? — В глазах брюнета плясало пламя ненависти. Удар по Василисе стал лишь отправной точкой накопившегося груза, который Сергей уже давно вынашивал на измотанных плечах.       Он с силой сжал челюсть, от чего жилки играли на свету тенями. Пускай Владимир Николаевич делает что хочет в отношении сына, но трогать маленькую дочь — он не имеет права. Раз уж отец сам этого понять не может, Серёжа с удовольствием преподаст урок. Научит совести, в отличие от Владимира Николаевича, что не смог научить сына ничему, кроме своего дотошного безразличия.        Насмешливо взгляд пьяных глаз Иванова запнулся об острые скулы сына. Сергей вырос и контроль над ним давно утрачен, хоть сам отец этого и не признавал.        — Ты учить меня собрался? Ты кто? Брошенный и ненужный? — Едкая улыбка обнажила жёлтые зубы. Казалось, грудь юноши сейчас разорвут на части чувства ненависти к собственному отцу. В его душе не осталось для него места.       Голова перестала мыслить здраво, обида разжигала острую злость в груди, заставляла втянуть глубоко прокуренный сигаретным дымом воздух, а вены на руках, готовые лезть в бой, горели словно при пожаре.       Серёжа ненавидел делить пространство с Владимиром Николаевичем. Куда приятнее ночевать на лавке и замерзнуть на смерть, чем смотреть в эти пьяные ледяные глаза.       Не человек сидит перед ним, а всего-то жалкое подобие, у которого не было ни жалости, ни чувств вообще. У него отсутствовал фильтр, тот самый тормоз во время диалога терял изначальную функцию и работнику органов становилось без разницы, что извергает его рот.        — Так чего ты на Лису руку поднял? Меня ударить смелости не хватает? — Укол на укол. В этом вся суть семьи Ивановых. Кто громче крикнул — тот и победил. Кто сильнее по столу стукнет — тот и прав. И Владимир Николаевич слишком уж свыкся с мнимой властью, однако простить слёзы сестры Сергей не сможет никогда. Навеки отец обречён быть с взглядом полным неприязни. Он этого заслужил.       В один момент страх затерялся далеко от квартиры Ивановых. Держа руку правильно, как Серёжу учил лучший друг — Вася, он и одуматься не успел, как Владимир Николаевич, обескураженный действиями сына, по инерции ударился головой об стену позади. В словах не было необходимости. Пелена из ярости застелила глаза. И не заметив Сергей напряженную тишину из комнаты с сестрой — не остановился бы.       Грубо схватив отца за шиворот, он подтянул голову Владимира Николаевича, которую шея уже не могла держать.        — Узнаю что Василису трогал — не поставлю совесть, что ты мой отец. Хотя ты, блять, урод, а на отец.        Обреченный от резкого расслабления хватки на очередной удар об стену, он едва заметно кивнул, и глаза его закрылись. Отоспится — накажет. Но это не волновало.       На следующее утро детский возглас изумления заполнил стены комнаты, отбиваясь от них и в последствии создавая эхо. Под подушкой Лису ждал подарок — такая заветная обёртка! Конфеты с орешками. Серёжа дарил их каждый раз, зная как девочка их любила. Да и любит по сей день.        — Серёжа! Серёж! — Металась по комнате Василиса, размахивая конфетой. — Смотри что у меня под подушкой? Это папа принёс?             Невольно грусть, подобно ластику, стёрла улыбку с лица брюнета — оставляя за собой грязные ошмётки резинки. Он в миг нарисовал новую.        — Да. — Коротко и с некой обидой сказал Серёга. Сестра всегда улавливала настроения брата, поэтому подобно его настроению — запоздало взгрустнула. Молча всучила конфету в большие руки Иванова.        — Перед тобой он так не извинялся. Это несправедливо. — Василиса надула губы, скрестив руки. Для пущего эффекта не хватало только топнуть ногой. Теперь то Серёжа искренне заулыбался.        — У меня целый комод «Белочек». Вот только я их не люблю так, как ты. — Хитро шепнул брат, возвращая конфету законному владельцу. Он не врал, у него и вправду были запасы конфет. Серёжа после школы покупал несколько штук наперед у тёти Нины. Она всегда любезно продавала их, думая, что он их носит своей любимой, хотя по правде говоря, Василиса и была главной и самой любимой.

***

      Лиза лениво водила смычком по струнам подруги—скрипки. Она была неимоверно дорогостоящей. На свету скрипка блестела от покрытия лаком. Русоволосая была до невозможного увлечена игрой на инструменте.       Преподавательница — Алла Ивановна, с гордостью вскинула подбородок, кивая в ритм музыке, таким образом демонстрируя своё восхищение. А у Лизы во время игры в голове только пустота. За это она и любила играть — ни о чем не думаешь, руки машинально двигаются, изливая музыку в массы, разрешая её послушать величественным колоннам здания и скрипящему под ногами паркету.        Ей нравилось находиться в акустическом здании. Его белые стены казались родными. В них она выросла, и тут её воспитала лучшая женщина на свете!             Алла Ивановна одаривала любовью и лаской каждого учащегося, но особенно Лизу. Они часто вместе задерживались после занятий в коморке с дешевым чаем и рассыпчатыми вафлями на десерт. Занятие подходит к концу. Как и единственное приятное время за целый день. Сначала школа, которая кишит придурками, потом дом, где всем абсолютно плевать и в добавок кромешная тьма Казани за дверьми училища.        — Лизонька, — Заботливо лепетала женщина, вставая с насиженного места. — тебя Данил заберёт? — Снимая с наболевшей переносицы очки с толстущими линзами, поинтересовалась Алла Ивановна.        — Нет, — Складывая скрипку в футляр и плотно защелкивая её, ответила без интереса Неред. — у него дела сегодня. Должен кто-то из его товарищей встретить.        Выйдя на улицу, синева неба нагоняла грусти, та, подобно отраве, распространялась по всему телу. Было в малую долю обидно за поступок лучшего друга.        Лиза и Даня — потерянные брат с сестрой. Так уж они были похожи. Их характера идеально дополняли друг друга, и любая затея с одной из сторон поддерживалась оставшейся. Данила всегда забирал Неред после дополнительных занятий, зная как она боялась ходить по улицам сама. Только Кашин знал, как в один из дней, вот так после музыкальной школы, какой-то уёбок начал приставать к Лизе. Сам Даня никогда не рассматривал подругу как девушку. Она была подобна сестре, как упоминалось выше. Неред и Кашин часто грубо кололи друг друга язвительным юмором, но никто и не думал обижаться. Наоборот — они заливались смехом, а от слёз перед глазами была пелена. Мама Данила — Светлана, очень любила Лизу и после музыкальной школы часто звала её к ним покушать. Можно было сказать, что именно семья Кашина стала её родной семьёй. Не раз тоненький балкон в квартире Кашина был заставлен бутылками жигулёвского и парой тройкой окурков разбросанных по полу. В отсутствие Светланы, естественно. Данила, зная, как Лиза этого терпеть не может, трепал большой рукой её волосы, заключая в удушающие объятья. Никто на районе особо то и не осмеливался подходить к Неред. И тем не менее, с огромным двухметровым парнем было спокойнее.        — Ты — Лиза? — Русая вздрогнула, когда из тени высокого здания выплыла фигура парня, тушившего сигаретный бычок. Неред с осторожностью пробурчала что-то отдаленно напоминающее: да.        Бесстыдно собеседник прошелся оценивающим взглядом Лизу. Невысокий рост, средней длины волосы золотистого цвета, подобно золоту, переливающемуся на свету. Густые, красивые, важно заметить, брови. Хмыкнул. Наконец уличный фонарь прямо осветил его лицо. Это был Юлик.        — Ржавый сказал до дома тебя провести.              Брюнет то и дело курил сигарету за сигаретой. Было видно, что он о чем-то беспокоился. Но, Лизе было не до этого. Она думала о свежевыученной композиции на скрипке, о историях Аллы Ивановны, про её чрезвычайно умную собаку — Пушинку. С восторгом женщина, не затыкаясь ни на минуту, глаголила, как её чудесная собака спасла птенчиков от кошки и многое другое.       Неред слушала её с интересом, кивая. Невольно улыбка образовывалась от тёплого тона учителя. Он отдаленно напоминал голос бабули. Её не стало несколько лет назад, чуть ли не половина жизни Лизы прошла с того момента, но боль не отходила. Ком глубоко в гландах образовывался от одного взгляда на фотографии к рамке. Там бабушка Валентина широко улыбалась, а от такой родной усмешки грусть давила грузом на грудь.       — Лиззка, пойдешь со мной на свиданку? — Прервал тянущуюся тишину Юлий. Воздух будто сгустился от немого диалога ребят. На недоверчивый взгляд глаз девушки он уточнил, — Ну по пиву там выпьем.              Лиза пила пиво только в компании Данила. Это была своего рода традиция, нарушать которую ради какого—то придурка не хотелось. Диалог в целом вести не было желания. У него со рта неприятно штыняло сигаретами. Курил он самые дешёвые за 12 копеек. Такие покупали только алкаши и школота, отложив деньги с обедов. Это подобие сигарет было без фильтра, оставляя на губах гадкий привкус и каждый раз облизав уста, был высокий риск напороться на россыпь табачной пыли. Такой запах въедался раз и навсегда. Им пахла одежда, пальцы и даже шевелюра Юлика, которая, кстати, была на редкость густой и объёмной.        — Не хочу. — Выдавила Неред из-под закутанных шарфом губ.        — Кайгы.        Любой энтузиазм вести разговор развивался с пеплом сигареты на морозном ветру, а Лизе только в радость. Когда Онешко рот не открывает — кажется даже приятной компанией. Хотя все относительно. Куда приятнее казался Тушка. Он был до слёз смешным. Креативный, умеющий придумать выход из каждой перепалки. Неред также считала его своим близким другом. Конечно, не таким, как Даню чужим, но и не чужой точно. В кругах «Ленинградских» их называли «Жигулёвское трио», а все от их лихого увлечения этим напитком.              Что за Ленинградские, поинтересуетесь Вы?        Все просто. Так и называлась система их района. Но, казалось бы, живя в Казани, называть свою группировку названием другого города? Ребята, состоящие в ней были нацелены на жизнь в Ленинграде. Они систематически ездили туда по делам, как отвечал их глава.        Юрий Хованский — старший в группировке. В отличие от прочих авторов, он был крайне добрым и душевным, но это не мешало показывать всю строгость правил одним только взглядом и хриплым голосом отдавать приказы. Его не боялись, его уважали. И он боролся за этот респект своих же пацанов. Хова был умелым на все руки. И прибить чего в баре-штабе мог и денег заработать. Главным его качеством была справедливость. Его не затрудняло вынести неутешительный приговор одному из членов банды. И делил он деньги соответствующе — никто не мог припомнить ни один случай, когда Юра недооценивал чей-то труд. Почет и респект он точно так же, красиво выдавал.       Красноречиво расхваливал, помогал своими связями и многими другими привилегиями. Он придерживался идеологии:              «Пацан заслужил — пацан получил»        Хованский с легкостью договаривался с людьми из противоположных районов, умел вести переговоры. Ему подражали, его ставили в пример. Так уж харош он был.             Семья Ховы — пацаны, получали только лучшее. Деньги в их карманах имели вихрь из оборотов по всей Казани. Прибыль сочилась из всех щелей. И всё это, безусловно, было заслугой главы. Основным доходом являлось кафе-бар «Ленинград» на окраине их района, недалеко от вокзала. Прибывшие, натыкаясь на дурманящий запах еды, велись и закрывали сами себя в этой ловушке. Харчи там не были совсем отстойными, но точно не стоящими своих цифр. Наценка была из-за расположения, ибо за аренду владельцы сбивали ни много ни мало. Вместе с северным ветром по Казани сквозили слушки, подобно ветру морозя шкуры всех, кто её слышал. Поговаривали, будто Хованский занимался чернухой.        Героиновая лихорадка — распространенная для 80-х болезнь. Правда, тут уже Мальвина Васильевна или любезная медсестра Василиса не поможет. Ни одни таблетки из доступной аптеки на Бродвее не утолят жажду. Никто не вытянет тебя за руку из зависимости, ибо сам опуститься по локоть в неё.       Несколькими днями позже        Мальвина Васильевна, сидя слева от больничной койки, то и дело подтягивала очки выше на переносице. Быстрым, неаккуратным почерком она заполняла очередную карту. Пружины весьма неудобного спального места едва слышно издают скрежет — пациент проснулся.             Предположительная ровесница Ивановой разлепила тяжелые веки. Облизнула ссохшиеся коржи кожи губ. А, всё от длительного сна. Ресничный край прикрывал небольшую щелочку уставших глаз, ибо они не были распахнуты, а лишь едва приоткрыты. Женщина громко сглотнула и тягостно перевела многозначительный взгляд на врача, сидевшего рядом. Взяв стеклянный кувшин за неудобную ручку, Мальвина плеснула прохладную воду в обыкновенную больничную кружку. Придерживая голову пациента, а другой рукой меняя градус сосуда с напитком для удобства. Вдоволь насытившись водой, женщина опустила голову на перьевую подушку.       — Как Ваше самочувствие? — Неторопливо вернувшись к записям, поинтересовалась Иванова.        — Уже лучше. Сегодня мой сын должен… — не закончив фразу, женщина разразилась сильным грудным кашлем. — проведать меня.        — Я помню. Дежурным уже передали о посетителе. — С хрустом коленей, весьма обыденным для Мальвины, она поднялась со стула и, пристукивая небольшим каблуком туфель, направилась к выходу из палаты, — Если что-нибудь понадобиться — зовите. Смена не скоро поменяется.        Недужная тяжело перевела взгляд в окно справа от железной койки и, прикрыв веки, вслушивалась в вой вьюги за окном.       Нещадно она трепала кроны деревьев, укрывала снегом голые кустарники и бесстыдно пускала ледяные щупальца ветром под одежду прохожим.        Светлана попала в больницу несколькими днями ранее с жаром и кашлем. Какой-то высокий мужчина чуть ли не ежедневно таскал новые букеты цветов — и все бы в отделении подумали, что это и есть мнимый сын. Но Кашин за все время недуга ни разу не навестил собственную мать! И обязывался чувством совести объясниться и принести подарок.        Скрип старого больничного стула рядом заставил женщину нехотя открыть глаза. Мальвина или медсестры были, подобно бабочкам — легко и беззвучно садились, ибо знали об особенностях гарнитуры. Он был до безудержного скрипучим и старым. Так что любое неаккуратное действие могло повлечь за собой травмы и ушибы.        Тоненький халат едва обхватывал разворот плеч юноши. В его крупных руках было три розы — такие полюбившееся Светланой. Её душу растрогала виноватая улыбка сына и сеточка с цитрусами на тумбе.        — Мам, это тебе. Прости, что не пришел раньше. — Своими голубыми глазами он неповадно удирал от внимательного взгляда матери.        Она хохотнула, за чем последовал глубинно сидевший кашель, из-за чего пришлось прикрыть уста руками.       — Ничего. Главное, что пришел. — Прохрипела женщина, всё также улыбаясь.        Неловкость диалога перебил скрип двери. Казалось, что в городской больнице Казани скрипело всё, и даже суставы уставших врачей. Данила метнул взгляд, дабы лицезреть своего спасителя от смущения.       Старый воздух палаты, разбивающий нос от пресности запаха, сменил резкий, но приятный запах духов. Сходу было сложно распознать — духи мужские или дамские, но хрупкое телосложение и тонкие ноги выдавали явно женщину, стоявшую в проеме. Даже не так - явно девчонку. Она была едва того же возраста, что и Данила. Кашин легко узнал лицо за спадающими с высокой прически прядями каштановых волос. Ни на секунду не засомневавшись или смутившись от пристального взгляда парня, Василиса направилась к Светлане, дабы осмотреть её.        — Здравствуйте, — учтиво начала Иванова, адресуя вежливую улыбку женщине и игнорируя гипнотический взгляд Данила. — Как Вы себя чувствуете?       Брюнетка стряхнула ртутный градусник, сбивая предыдущий показатель. Светлана приняла средство измерения температуры и коротко кивнула девушке.        — Ну как я могу себя чувствовать, деточка… — С ощутимой хрипотцой начала женщина, обессилено выдыхая. — Разве что сын вот пришел, одна радость.        Забыв обо всех нормах приличия, Данила продолжал откровенно таращиться на Василису. Словно первый раз в жизни видел. Иванова, отзубренной улыбкой одарила Кашина после упоминания его матерью. Позже, сделав вердикт об улучшении состояния здоровья Светланы, продолжила проведывать остальных пациентов.        — Дочь хирурга. Хорошенькая такая, правда? — Будто восхищаясь уже удалившейся девушкой, лепетала женщина.       Вмиг Кашин опомнился, прикрыв округлившиеся глаза, и перевел взгляд на маму.        — Ага. Тебе, если вдруг надо будет что ты звони, ладно? — Торопливо выпалил на одном дыхании рыжий и сбежал через тяжёлые двери палаты.