Глава 6.

***

      Время перевалило за рубеж 9 вечера. Синеву неба застилали пушистые облака. Ветер в Казани был сильным, сигаретный дым столбом мчался ввысь. Вихрь мороженного воздуха разбил табачную муть на узоры. Выглядело скверно. Как ругательство, плевок в лица живущих на цокольных этажах. Выкуривать такую гадость, пыхтеть гадким смрадом самых дешевых сигарет прямо в их окна. Хотя, возможно это поможет вытравить живность что пряталась в сгнивших дверцах тумб. На корне полу высохшего языка чувствовалась горечь. Высохшая мышца приклеилась к нёбу, вкушая тошнотворное послевкусие табачного изделия. Гадко.        Улица Юбилейная была пристанищем самого муторного контингента. Люди, жившие в скромных квартирах тут были глубоко несчастными. В их районе вечные проблемы с водоснабжением. До остановки идти далеко, да и транспорт ходил мало и редко. Неблагополучные семьи и их дети разместились соответственно там же. Обыденностью так же было воровство на этой улице. Мимо проходящие прижимали сумки и пакеты до побелевших костяшек, ускоряя шаг от малейшего намека на движение позади. Дорогие вещи не носили, тут за хорошую шапку могли бы и ногами забить. Пенсионеров, женщин или детей. Без разбирательств.        Онешко цеплял прохожих взглядом, ища знакомые очертания в множестве проходящих. Про себя подмечал, чтобы такого он мог бы спереть у редко проходящих людей на переходах. Юлик был клептоманом: обирал не столько исходя из бедности, а из-за ломок. На нём была дорогая кожанка, на вид - столичные штиблеты.        Он кого–то, очевидно, ждал. При том долго — было заметно его недовольную гримасу лица. Затуманенные размышления глушат фоновый шум улицы. Полушепотом перекидывающихся стариков, медленно шедших вдоль подъездов, скрип снега под чужими ботинками и тление сигареты. Дом на Юбилейной, 8, стоял поодаль от остальных. Перед ним сильнее всего была разведена грязь и слякоть, что цепко оставалась на различных узорах чужих подошв. В окнах редко горел свет, в основном только мелькающее белое свечение телевизоров.        Онешко находился далеко не в Казани. Мыслями витал по закромам собственных воспоминаний, дрейфил на волнах из последних событий и мысленно глушил водку со старшаками в коморке кафе «Ленинград». Старательно перебирал возможные планы на последующие дни, расфасовывал по папкам дела на первостепенные и второсортные и прочее. Из мыслей вырвала жгучая боль. Чуть обжег пальцы из-за быстро поедающего сигарету огня. Посыпалась брань, но шепотом. Злополучный бычок откинут на пару метров. Прищурившись, пытается разглядеть розоватое следствие беспечного курения. С отвращением вглядываясь в новоиспеченный ожог на пальцах, вздергивает губу. Неприятно.        Сфокусированный на пальцах взгляд упускает рослую фигуру товарища, из за чего тот обращает внимание на себя кашлем и протянутой рукой. Юлик без интереса пожимает её и с явно испорченным настроением дергает на себя тяжелую дверь подъезда. Перешагивает по несколько ступеней разом, словно спеша на стремительно уходящий в даль поезд. Достигает пятого этажа, останавливаясь у квартиры с номером «52» и замечая отсутствие друга рядом, раздражается. Кузьма все ещё стоит на одной из лестничных клеток, всматриваясь под ноги. Шприцы хрустели под тяжелым весом отчетливее снега, громче сушек во рту и неприятнее, чем неровно-стриженные ногти по матовой эмали. Разметки на основании стёрты. Игольное ушко сломано, навеки обречено на существование в пластиковой оправе. Иглы же поражены ржавчиной, в подтверждение того, что инъекции вводились не раз.        — Чек пополам? — Заметив выплывающую из каменных стен подъезда фигуру Никиты, поинтересовался Онешко.        — Не, я пас.        Короткий стук костяшками в двери, после два длинных. Обеспокоенный голос на том конце уточняет имена незваных гостей и после облегченного вздоха следует звук открывающихся дверей. В проеме сначала появляется голова с болезненным оттенком кожи и глубокими складками мешков под глазами. Парень вытягивает шею, осматривая тамбур, и, убедившись в отсутствии третьих лиц, переводит радостный взгляд на Юлика и Кузьму, приглашая их внутрь.        — Че кого тощий? — Громко ступив по скрипучим половицам, начал Онешко, сразу оглядывая присутствующих.        Квартира полна неизвестных. У всех плюс-минус одинаковое состояние предсмертной агонии, что ли. На фоне магнитофона с задорными мотивами песен слышится только бесконечное хлюпанье носом. У кого-то насморк.        — Та все свои, только пара новеньких. — Почесав затылок, ответил так называемый «тощий». Первый ступил на кухню, прикрыв за собой двери и испытывающе всматриваясь в лицо Юлия.        Тот кивнул, осмотрев кухню с отсутствующей половиной необходимого гарнитура. Неприязненно поморщился от пристального надзора Эдика. Поворошив карманы дорогой куртки, нащупал необходимое и кинул на стол в середине комнаты. Небольшой пакетик скользнул по гладкой поверхности, и Атева моментально потянул руку к зиплоку. Юлик одернул его, сильно сжимая запястье, тем самым привлекая внимание.        — Деньги и процент сначала.        Тощий жмуриться, будто услышал что-то режущее слух. Передал смятые купюры в руки Юлия и, облизнувшись, ждал, пока тот пересчитает и убедиться в его добросовестности. Отсыпает оговоренный процент чека в ложку с подтеками и грязными пятнами. Оставшуюся половину высыпает на стол.        Онешко держит героин над огнем, пока тот не начнет бурлить, походя на карамель, к примеру. Тонким шприцом вбирает необходимое количество, сверяя его с отметками на пластмассовой поверхности основы. Шмыгнув, Атева протягивает плотный жгут, пока брюнет не помещает шприц в зубы, принимая и обматывая высоко по предплечью перевязку. Сменяет шприц свободным краем жгута и пуляет в вену наугад. Не глядя, плотно закрыв глаза до морщинок на веках. Никита боязливо коситься на друга, который получает столь вожделенный приход. Вжимая поршень до конца, вытягивает иглу и бросает на пол шприц. Разжимает, жгут где остались небольшие рубцы от зубов. Проходиться пальцами по уголкам губ, вытирая скопившуюся слюну. Смеряет взглядом Атеву, что подтирал нос и таращился на причудливые узоры дешевых обоев. Кожа под его носом была красноватой, все из за химического ожога. Подобные, только с густой кровью надрывы находились и в носоглотке парня, чем объяснялось постоянная кровь из носа. Он шмыгнул в очередной раз за столь короткий вечер.        Зрачки Юлика сокращаются быстро, как от резкого света. Но комнату по-прежнему освящает одна качающаяся на шнуре лампа. Дыхание становиться шумным, сердце лениво разгоняет кровь, а внутри его организма стремительно падает температура. Пол становиться скользким не хуже асфальта на дорогах, а желание осесть на пол бьет подножку.        — Проследи за ним. — Шепотом наказал Онешко стоявшему как вкопанному Кузьме, двинувшись к выходу из кухни.        Медвежьей походкой выходит из комнаты, опираясь на косяк двери, чтобы перевести дыхание. Ему плохо. Ноги ощущаются слабо, совершенно не слушаются и спутываются в один огромный ком, не давая и шанса нормальной ходьбе. Музыка кажется громче, она отбивается от стен потерянного рассудка, рассекая клинком уши. В глазах цвета меняются быстро, лица людей мешаются, а их тела, небрежно лежащие на полу, создают барьер для ног. Тут были ребята из абсолютно разных прослоек общества и рабочих классов. Некоторые были облачены в импортные вещи с дорогими цацками на запястьях и пальцах. Большинство подпирали собой хлипкие стены ничейной квартиры, тяжело дыша и будто находясь на грани потери здравомыслия. Буквы складывались в предложения и смешивались с гулом притона, отрезая порог слышимости ровно там, где начинались чьи то реплики.        В конце коридора виднеется дверь с исцарапанной внешней стороной. Кто-то хорошенько приложился ногтями по поверхности в ломках. Из щели под дверью сквозит холодом. Створка со скрипом не смазанных петлей открывается. Внутри света не было. Освещал всё только мерцающий свет телевизора. Он отвратно шипел, освещая фигуру напротив сидящей на полу Даши. Она чуть покачивалась, сверля взглядом пыльный экран. Движение карих глаз было редким и едва уловимым чужому взору. Иногда она отвлекалась на рябящий свет. Сейчас было сложно распознать цвет её глаз. Радужку захватили неестественно большие зрачки. Бледность девичьего лица легко сравнима со стеной. Если бы они играли в прятки, ей было бы достаточно стать у побелки. Губы выглядят сухо, ей бы дать воды. Из приоткрытого рта скапливается слюна и силиться вытечь. Белок глаз застелен красным оттенком. Юлий, недолго думая, плюхается рядом, при обнимая девушку.        — Чего сидишь тут одна? — Поинтересовался парень, заглядывая в лицо не реагирующей Даши. Та шепчет что-то несвязное и нечленораздельное.        Девушка дернулась, отшатнулась, но, распознав лицо парня, вернула прежние положение.       — Не знаю… Я ненавижу сидеть с ними. — По слогам тянула брюнетка, обращая взгляд чёрных глаз на Онешко.        — С кем? — Медля спросил Юлик, не понимая, о ком говорит его Даша.        — В коридоре. Мертвецы. — Абсолютно серьезно заявила Каплан, переведя взгляд обдолбанных глаз в двери. По широкой спине парня бегут мурашки от осознания, что её кроет. Много пилюль съела, наверное.       — Так. Ладно. — Загадочно бормочущая чушь Даша заставила чуть протрезвиться. Ну или же героин не брал уже так, как раньше.        Он рывком встал с нагретого места, подходя к открытой форточке, дабы закрыть её. Пальцем ткнул в кнопку со слезшей краской. Последовал щелк, долгий писк и кромешная тьма. Ориентироваться стало сложнее обычного. В ногах будто свинец вместо крови. Голова казалось тяжелой. Хотелось положить её на мягкую подушку и заснуть. Но сначала откачать в случае чего Дашу. Мирно спать без знания, что с ней он не сможет.        — Идти можешь? — Со спины обхватывая маленькое тело Каплан в свои руки, стараясь ее поднять, поинтересовался Онешко. Голова брюнетки упала вперед, шея не держала. Она бредила под нос. Ноги по ощущениям атрофировались, они волочились за ней, подобно хвосту платья невесты. Резкий свет коридора заставил её мычать, протестуя перемещению. Остальные посетители точки не обратили ни крупицы внимания на пару, лишь пряча глаза в рукава от яркого света.        — Давай вот так. — Рукой он подозвал Кузьму, который перехватил тельце Даши, а сам стал вдевать её ступни в галоши. Накинул на её плечи с меленьким оборотом свою не маленькую куртку, в которой она, казалось, вот-вот утонет. Его голос звучал нежно, даже заботливо. Юлик обращался к ней, как к ребенку, мягко и убаюкивающе. Желал защитить её и помочь. Вопросом оставалось, хочет ли она этой помощи? Наверное, он любил её. Но больше себя и героин.        Выглядело смешно: шатающаяся девушка, которую придерживают не менее шатающийся Онешко и испуганный на вид Никита. Они громко судачили о последних новостях двора и улицы, обсуждали планы на грядущую дискотеку и просто отвлекали гнилой рассудок от навязчивых идей самовыпила. Даша пристально смотрит на лицо Юлика, мечтательно хлопая ресницами, наверняка воображая себе всякое. Горячей порывистой вспышкой отслеживает собственное желание прижать к себе, коснувшись мягких волос, парня со стойким запахом сигарет, покачивать в ободранной холодной квартире и нашептывать приторные сказки о лучшей жизни. Поддается порыву и перемещает руку с Кузьмы на Юлика, окольцевав его шею. Ватные ноги Онешко не позволяют выдержать вес обоих, а непредсказуемость действия Даши делает свое, и оба заваливаются в пушистый снег. Слышится смех и стыдливый вздох со стороны Гридина. Тот желает скорее добраться домой и зарыться в одеяла в предвкушении очередного серого дня. А Даше хорошо, и она, кажется, даже думает о том, как ей (не)повезло.              Героиновый апокалипсис 90-х: Гибель целых поколений.        Эпоха конца 80-х/начала 90-х остается в памяти каждого яркой кляксой на спокойной жизни. Бурная, красочная и лишенная любых ограничений.              ”Долой запреты!“ — твердила молодежь, не желая становится подобным своим родителям. Замкнутыми, скучными и консервативными.        Знакомились по одной и той же схеме. В основном один чек на двоих и считай, дружба до гроба одного из вас. Оставшийся либо испугается белой смерти, либо отправиться следом спустя несколько месяцев. На кладбищах жутко ходить и видеть, как 17 летние ровесники твоего ребенка разлагаются под толщей могильной земли.        Несопоставимо с удовольствием в замен: когда болевой порог взлетает к палящему солнцу и позже швыряет тебя плашмя к земле в адской агонии отходов и ломок. Честь стоила пару грамм, ломались чьи то принцип. Под героином проще, чем соломка на зубах. Дозу найти несложно: все начинается со знакомых сомнительных квартирников и мрачного контингента в подворотнях. Когда под ногами чаще появляются использованные шприцы, а лампочки из подъездов бесследно исчезают. Затесавшегося героинового наркомана распознать несложно. Обратите внимание на количество ценных вещей в ваших заначках и сами все поймете. В лучшем случае вашего ребенка поставили на счетчик местная гопота, и он выносит им все подряд. Но чаще всего чуда не случаются. И девчонок, и юношей хоронят в дешевых гробах возле обочины. Движения с отсутствующей плавностью, искусанные щеки и раны на руках и ногах — почерк героина. На свободу из хмурого плена выбираются единицы и с последствиями на всю оставшуюся жизнь. Бессонница и дымящиеся руины от нервной системы в подарок. Не благодарите.

***

       Вечерело. Тьма накрыла город покрывалом вьюги. Было холодно. Снег сугробами развалился на асфальте. Одинокие фонари изредка мигали — перебои электричества. Озноб бил по костям арматурой, выбивал зубы дрожью. В панельных домах кое-где горели желтоватые люстры. Небесную высь затянуло дырявое полотно из облаков. Местами виднелись разрывы пучины, что позволяли вглядеться в темно-синие небо. Мороженый асфальт блестел под светом фонарей из-за корки льда, что норовила поставить подножку каждому проходящему. На улицах было пустынно. Все забились в свои обители с едва обогревающими батареями.        Машин на парковке было много, мест почти не осталось. Пришлось остановиться в неположенном месте, нервно озираясь по сторонам. В груди чуть ощутимо кололо, пальцы настукивали неизвестный ранее ритм, а сердце дребезжало. Замкнутой птицей в золотой клетке мечелось, ища выход своим эмоциям. Было страшно. Сомнения скребли на душе дворовыми кошками. Змеиный клубок из мыслей, не жалея, разрывал на части, зубы клацали, а здравый смысл кричал, что пора собраться. Раскис он. Как скомканная шпаргалка. Даже мелочнее. Прогонит? Может, вообще не откроет? Он не знал, и это срывало кожу губ заживо, выдавая беспокойство.        Чуть меняет ракурс зеркала заднего вида, всматриваясь в отражение. Словно ища изъяны, причины, почему он может быть недостаточно хорошим для неё. Гадкие веснушки попадаются на глаза первыми. Как же они ему не нравятся! Рукой треплет рыжие волосы, желая их уложить. Посмеивается с того, что он прямо как девчонка.        Решительно открывает дверь автомобиля и твердо ступает на асфальт. Расправляет плечи, поправляя дубленку. Тянет металлический лист в виде двери третьего подъезда на себя и шагает по каменным ступеням, подбираясь ко второму этажу. Из множества обуви в тамбуре примечает туфли и без затруднений признает в их хозяйке Василису. Немного нервно выдыхает, освобождая лёгкие от воздуха, и сильно зажимает пластину возле двери в 3 квартиру. Требовательная трель чуть неприятно раздаётся по всему подъезду эхом. Почти сразу же на той стороне послышались спешащие шарканье тапочек. Тогда-то он понимает, что всё не зря.        Василиса стоит наряженная в платье по колено из дорогой на вид ткани. На щечках виднелись розоватые румяна, уста подведенные губной помадой цвета кардинала, что лишь сильнее подчеркивало её красивейшую форму губ. Распущенные волосы, что касались поясницы, под светом люстры в прихожей её дома отдавали светлокаштановым оттенком. От внимательного созерцания Кашина так же не скрылся смущенно уведенный взгляд куда-то далеко от него самого и густые черные ресницы. Ненароком от пристальных разглядываний девушки его рот чуть приоткрылся, а сердце участило свою частоту сокращений. Стоять в дубленке стало сильно жарко. Щеки парня впервые заалели от того, насколько девчонка была красива. И эта девчонка идет с ним, балбесом с улицы, на дискотеку!        От длительной паузы, что давила на голову, девушка перевела взгляд зелёных на парня, что замлел схоже с восковой фигурой. Это польстило сильно. От уверенного в себе парня в коридорах восточного крыла больницы не осталось и схожих черт лица. Глаза большие-большие, будто видит Иванову первый раз. Уголки её губ поползли к верху.        — Привет… — Чуть застенчиво начала Лиса, теребя ручку двери. Ибо её рука по-прежнему покоилась на ней.        Её голос, подобный колыбельной, раздался в тиши подъезда так неожиданно, что Данила закрыл рот и опомнился. Стоило бы ей для лучшего эффекта по лицу ему вмазать, не то ещё с пол часа стоять, как засватанный будет!       — Я твою дверь по туфлям узнал, кстати. — Дабы чуть разрядить обстановку вокруг, в которой уже наверняка летали электрические разряды, он завел непринужденный разговор, ухмыляясь. Глядя на такую девичью и нежную улыбку, невозможно было не улыбнуться в ответ!        — В декабре в туфлях холодно будет. — Заметно расслабившись, ответила в уже привычной манере брюнетка, чуть выгибая бровь.        — Я на машине.        От такого заявления девушка чуть опешила. Постаралась держать такое же непринужденное лицо, как и до этого. У нее не очень-то получилось. А Ржавого это только подсобило возвратиться к укоренившейся модели поведения. Тут она должна смущаться, не наоборот. Ведь так?        Проскользнув в пространство между дверью и Данилом, она взяла любимейшие туфельки с каблучком, начиная застегивать тоненькие ремешки на стопах. Быстрым движениям хотела вернуться в квартиру и накинуть пальто, но чуть не врезалась в Кашина, что держал её верхнюю одежду, желая помочь. Сначала Василиса, не ожидавшая такого жеста, оступилась назад, а потом непринужденно посмеялась, вдевая руки в рукава.        — Ну спасибо, джентльмен!        Прижала небольшую сумочку к себе, плотно заперла двери и быстро двинулась по ступенькам вниз. Жалящий ветер встретил девушку сильным порывом, отчего та сильнее вжалась в пальто, жмуря глаза. Рыжему же, напротив, это помогло остудить щеки и голову. Когда она стоит рядом, такая красивая и нарядная, становиться дурно, жарче, чем от лихорадки с температурой под сорок. Уличный мороз дает Кашину подзатыльник, призывая к действиям.        Твердая земля уходит из-под девичьих ног стремительно, не давая и шанса на сопротивление. Сердце уходит в пята от такого жеста. Инстинктивно Василиса хватается за шею Данилы, который как ни в чем не бывало шагает в сторону парковочных мест. Всё происходит быстро, а его непринужденное лицо заставляет ахнуть от такой наглости и нелепости. Что он себе позволяет?! Заметив положения собственных рук, Иванова, как ошпаренная отнимает их от шеи парня и, удивленно поглядывая на того, спрашивает:       — Ты чего делаешь?!        Ржавый усмехается, но продолжает шагать к своей машине, стоявшей неподалеку от подъезда. Бросает на недовольную Василису хитрый взгляд. Возмущается, а не рыпается. Хотела бы — выскочила давно и домой убежала. А так буравит его глазками, чуть ли не красная от недовольства, и ждет его ответа. Будь она на двух ногах, сейчас топнула бы, наверное.        — Куда ж ты в туфлях по снегу-то, красавица? — Шире улыбается от того, как она отворачивается, ничего не отвечая. Яркий румянец прячет. Он это знал.