Глава 4.

***

       В обязанности Василисы входило: обходить палаты восточного крыла, дежурить в приемной части, отвечать на звонки, заполнять карты, закрывать кабинеты, убираться и многое другое. Каждый раз она задумывалась, стоит ли это всё того? Но быстро пришла к мысли, что даже если бы она сильно захотела — не смогла бы сбежать отсюда, пока не окончит 11 класс. А там применит свои ораторские способности и покорит волю матери и отца. Не будет она врачом в Казани. Уедет. До каждого окончания смены, с десятками пар глаз, испытывающие смотрящих на неё, она отсчитывала часы. Старалась проводить такое редкое явление, как отгулы, максимально интересно. Не часто она удостаивалась такой чести. Из всей работы в городской больнице хуже всего были нотации и нравоучения матери после смены.        К сожалению, Мальвина Васильевна была достаточно предсказуема в своих принципах. Куда приоритетнее для женщины было мнение соседей, коллег и всего Татарстана. Она была готова из кожи вон лезть и терпеть, стискивая зубы, лишь бы не подорвать воображаемую, ей и отцом, репутацию. Хотя, по правде говоря, всем было плевать, что на её почитаемую работу, что на успехи дочери в школе, что на одежду, в которой та ходила. Конечно, ложью будет такое однозначное высказывание: от осуждения пенсионеров на лавках не избежать, но эти дамы и господа, спустя и сто лет, никуда не денутся. Так что их уважение было непропорционально труду Мальвины над собственной добросовестностью. Слишком уж наивно было полагать, что коршуны не найдут к чему прицепиться. Лицемеры в обществе первые тянули руку для приветствия и со скоростью твоего удаления из их поля зрения начинали судачить о твоем внешнем виде, плохо начищенных сапогах и слишком вызывающей помаде.        Поникший взгляд Василисы после обхода всех палат восточного крыла был прикован к полу. На нём виднелись нанесённая грязь с улицы — пятна от чьей-то обуви, кто явно был любителям по вступать в слякоть. Лужицы мутной воды — всё оттого, что вхожие посетители не сбивают снег у входа, который впоследствии тает, помогая остальным разносить грязь на каждый квадратный метр больницы.        Было абсолютно ясно, что, несмотря на то, что сегодня не очередь Василисы убираться, по окончанию смены именно она с тряпкой, имеющей ужасно фетидное зловоние, будет корячиться. Юлька, чья очередь сегодня, предусмотрительно взяла отгул, предписывая эту вселенскую муку Ивановой.       Но помимо Рахимовой в отделении отсутствовала по меньшей мере четверть персонала. Так что, вполне вероятно, что Юля просто заболела. Казанская стужа не щадила зимой 1988 никого — и, кажется, даже железная леди Мальвина Васильевна что-то подхватила. Этому знаменовало плохое настроение. И резко осевший голос. Связки плохо исполняли свою работу, будучи ежедневно напряженными. Она любила трепаться о чём угодно, но всегда делала это очень громко. Ужасная привычка, что вдоль течения времени выработала в Василисе рефлекс в виде перехода на повышение тона, когда её не слышали. От отца по наследству раздражительность, а от матери повышенные тона. Ну, супер.        Чуть не врезавшись в выросшую за секунду преграду, девушка оступилась назад и удивлено оторвала глаза от пола. Как и в первую встречу, Данил преградил дальнейший путь свой рукой, отрезая возможность сбежать. А сам стал пред Василисой, вынуждая удариться лопатками о холодную стену позади. Положение, место и ситуация абсолютно не из лучших. Всё как на подбор! Иванова прямо блещет своим везением. Она нервно прижала документы к груди и выглянула из-за Кашина, проверяя коридор на наличие лишних глаз.        — Хули ты от меня бегаешь? — Не церемонясь, спрашивает Кашин. Нарочито близко приближаясь к её лицу, чтобы увидеть, как та покраснеет.        — Не бегаю. — Уверенно и сухо отчеканивает девушка, парируя каждый его взгляд. Даже будучи в настолько невыгодном положении, смела врать. В этом вся она.        Василиса и правда избегала Ржавого. Слишком быстро всё. Цветы, подарки. Брат популярно объяснил, чем это сулит. Да и сама девушка прекрасно понимала сложившуюся ситуацию. Хотела бы она такого отца своим детям, к примеру? Что бы те видели собственного папу вечно избитым? Или носили титул «наследники бандита»? Точно нет. Да и себе участи такой не жаждала. Испугалась.        — Ай-яй-яй, — Рыжий с укором мотал указательным пальцем перед лицом Василисы, — кто лукавить научил? Прям таки не бегаешь? — продолжал подтрунивать над смутившийся девушкой, что тут же вжалась в стену, желая утонуть в бетоном растворе, лишь бы избежать этого пристального взгляда, полного насмешки. Так ли очевидно все было?       — Прекрати, мне работать нужно. — Её руки сжали его предплечья, желая отодвинуть в сторону высокого парня. Девушка переоценила свои способности. Он, подобно бетонной стене, не сдвинулся.        — У тебя конец через пятнадцать минут. — Твёрже продолжил Ржавый, порядком уставший от неподатливой Василисы. Хотя, стоило признать, именно это и цепляло. Задевало и срывало вместе с кожей захлестнув всё кровью. Но она того стоила. Даже больше. Была ценна, как 9 жизней Данила и горсть золотых цацок сверху.        — Послезавтра дискотека в ДК на пушкинской. В 7 будешь готова? — Без тени сомнения вызволив из капкана своих стальных рук, спросил Кашин. Будто так и надо. После таких сцен только плясать с ним и его гопниками. Брат узнает — десять шкур спустит. С Данила и на сдачу — с Василисы. Внятно же объяснил: она не будет с такими общаться. Ей, поди, младший брат Ромки — милиционера из того же отдела, что и Серёжа, подходил. Умный, в милицию идти собирается. Спокойный, а главное: не был уличен ни в чём из размашистого списка брата. Да ещё как собачонка ухлёстывал за Ивановой.        — Я не соглашалась. — Она пресекла попытку Данила схватить её за запястье и, грациозно вскинув подбородок, пошагала к приемной части. Словила в спину уверенное, как и всегда:        — Я и не спрашивал, Васька.        Воздыхателей по шёлковым водопадам волос и зелёным глазам было предостаточно. Вот так посмотришь, и май январь в глазах целовал. В метель как напоролся на стреляющие глазки Лисы — считай, убила парой выстрелов. И ты падёшь, не в силах сопротивляться ее воле. Вертит, как хочет. И в этом вся она.        А как завидный холостяк их района — Серёжа подбирался к двору школы на своей до блеска натёртой машине с мигалками — девки пачками падали. Парни смотрели в след девушке жаждущее, а девушки завистливо.        Брюнетка всегда ходила в лучшем. Шелковые ткани то и дело огибали безупречную фигуру. И такой порядок вещей сохранялся все 16 лет жизни, до появления проблемной рыжей макушки в четко распланированной жизни Василисы. Что в нём такого примечательного? Девушка и сама не могла что-то ответить на такой волнующий её вопрос, что так же было редким явлением. Вроде, как и все, с вечно разбитыми скулами и сбившимися костяшками. С вечно глупой улыбкой на лице. С веснушками раскатывающимся смехом, что вовлекал в хохот.        Но никогда прежде при горячо обдающем дыхании Василису не щипали мурашки. И на её безупречной памяти не было случая, когда её сердце с грохотом падало куда-то ближе к желудку, когда кто-то касался её так. Вскользь, как жгучий Казанский ветер. А холодели ли кончики её пальцев, когда кто-то так смотрел на неё?             Нет.        И именно этого Василиса до смерти испугалась. Пуще наказаний и причитаний брата — они не имели такой важности. Кошмаром, который бросал Иванову в жар, была потеря контроля. Она не могла представить, что случилось бы с ней, не отдавай она трезвый отчет своим действиям. А эмоции были истоками хаоса. В гладкой жизни образцовой комсомолки не было места для дискотек в ДК и цветов от бандитов. Ну, не её это, как думала девушка. Впервые она готова была поступиться привычному порядку вещей. И эта решительность била прямиком поддых, заставляя судорожно хватать воздух ртом. Глупость! Какая же глупость, Василиса!        Подтягивая, не зараженные чувством симпатии, крупицы рассудка, девушка пыталась вообразить, что ей делать. Как переставать заливаться пунцовой краской от одной только ухмылки?        Но тревожные мысли растворяются каждый раз, что его рыжие волосы маячат перед глазами. Ей хочется слушать, не отрываясь, смотреть, не отводя взгляд. Только вот тогда остаточно обречет щёки, покрыться багряными румянцем, как от долгих пощечин. Лучше бы уже так! Иванова не раз хотела хорошенько хлестнуть себе по лицу. Как вообще смеет воображать перед сном следующую встречу? Не стыдно?              Прилежные девочки так не делают.        Каждый раз, коченея от холода в очереди за маслом, Василиса мысленно молила судьбу ещё хоть разок столкнуть этого фамильярного нахала с ней. Пускай ещё разок проведет до дома, коснется рук. За последние дни, что не видала его, подумала даже, мол, наваждение, да и только. Не забыла. Но, буря от мыслей о нём, рассыпающая битое стекло прямиком в бабочек, поутихла с течением дней без встреч с Данилом.        Ей проще бы было. 11 класс окончит, поступит в Москву и умчит на поезде подальше от серой Казани. Проживет безмятежную жизнь советской женщины. Нужно же было всё испоганить. Как уедет, когда и три дня едва ли не билась в припадках без наглых голубых глаз? Сама же себя приковала к вечным холодам и криминалу родного города. Так ещё и к вечной борьбе за выживание. Теперь так просто не сбежит.              Советский Союз — великая держава с большой буквы! Загнивающий запад козни строит, но за пару лет отстроим всё!       Девятый канал проталкивал каждый день одно и тоже слово в слово. Как можно ежедневно слушать эту чушь? Попробуй только наперекор словам из телека пойти, легко отхватишь пару пощечин. Лет до 14 Владимир Николаевич так воспитывал дочь, пока та абсолютно серьезно заявила, что угреет его чугунной сковородой. С уст Василисы это было абсолютно серьезно. Она не шутила. Больше отец не пытался внушить истину дочери, лишь цокая.        Девушка всегда неохотно ходила на сборы комсомолов, принудительно принимая участие в активной социальной жизни. То плакат нарисовать, то выступить. Бывало, к пенсионерам в помощники отправляли. Василиса помочь нуждающимся было только в радость, но из своих уст выпускать речь Коммунистической Партии Советского Союза, чей устав она презирала, было пыткой.       Но это не кухонный стол в квартире на 2 этаже на Бродвее, и тут отхватить по губам — лучший расклад событий. Была бы воля девушки — использовала бы красный пионерский галстук вместо смрадно пахнущей тряпки в городской больнице. Девушка, сдерживаясь, прыскала смехом в кулак, когда слышала главный тезис на собраниях резерва КПСС.              « Загнивающий капитализм »        Этим оканчивались все 30 минутные новости на втором центральном канале.              Страна дефицита.              Экономическая депрессия.        Стоять за мясом 2-3 часа с маленькими детьми в холодный февраль — абсолютная норма! Получать дозированное количество еды, как заложники — точно такая же норма!        Жители СССР были заложниками собственной страны. И за это Василиса ненавидела всё, что связанно с авторитарным обществом и нравами. Но её не понимали. Даже не хотели слушать. Ну, пускай и рвут спины всю жизнь, она сбежит. Не предопределит такой непосильный груз на жизни собственных детей. В лепешку расшибется, но другую жизнь даст. Даже если придется отдать собственную. И как столько амбиций умещалось в хрупкой на вид девчонке?

***

       Рахимова Юля была на редкость глупой девицей. По-детски наивной. И это притягивало неуверенных в себе парней, позволяя почувствовать себя лучше, умнее, интереснее. А она этого не понимала, несмотря на все советы подруг. Их таковыми и назвать то сложно, так, вынужденная дружба по обстоятельствам. Ну не ходить же всю пяти часовую смену в больнице молча? Общались изредка, посвящая друг друга в подробности жизни просто оттого, что другие бы так не слушали. Сами медсестры, увидь кого-то из «своих» на улице — удрали бы, сверкая пятками. Но разбавлять скучные обязанности всякой чушью из жизни девчат было куда интереснее, чем смотреть мелодраму в кино с избитым сюжетом за 22 копейки на дневном сеансе.       Было кое-что в Юле, что Василиса никак понять не могла. Даже после старательного объяснения подруги. Та горделиво щебетала о том, сколько юношей её в кино или на дискотеку пригласили. А главное — преподносила она это как звено, за счет которого, лучше других. Открой рот, Иванова, и начни перечислять всех надоедливых кавалеров — не поверят и подумают, что соревнуется. Но хвалиться тем, сколько глаз ты зацепила пустой головой и красивым личиком, было абсурдным. Впрочем, как и все разговоры девушек в комнате персонала в свободные от драинья пола время. Их языки вертелись только вокруг юбочек да платьишек. Вились, подобно змеям в гнезде, огибая имена мальчишек из их двора.        За день, до выше упомянутого, отгула на практике Юля топталась под музыку с едва знакомым парнем. Он приветливо улыбался, заботливо накидывал свою куртку, когда в перерывах от танцев они выходили на перекур. Лицо девушки слегка заметно покраснело от непривычной дозировки алкоголя. Её вившиеся волосы раздувал ветер, заставляя хохотать от примитивной шуточки со стороны спутника. Она кокетливо могла коснуться плеча или руки в невинном, как бы всем казалось, жесте. Стреляла глазками она умело. И смеялась что надо — весело и по-девчачьи.        Укутавшись уже в свою шубку, Юля закинула голову к верху, всматриваясь в небо. Несмотря на отсутствие падающих звезд, загадала остаться навсегда такой красавицей. Поблескивая в ночной хляби, сверкающие крупицы словно мигали в знак согласия. Да будет так.        Она неумело перебирала ногами, чуть ли не падая коленями в бодрящий снег. Молодой человек всегда умело ловил её, от чего та смеялась. Такой счастливой она себя давно не чувствовала. Плевать было на мать, отца, на завтрашнюю смену и вообще на все. Сейчас только она, звезды и прекрасный парень рядом.        Уют ранее неизвестной квартиры вызвал некую тревогу в глубине сознания Юли. Мигалки били по ушам, как в раннее утро, крича ей: Беги! Уходи! Плохо будет! За пешую прогулку к дому новоиспеченного товарища холодный ветер заставил протрезвиться. Вмиг её сердце пугливо сжалось оттого, что совсем того не желая, она вошла дальше в тёплую спальню.        Чужие простыни заставили девушку упереться ватными ногами. Домой ей пора, домой. Мама, наверное, с ума сходит от переживаний. Вспомнила, что так и не погуляла с Люсей - собакой. Не проверила домашнее задание младшей сестры Оксанки. Ей нужно было домой. Но мужские руки сильнее толкали вглубь и с оглушающим звоном задвинули щеколду на такой же неизвестной двери. Паника была бесполезной.        — Мне… — Оперившись на шкаф во избежание падания из-за пьяного головокружения, начала Юля, запинаясь. — Домой нужно. Пусти. — Пытаясь расчистить себе путь к двери, тараторила девушка, чуть поскальзывавшись из-за колготок и паркета в комнате.        — Нет, я тебе цветы подарил, на дискотеку сводил. Твоя очередь. — Её догадка подтвердилась. Она была не настолько глупой. Слова, слетевшие с губ, настолько безразлично кинули в жар. Юлик этого не сделает. Нет. Не станет. Юля пошатнулась, пока её с силой не толкнули на кровать, заставляя удариться об оправу кровати.        Сопротивляться сил не было. Всем телом вдавив в матрас такую жалкую, в соотношении с размером Онешко, девочку, он стал грязно изучать её изгибы через одежду. Минутами позже ему это надоело. Липко шепча всякие скверности на ухо девушке, Юлик стал одаривать её такими нежеланными поцелуями. Юля только отвернулась от такого мерзкого зрелища, тупясь взглядом в дешевые обои такой ненавистной комнаты. Её немой крик не услышал никто. Ни соседи, ни Юлик, ни она сама. Голос сорвала, пока пыталась добежать до двери. Мурашки бегали по телу вовсе не от приятных ощущений. От желания броситься в адский котёл и сжечь его прикосновения вместе с кожей. Лучше бы её машина сбила, перекинув через крышу бездыханное тело. Она лишь иногда вскрикивает сквозь плотно сжатые на её губах пальцы рук Юлика. Хочется забиться в угол. Хоть бы на минутку вдохнуть полной грудью, перевести дух.        Тело будто наполнено свинцом — каждое движение наплывает волной зуда и боли по всему телу. Она пила не алкоголь сегодня. Яблочное вино так не действует. Из последних сил старается выползти из-под крупного мужчины. На что она только надеялась? Показалось, что истязание её тела и души продолжалось несколько суток. На деле то заняло всё от силы минут 15.        Ночью выползет из чужой постели, и тихо уйдет. Желая испариться прямиком за порогом квартиры. Под черным полотном с уже отсутствующими звёздами на нём, будет блуждать по неизвестным улицам. Сейчас в её голове была лишь одна мысль. Лишь бы её сердце остановилось. Последний тромб оторвется. Пускай мука головных болей порвет её мозг инсультом. Лишь бы до дома не дойти, упасть замертво под машину.        Но Юля, к своему несчастью, ещё и труслива — не наложит на себя руки, не пискнет о произошедшем. Закроется в комнате и будет безудержно хныкать в хлопковую наволочку. Застелет все зеркала тканью - все равно они искажают её отражение. Юля навсегда останется несчастной тенью, обреченной на вечный стыд и позор. На страх, что он расскажет. Заикнется о том, что случилось. Каждый день после, натыкаясь на взгляды прохожих она будет видеть в них обвинительный приговор. Гильотину, лезвие, которое обрубило её жизнь на две части.        В 10 вечера в квартире Юлия Онешко с хрустом надломилась судьба ещё одной девочки, счет которым он потерял.