Глава 5.

***

       Данила скучающе тупился взглядом в потолок. Рассматривал частично опавшую побелку. Взгляд чуть спустился к обоям — потрепанным, старым. Кашин любил свою обитель — она была как отдушина из детства. Оно хоть и было тяжелым, но каким же красочным! Несмотря на то, что Светлана тянула их небогатую семью на своих хрупких плечах, старалась единственному сыну дать все необходимое. В школе он был как с иголочки. Постиранные до едкого запаха порошка рубашки, пиджаки. Слава Богу, что в ткань не въедалась кровь с мозолей мамы — её и без этого вечно уставшие руки должны были еще и быт тянуть. На то она и мать пацана. Но так продолжалось не долго — Данила был на редкость проницательным и, что весьма не характерно, понимающим и чувственным.        Несмотря на возможные перепалки с матерью, тайком проделывал домашнюю работу. Втихую, ибо если Светлана увидит, как плохо он подмел — лаять на него будет, хотя внутри и распустятся бутоны, ласкающие нутро чувством благодарности. Кое–как полы помоет — а маме легче, итак, спину рвет. На работах день и ночь. Именно что на работах. Трудилась, подобно пчелке, и то насекомые хотя бы спать и есть успевают! Одним словом, чувство вины и долга перед мамой было всепоглощающим. Оно занимало каждую шуршащую в кармане купюру и каждую звенящую монету. Он обещал себе, что заработает и увезет маму в Ленинград, подарит жизнь без стёртых рук в кровь и без вечной работы. Она этого заслужила больше остальных. Всех вместе взятых.        Но, к огромному сожалению, в составе стран СССР это была достаточно распространенная ситуация.       Наслушавшись историй от товарищей, Данила, как бы эгоистично это не было, чувствовал спокойствие от знания, что его биологический отец на три метра под землей. Куда более тягостно было бы, будь пьяница в двухкомнатной квартирке. Меньше народу — больше кислороду. Не подумайте, Кашин бы не дал мать в обиду, но, зная, какая она великодушная женщина — отдавала бы незаслуживающему того ресурсы для абы какой жизни. Такой она была не глупой, а с желанием всех защитить и всем помочь. Часто рыжий спорил с матерью, желая дать ей понять, что милосердие до добра не доведет, ведь видел, как остальные пользовались этим. Но Светлана слепо верила, что всё всем воздастся. Она ни в какую не внимала этой информацией. Оставил попытки что-то доказать за дверью своей комнаты. Эта тема была непростой для обсуждения. В силу вспыльчивости Данила эти разговоры только сильнее изводили его, а кричать и препираться со Светланой лишний раз не хотелось. Итак, быт их был неспокойный. Каждый раз как, на пороховой бочке из нервных окончаний Ржавого.        Одно слово.        Одно движение.        Один взгляд.       И пускайся в бегство, словно Данила прокажённый. А, в накативших приступах ярости он и того хуже.        Кашин поймал себя на мысли, что пора бы привести обои в надлежащий вид. Содрать до конца пыльные ошметки, переклеить. Он этим займется с Русланом. Точно–точно. Сначала только справиться с хлипким смесителем в ванной и полку в спальне обратно к дешевой стенке прибьет.       Дел невпроворот. Объёмы задач пугали, заставляя отшатнуться от идеи что-либо делать. Возможно, на него так действовало отсутствие столь незаменимого солнечного света. Без него он, подобно цветкам на широких подоконниках, опечалено нурил голову к полу. Задыхался, как без кислорода.       Ржавый не любил зиму. Он был ребёнком солнца. Щипающий щёки мороз не вызывал в нём предвкушения снега. Да и Новый год ему не нравился. Подарки не вызывали восторга, а лишь чувство вины. Зная, как, итак, едва сводящая концы с концами мать запрягается в дополнительные смены для подарков, приличного застолья и красивого наряда — становилось дурно. К слову, наденет она новое платье один раз, потом продаст, чтобы прокормиться. Единственным приятным в вечной скользкости и изморози были санки. Подобно пыльной кинопленке с чуть прозрачным слоем фотоэмульсии, ретроспективный кадр заставлял вгрызться глазами в саночные полозья и потянуть уголки губ вверх.        Настенные часы пробили 9 вечера. Клоки тьмы плотно зажимали город. В тени высоких коробок навсегда останутся все злодеяния и вместе со слякотью останутся на подошвах прохожих. Утонут, проваляться, останутся не замеченными. Парадокс.             Кашин был борцом за справедливость. Считал, что всё плохое должно наказываться. Приходилось закрывать такие чувства за сувальдным замком. Если так посмотреть, рыжий был как набор противоречий, и этим можно было бы объяснить истоки его раздражительности и вспыльчивости. Всему виной внутриличностный конфликт.        Мысль о сигарете стала внезапной. Спасающей от тумана рассуждений. Чем дольше ничем не занимается, тем сложнее сменить заезженные тревожные пластинки в голове. Они скрипели под иглой проигрывателя, заставляя противиться голосу внутри. Он ставил холодный ствол к виску, молча. Фонового шума в рыжей голове и без того хватало. Поэтому, наверное, Данилу не приносило удовольствия оставаться наедине с собой.        Разрезая тьму, подобно маяку в неспокойном море. Чиркает спичка. С первого раза воспламеняется. Не спеша подносится к сигарете, поджигая кончик. Зубы несильно сжимают фильтр. Глубокий вдох. Ядовитый дым пролазит в глотку, прячется в лёгких, чуть щекочет внутри. Хочется закашляться, но он не станет. Спирается на высокое ограждение балкона. Выбежал босой, раздетый навстречу морозному воздуху. Секунду держит сигаретный пар внутри, думает. Чуть погодя выплёвывает табачный смог в атмосферу, заражая пальцы запахом сигарет. Спокойствие приходит не сразу. Запоздало никотин пробирается к голове. Сердце замедляет свой темп. Руки, подобные паучьим лапкам, пробирает дрожью. Она закрадывается с никотином. Пробирается под кожу. Глаза чуть прикрываются. От удовольствия? Нет. Каждый раз, что он курит, его тошнит, воротит. Ему плохо. Но, может, это и нравится Данилу? Менять фокус внимания с душевной боли на чуть уловимую физическую? Кто знает.        Той ночью небо было на редкость чистым. Ни единого облачка. Даже звёзды словно взорвались все до единой. Серебристый свет испускала лишь каёмка Луны. Полная сегодня.        Трель звонка, висящего прямо над входной дверью, отмела все мысли прочь, заставил швырнуть наполовину не докуренный бычок через ограду балкона. Хотелось бы провести его взглядом, увидеть, как слегка мерцающий кончик сигареты утонет в грязном подтаявшем снегу, но времени наблюдать за летящим с 5 этажа окурком не было. Гости на пороге.        Глухая дверь с дешёвой обивкой не защитила от вечных споров за ней. Лиза часто пререкалась с сомнительными словами Тушенцова, а он лишь тешился от её грозного взгляда, смеясь. Неред и правда в гневе выглядела весьма нелепо и мило, что ли. Маленький рост, раскрасневшееся лицо и многоэтажная брань. Но, стоило признать, это всегда помогало разжидить унылую атмосферу. Поворот звякающей связки ключей — открывается вид на ребят. Как и представлялось, Лиза на грани, а Руслан не может лишить себя удовольствия продолжать подтрунивать над бедной Неред.        — Чего так долго, балбесы? — С нескрываемой улыбкой цедил Данил, чуть отходя назад, тем самым пропуская гостей в тёплую прихожую. Сбив чуть более агрессивно, чем следовало бы, сапоги, Лиза начала стягивать с себя куртку. Сняла смешную шапку, заставляя волосы электризоваться. Теперь русые стежки торчали во все стороны. На насмешливый взгляд друзей она только цокнула.        — У этой спроси. Шапке противилась. — более безразлично начал Тушка, вызволяя стопы от тёплых ботинок. — Ну ты смотри, какая красивая, а, Лиззка? — С легкостью одной рукой он притянул подругу к себе и потрепал по волосам, создавая на голове беспорядок пуще прежнего.        — Иди нахуй, придурок. — Силком выпутавшись из железобетонной хватки Руслана, она влетела в зал первая.        Кашин и Тушка прыснули от смеха.        — Сегодня по классике? — Проходя вглубь комнаты за Неред обратился к Руслану Данила.        — Ну а как же. Лизу на другое и не уломать.        Пустые бутылки из-под пива с грохотом падали на паркет квартиры Данила. Живот стягивали спазмы от продолжительного смеха. За это Кашин любил ночные смены матери. Каждые посиделки были подобно лучам летнего солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев. В такие моменты хотелось дышать. Хотелось быть. Целый смысл жизни умещался в трех людях. В грозном на вид Руслане, в вечно отпускающей шуточки Лизе и в легко смущающейся Василисе. Большего для существования особо не было нужно. Только бы Жигулевское пенилось на столе.        Натопленная квартира выпустила из своих жарких объятий, пропуская на балкон.       Тут они проводили внушительную часть времени за куревом. С сигаретой в зубах все казалось еще более смешным и забавным. Любая юморная выходка со стороны Лизы заставляла Данилу подавиться в приступах смеха. Она всегда начинала шутить, когда огонек от сигареты Ржавого начинал светиться чуть ярче от затяжки. Едва ощутимое опьянение заставляло ноги плутать, а язык ощущался как одна неуправляемая мышца. Буквы выпадали из слов, и все походило на невнятное и нескладное мямление.        — Как вы вообще с этим Юликом общаетесь? — Впуская дым глубоко в полость рта, спросила Лиза, чуть поморщив нос. — Он странный пиздец. — Заключила Неред, стряхивая обугленную часть бычка.        — Ну, не знаю. Хоть и мрачноватый, но за ним своевольства не наблюдал. За Ховой хвостиком бегает и всё. — Чуть погодя, ответил Ржавый, повернувшись к Руслану. — Только дерганый какой-то он.        Тушка пожал плечами. Ему было все равно. Он вглядывался в смазанный горизонт. Руслану было интересно что-то вне Казани. Жизнь где-то вдалеке от нищеты и прочего. Но он был реалистом и, понимая род своих занятий, признавал, что удрать так просто не выйдет. Как минимум без друзей не сунется. Они — его купол безопасности, его зона комфорта. Тушке сложно было показывать эмоции открыто, но в душе укоренилось чувство безусловной любви к ним. Тушенцов любил Лизу и Даню, даже когда они вели себя как придурки. Когда хохотали на всю улицу, заставляя прохожих осуждающе цокать. И он знал наверняка: жигулёвское трио – пример настоящей дружбы.        Он с легкой улыбкой наблюдал за диалогом товарищей на отдаленные темы. В глазах рябило из-за яркой телогрейки Кашина, а Лиза, напротив, обхватила предплечья руками, стараясь согреться. Казалось забавным, что попроси кто-то из них бутылку его пива, он бы отказал, но понадобилось им, его сердце ни секундой бы не сомневался. Заболей они, Руслан бы не стал мерять им температуру поцелуями лба. Или получи кто-то из этих двух дураков ушиб, на стал бы дуть на него и успокаивать, а лишь посмеялся бы.        — Дурная, ты чего куртку не надела? — Грубо отрезал Тушка, укутываясь в свою плотнее, показывая, что делиться с непутёвой Неред не собирается.        Лиза оторвалась от разговора с Данилом и чуть повернула голову в сторону стоящего поодаль Руслана. Секунду вглядывалась в черты лица, ища, за что зацепиться.        — Думала, ты не такой придурок и предложишь свою. — Не разрывая зрительный контакт, лепетала русая. Её голос стал на октаву выше. Она откровенно насмехалась над ним.        Тушенцов раздраженно закатил глаза, демонстрируя белок глазных яблок друзьям. Это было привычкой. Отвечать он не спешил. Его мозг отчаянно старался придумать что-то язвительное, но в голове пусто.        — Так это… — Задумчиво протянула Неред, разворачиваясь корпусом к рыжему. — Василиса эта твоя на дискач идёт? — Болотные глаза, испытывающие, вцепились в довольное лицо Данила. Ехидная улыбка на тонких губах казалась весьма многообещающей.        — Ну, она не отказалась. — Медленно проговорил Ржавый, стараясь подобрать правильные слова для описания сложившейся в больнице ситуации.        Скажи он им, что пришлось силком придавить её к стене в мрачном коридоре — посмеются. Они изначально считали рыжего слишком неуклюжим и не осведомленным в сердечных делах.        — Но она и не соглашалась. Напоминаю. — Ворвался в диалог Руслан. Он знал историю об их минутном столкновении от и до. Каждую мелочь, каждый броский и многозначительный, как уверял Данила, взгляд. Несмотря на отсутствие возможности видеть все своими глазами, Тушка представил даже мелкое движение мышц лица Ивановой. Так подробно друг рассказывал он ней.        Данила не был сильно влюбчивым. Напротив, слегка остерегался чувства любви. Считал, что привязанности рушат жизни. Подобно урагану проходиться по тебе, оставляя рухляди за собой. Ответственности за принесенную другим человеком боль ты не несешь, а вот за собственное исцеление — еще как. Из-за ранее однозначных высказываний товарища, Руслану было ещё сложнее принимать такую ипостась Ржавого. Таким он его ещё не видел. Но всей грудной клеткой и мышцей внутри был рад за друга. Он видел, как Кашин безустанно готов тараторить про её зелёные–зеленые глаза. Про тонкие запястья и длинные пальцы, и дискотека была прекрасной возможностью увидеть этот экспонат воочию.

***

Худшим воспоминанием из молодости Сергея было всё, что связано с заводом «Теплоконтроль». В той части Казани всегда происходили самые аморальные и дикие вещи. Ребята из соответствующей группировки — Тепловские были на редкость жестокими и без принципиальными. Казалось, они были хуже уголовников. Подобные зверью. Дикому, необузданному. В своих делах придерживались только одного тезиса:             „Либо ты, либо тебя.”        Но они запланировано ожесточили это выражение, оправдывая им свою черствость в отношении к людям. Иванов не водил дружбу ни с кем оттуда, после того, как его там забили подобно псине. Ни за что. Просто по их территории прошелся слишком вальяжно, видите ли. Местонахождение района данной группировки многое объясняло. В полуразвалившихся хрущевках жили работяги, что пили не просыхая. Утром шли на завод «Теплоконтроль» вечером лупили детей и жён, ночью бухали. Так изо дня в день, из года в год и из поколения в поколение. У таких не было шанса исправиться. Как считал Серёжа, даже сосновый гроб таким не поможет.        На Теплоконтроле твои зубы стоили 35 копеек. Кости - около рубля. Ломать ноги — единственная развлекаловка для них. Иногда их называли костоправами. Пришивались у них соответствующе: ломали руки, пальцы. В 1978 одному пацанёнку обе руки сломали. Такие были реалии жизни в образцовой стране. Великой. С большой буквы.        Первый день службы милиционером Иванов младший запомнил на всю жизнь. Это было 31 августа 1978 года. На удивление холодное. Оно сулило быстро наступающие морозы в городе. В тот день холодно было не только на улице, также холодело все внутри.        Обычный вызов, очередной за день. Массовое избиение. Не считая это за что-то серьезное, Сергея отправили вместе с нарядом состоящим из 3 милиционеров. Подъезжая к месту происшествия, видели бегущих, как от дикого зверя людей. Все в крови, лиц не разобрать. Толпа. Страшный обвал. Позвали подкрепление, коего в последствии тоже не хватило. Этот день отметился красным днём календаря 1978 года Казани.        Тот был пробег с огнестрельным оружием по Ново-Татарской слободе. Никогда до того и после в жизни Серёжи не было более устрашающего зрелища. За ночь из 21 он перескочил в 35. Некоторые корни волос чуть побелели.        Столько избитых, без живого места людей ему не удалось увидеть за всю службу, сколько за первый день. Окровавленные, прыгающие на машину, лишь бы сбежать. Хоть как-то удрать из места происшествия. Но пули со свистом вылетали очередью в секунды, что отделяли людей от их жизни. Некогда зелёная трава окрасилась в насыщенный красный. Это было вестником о том, что Казань становилась столицей крови. Столицей опавших на асфальт зубов. Это была столица кулачных боёв на озере Кабан.        Одним неточным выстрелом убили 74-летнего пенсионера. Умирал он в муках и агонии. Вместе с выстрелом его чуть было не затоптали спешащие подростки на верную смерть. Куда путь им был заказан вместе с рождением в криминальной столице Татарстана. Только спустя два года справедливость восторжествовала. Произошел закрытый суд. Двое приговорены к расстрелу. 28 юнцов с, казалось бы, возможным будущим осудили на длительные сроки по 77-й статье — “Бандитизм”.        В прессе буря возмущающийся возгласов: ну как это так! Центральные и региональные СМИ жаждут знать истоки проблемы, горячо пытаются спихнуть вину за их халатность на кого-то. В 1991 — Комсомольская правда. Позже того же года - фестиваль „ Рок против террора ” во главе с Гариком Сукачёвым. Смысловая нагрузка сего мероприятия представляла сбор оружия среди уличных подростков. "Из добровольно сданных вами кастетов, арматур, цепей, ножей и прочего будет сооружен монумент Обезоруженному террору, на котором будут выбиты названия группировок, принявших в этом участие. ”        К слову, ничего так и не возвели.        Помимо пробегов стенка на стенку, в обиход вошли кулачные бои между русскими и татарами. Однажды вторые погнали противников до моста Булак канал, соединяющий Кабан-озеро с рекою Казанкой. Так в одной только Казани образовалось свыше десятков микро государств.        Серёжа возненавидел свой город, его жителей. Но прежде всего себя. Он принимал в этом непосредственное участие. Он был частью этого беспредела. Он воровал, избивал, ломал чужие кости и жизни.        Можно было бы сказать, что все от его судьбы. Так предначертано. Только вот такие отговорки были для трусливых и слабых. Для тех, кто не умел принимать собственную тень. В некоторых, правда, от истинного лица не осталось ни крошки. Поглотила всё проливающаяся кровь. А она, к слову, плохо отстирывалась.        Сергей все еще не мог отмыться, содрать клеймо «групировщика» с себя. Эта тень 16 летнего убийцы с ним навсегда. И иногда она шепчет, искушает пырнуть заточенным ножом-бабочка кого-нибудь из беспризорников. Он же сделает всё правильно? Должен же кто-то очистить город от таких, коем был он и все его мнимые друзья? Однозначно. Так разве это было бы чем-то плохим? Порой мысли о подобном заставляли чуть боязливо поспешить в ванну и облить себя ведром ледяной воды. Или включить шум радио, только бы не дать тому Серёже диктовать что-либо.

***

       — Ой, всё, хватит! — Лиза напущено поджала губы и скрестила руки. На деле то подавляла порывы рассмеяться вместе с Русланом и Даней.        Такая манера наблюдалась за Неред не первый год. Она не обижалась, ребята это знали наверняка. Балкон выглядел немного захламлено. В руках бутылки, под ногами окурки, которые на утро будет разгребать Лиза. Ибо Руслан и Данила будут дрыхнуть до позднего обеда.        — Выпьем? — Остепенившись от пьяных раскатов смеха, предложил Тушка, подаваясь чуть вперед.        — За то, чтоб Василиса эта на дискач пошла! — Малость пьяно заявила Неред, подставляя бутылку вперед, ожидая ответного действия для заключения тоста в виде чоканья.        Данила чуть заметно побагровел, увёл взгляд в угол балкона, разглядывая пепел сигареты, что ветром был загнан туда. Казалось, его участь была несправедливой. Он должен был развеяться на ветру. Порывы метели должны были преподнести его ввысь. Но он оказался там, в углу грязного балкона.        — Тебе спать-то не пора, балбеска? — Криво ухмыльнувшись, поинтересовался Руслан, отпивая пива.       — Сжиться меня хочешь? Обсуждать тачки свои будете? — Обиженно спросила Неред, выгнув бровь.        Не получив ответа, она молча развернулась к стекольной двери балкона, фыркнув перед тем, как скрыться за прозрачной пластиной в деревянной оправе.        — Слишком грубо? — Не отрывая глаз от удаляющегося силуэта Лизы, спросил Руслан, чуть поморщился от осознания, что мог обидеть подругу.        — Та, — рыжий махнул всей пятернёй, — она бы все равно спать ушла минутами десятью позже. Утром и не вспомнит об этом. — заверил Данила.        Ночная Казань была подобна кляксе на белом полотне. Неуместная, некрасивая. Бесцветные дворы, вечная грязь и ненавистный образ жизни. То ли дело Ленинград! Чего стоили только белые ночи! Когда солнце тонуло за линией горизонта, торопливых теней по заснеженным подворотням становилось всё меньше. Машины проезжали реже, снег медленно ластился к земле. Будто всё замирало. Даже небо молчало. Слышно было только тлеющую сигарету. Жар огня на кончике разгонял мрак, окутавший город. Время остановилось. Задребезжало крошками стекла под ногами. Оно утекало сквозь сомкнутые на сигарете пальцы. Слабый алкоголь заставил картинку перед собой подрагивать от любого движения глаз. Уводить их от небосвода не хотелось. Клонило в сон. Тишина убаюкивающе действовала на Данила. Он устало зевнул, позволяя холоду проникнуть в лёгкие и осесть на них тонкой корочкой изморози. Обугленный кончик шипел от каждой затяжки. Хотелось завуалировать этот миг в полароидный снимок. Вложить в кошелек, носить с собой.        — Волнуешься из-за дискача? — Склонив голову в сторону товарища, спросил Тушенцов, потушив сигарету о края пепельницы.        Данила гипнотизировал унылые фасады домов. Хмыкнул. Отвечать не спешил, размышлял. Кубарь из навязчивых идей и размышлений поглотили счет времени, ощущение земли под ногами и вообще все вокруг. Закурил вторую, не потушив толком первую.        — Колготок упаковку притащи ей, и она потает. Базарю. — С тенью небрежности ответил на немой вопрос Ржавого Тушка. Сверлил карими, скривившийся над пропастью пятого этажа, отделяющей оправой балкона стать друга.        — Нет, Руслан, её колготками не купишь… — Задумчиво оттянул рыжий, не отводя взгляда от ночной хляби. Выдержал паузу, чтобы сказанное ранее имело возможность перевариться в сознании Тушенцова.        — Другая бы уже мне на шею бросилась. Понимаешь? — Наконец одарив собеседника взглядом спросил Ржавый. В его голубых глазах не было и намека на шутку. Он был крайне серьезен и уверен в своих словах. Обычно Кашин позиционировал себя как веселый и незамысловатый, но когда речь заходила про Иванову, он становился другим. Тембр его голоса, взгляд, речь. Она была особенной.       — Че прям так? — Неуверенно нарушил поток речей Данила о Василисе Тушка. В его голосе сквозили ноты неподдельного удивления.        — Бля буду! — Отрезал Кашин, резко обернувшись. — Смотрит ещё так на меня, понимаешь? — Тараторил рыжий, наполняя свою речь ещё большими эмоциями. — Не боится… — Тише добавил он, возвращая голову в прежнее положение.        Конец - это конец для него. Конец для Руслана и для всех «Ленинградских». Данила влюбился. Отрицать очевидное казалось краем идиотизма. Всё лежало на поверхности. И мало того, что он этого не скрывал, напротив, демонстрировал. Не только Тушке или Лизе. Даже чушпанам с района приказ на расстояние пушечного выстрела к ней не подходить. Ранее ее брата боялись, теперь Кашина. Одноклассникам Ивановой спокойствия не было. После вечерних смен в больнице проводил из тени. Тихо, чтобы не заметила. Ему так спокойнее было. Проще. Даже в спину увидит. Настроение взлетало. Данила не следил за ней - увольте. Но знать о её безопасности казалось его долгом. И у тёти Любы — соседки, всегда перекупал целлофановые пакеты её любимых конфет. Что уж говорить, несмотря на его нелюбовь к сладостям — сам пристрастился. Шоколадные, с орешками. Дискотеку ждал, как чуда. Знал, ведь тогда-то всё и решится. Ему нужно было подтверждение, что у них все взаимно. Ведь иначе не воськалась бы с ним, верно? А может, она воспитанная сильно просто?        Хуже группировок Сергеем воспринимались новенькие в его части, в милиции. Все казались неуклюжими, на то они и новые работники. Или практики из училища. Один смысл, проку от них как с козла молока. А за ними и переделывай в свои нерабочие часы все. Да и в целом идея работать с кем-то Иванова не цепляла. Проще, когда один. Сам себе на уме. Как и всю жизнь почти. С рождения одинокий, обреченный на такой же уход из жизни. Никто ему не врач душевные раны лечить. Сам Серёжа наплевательски к ним относился. Некогда. Не до этого. Ведь «я последняя буква алфавита». Так и жил. За все 30 с лишним лет он не любил. Может нравился кто, но прям любить. Нет. Ему хлопот с сестрой хватало. И почему самая капризная женщина досталась ему в лице младшей сестры? Связан же с ней, хочет не хочет, на всю жизнь. Других девушек не выдержит.        Узнав о новом инспекторе по делам несовершеннолетних, он лишь насмешливо потянул уголки губ к верху. Это ещё и женщина, едва достигшая 24 лет! Чушь собачья! И полгода тут не продержится. Пару-тройку раз увидит побитых подростков и чуткое сердце разобьется. Все они такие, как с одного завода. Похерит только статистику. Ну и к чему это все? У всех них сценарий один и тот-же. В конце концов, муж-тиран запрещает работать, бухает, колотит её и ребенка, а она терпит. Такой была его мать. Слабой и трусливой. А ещё ставящей в приоритет наличие пьяницы в доме. Он не презирал женщин, он презирал свою мать. Об усопших так нельзя. Но кто ему запретит? Умерла она соответствующе. Как говориться, кто на что учился! Очередной из сожителей забил её, как собаку и сбежал. Сергей нашел его и сломал обе ноги и нос. Но от этого чувство удовлетворенности не пришло. В тот день он курил много, почти что каждые полчаса-час. Может даже чаще. Сердце глухо отбивалось от ребер, делая тройной кульбит. Отчего же так неспокойно?        Рабочий день скатывался к завершению. Сидя в своем кресле, Иванов спешно чиркал своим резким почерком в бланках документов. То и дело бросал взгляд на часы, отмеряя минуты до конца смены. Он ужасно хочет спать и есть. А ещё курить. Очень. Робкий стук в дверь. Выдержав секундную паузу, скрип массивных дверей. Сергей не поднял глаз, не желая отвлекаться.        — Прошу прощения, — Полушепотом начала по голосу явная девушка. — Михаил Евгеньевич сказал, что Вы можете дать мне дело Кашина Данила? — Высовываясь из явно превосходящей высоту девушки двери, в проеме показалась инспектор по делам несовершеннолетних. Дарина Валерьевна.        — Ну, не я, а мой коллега. Роман Фёдорович. — Протягивая по слогам имя отчество ранее упомянутого сотрудника милиции и отрывая глаза от бумажек ответил Сергей. — Вы как раз вовремя, — Устремив взгляд карих в глаза белокурой продолжил Иванов, — он ушел минут десять назад.        — Значит, я сама возьму. — Уверенно пересекая комнату в направлении стеллажа, отчеканила Дарина.        Попытки казаться серьезной и независимой выглядели, откровенно говоря, нелепо. Она была низенького роста, чуть щупленького телосложения и абсолютно миловидной внешности. Было сложно не спутать её со старшеклассницей. То, как она старалась простоять на носочках начищенных до блеска туфелек, заслуживало уважения. Неумышленно, вовсе того не желая, карие глаза въелись в коротенькую фигуру новой сотрудницы. Её руки отчаянно бегали по полкам, усердно стараясь подцепить пальчиками необходимую папку. Натужные выдохи. Таким же очевидным, как дважды два, было то, что после откровенного насмехательства в её адрес не станет просить помощи. Ей по горло уже, что никто тут не воспринимает её в серьез! Иванов чуть более медленно, чем обычно, вкладывал бумаги в собственную папку, кисло усмехаясь. Глупая и упрямая. Ну, ему с коллегами всегда везло. Пара вкрадчивых шагов помогли остаться незамеченным за спинок Дарины. Он с показательной легкостью достал необходимый документ и протянул в руки замершей девушке.        — Не благодарите. — Коротко и по делу. Удалился на свой законный перекур. Итак, весь день грезил об этом.        Стены в комнате для персонала в кафе «Ленинград» были навечно прокуренными. Этот приторный запах ничто и никто уже не выведет. Это их судьба, пожалуй. Хованский любил проводить все свободное от коммерций время тут. Сигареты и, иногда, пиво украшали скромный столик в углу комнаты. Тут переговаривались все старшие и суперы. Скорлупе ход сюда был закрыт. Такая себе мотивация заработать авторитет, чтобы потом разочароваться. Ведь в четырех бетонных стенах ничего интересного нет. Разве что тут происходили самые приятные части сделок — делёжка бабла. Выручка всегда была немаленькой. Этим можно было объяснить импортные вещи, наплевательское отношение к деньгам на дискотеках и походах в кино.        Ленинградские, а в особенности Хова, были фанатами разгульной свободной жизни. На широкую ногу, да и только! Зря, что ли, работают столько? Юра умело обходился с девушками, потому и приковывал их взгляды на себе. Ухаживал он, стоило признать, действительно красиво. Галантнее, ну уж некуда.        И уже несколько дней Данила обдумывал идею похода к старшаку за советом. Ведь никому он в этом городе не доверяет как ему! Хова в свое время заменил ему отца, воспитал, показал, как нужно, а как нет. Та и вообще отменный мужик он.        — На, Юлик, твоя часть. — Пальцами Хованский ловко отсчитал несколько купюр и в рукопожатии передал их Онешко. Тот довольно облизнулся, словно предвкушая, на что их потратит.        — Благодарочка. Там, кстати, Руслан и Данила подъехали, как ты и просил. Позвать?        Хова молча кивнул, отпивая из банки пиво. Откинулся на спинку жесткого дивана, выдыхая. Забегался. Нелегкое это дело - ораву народа направлять и держать в узде. И предстоящий разговор был тому свидетелем. Не уследил, не объяснил внятно. Оступился Данила, оступился. Фигура Ржавого образовалась в комнате непозволительно быстро, словно сам хотел поговорить.       — Сәлам, Хова. Че кого? — Живо начал Кашин, протягивая руку для рукопожатия. Как и всегда, Юра с нажимом пожал её. Кивнул, но не поздоровался в ответ. Кивком пригласил сесть рядом.        — Перетереть надо, Данила. — Чуть заметно Кашин напрягся, но сел рядом. Не отрываясь, следил за тем, как старший закуривает сигарету. — Вот в чем дело, сынок, — Наклонившись чуть вперед и заставляя вобрать в лёгкие табачный смрад, не спеша проговаривал Хова, дольше втягивая дым. — Ты с ментовской барышней шуры-муры крутишь? Я прав? — Он и без того знал, что его источники зря на пацана не наговорят. Вопрос был скорее риторический. Слюна во рту стала вдруг слишком вязкой, сглотнуть было сложно. Данила будто в рот набрал клея, не иначе.        — У неё пахан в отставке. Давно.        — А брат? Ты понимаешь, что они на нас копают? — Раздражаясь, парировал Хованский, чуть прищурив глаза при очередной затяжке.        Кашин не находил, что ответить. Он знал. Прекрасно знал. Его чуть было не притянули за тяжелую статью. Тогда, в кабинете Иванова и лично на Данила. Он копал усерднее всех.        — Одно твоё кривое действие, — Для наглядности Хова вытянул указательный палец прямо перед веснушчатым лицом, — она папочке или брату пальчиком на нас покажет, — чуть тише тянул Юра, стряхивая обугленную часть сигареты на пол. — и пиздец всем! Ты это понимаешь? — Подрываясь на высшие тона, вскрикнул мужчина, стукнув свободной рукой по дивану.        Ржавый сверлил глазами пол.        — Плохо я тебя учил. Менты нам не кенты, забыл, что ли? — Порядком уставший от молчания со стороны собеседника, он поднялся ещё на тон выше. — На старших смотри, когда говорят.        Сказано — сделано.        — Последнее китайское, Ржавый. Никаких Василис. — Переубедить Хованского еще не удавалось никому. Но Данила любил быть первым во всем.        — Как увидишься ещё раз с ней ты увидишь, не забудь прописать мне, а то нечестно как-то. Я что, ровнее остальных, что ли? — Хлопнул дверью и уехал. Не переговариваясь ни с кем. Молча и без слов.