Глава 29. Часть 3.

Солнце палит прямо над головой, ослепляя и обжигая. Оно висит в бездонной синеве, как раскалённый белый шар. Его свет режет глаза, превращая мир в игру контрастов: пыльная дорога сверкает, тени под копытами черны, а впереди возвышается тёмно-зелёная стена Леса Гигантских Деревьев — наша цель, последнее убежище беглецов. Грохот. Непрекращающийся, оглушительный гром сотен копыт, врезающихся в сухую землю. Он проникает в тебя через ноги, седло, отдаётся в висках, сплетается с бешеным ритмом твоего сердца. Воздух густой от пыли, пропитан запахом пота лошадей, кожи сбруи и страха. Сладковатого, металлического страха. Мои мысли выжжены до остова. Они сухи, как эта земля, и ясны, как это проклятое солнце. «Успеть. Догнать. Вернуть Эрена». Это общая мантра, она витает в воздухе, читается в напряжённых спинах впереди скачущих. Но под ней, глубже, горячее и чернее, бьётся моя личная, тайная литания: «Найти Райнера. Убить Райнера. Не дать ему уйти. Не дать ему дышать этим воздухом. Схватить. Заставить ответить за всё». Я вжимаюсь в гриву коня, стараясь стать легче, стать стрелой. Ветер свистит в ушах, вырывает слёзы из глаз. Лес приближается, вырастает в настоящую стену. И тут — вспышка. Не та, ослепительная, с громом и молнией, как у Эрена или у Женской особи. Другая. Более тусклая, жёлтая, как всполох далёкого пожара. Где-то прямо на опушке. Ещё один. Ещё один из них. «Имир...» Ледяной ком сжимается в желудке. — Бросаем коней! На оборудование, сейчас же! Мой крик прозвучал слишком поздно. Тело уже действовало само: толчок от седла, свист троса, впивающегося в грубую кору первого же огромного ствола. И вот мы внутри. Мир меняется стремительно. Вокруг царит давящая тишина, изредка нарушаемая шелестом листьев на недосягаемой высоте. В воздухе витает сырость, прохлада и запах земли и гниющей древесины. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играют на стволах и ветвях, создавая дрожащие, зыбкие узоры. Мы летим сквозь этот зелёный собор, и каждый звук нашего оборудования отдается гулким, тревожным эхом. И мы находим её. Среди этого полумрака, на огромной, перекрученной ветви, стоит Имир. Но это не она. Это её титан. Тощий, длиннорукий уродец с развевающейся гривой и той самой, знакомой по рассказам, идиотски-радостной ухмылкой, застывшей на костяном лице. Ребята опережают меня. Они окружают её, цепляются за ближайшие ветки, их лица бледны, глаза широко раскрыты от ужаса и непонимания. Голоса, срывающиеся на визг и шёпот: — Имир! Проснись! Это мы! — выкрикивает Конни. — Где они? Где Райнер? Где Эрен? — вторит Саша, испуганно глядя на подругу. — Посмотри на нас! Вспомни! — подхватывает их крики Армин, обычно сдержанный и рассудительный. Она не смотрит. Вернее, смотрит, но её огромный, пустой взгляд скользит поверх нас, будто мы — назойливые насекомые. Она чего-то ждёт. Её голова поворачивается, прислушиваясь не к нашим крикам, а к чему-то другому, далёкому. В её позе нет агрессии к нам. Но нет и осознания. Есть звериная настороженность хищника у логова. И я понимаю. Понимаю сразу, с такой ясностью, что становится физически холодно. Щёлк. Последний пазл встаёт на место. — Она не с нами, — говорю я тихо, больше себе, чем Микасе, что замерла рядом, как готовая к прыжку пантера. — Она ждёт сигнала. Не от нас. Она уже сделала свой выбор, и он не в нашу пользу... И этот выбор является к ней. С криком, в котором столько чистой, безудержной радости и любви, что на миг сердце сжимается даже у меня. — ИМИР! Криста. Она влетает в наше поле зрения, её лицо залито слезами счастья, руки раскинуты для объятия, вся её хрупкая фигура излучает один-единственный порыв — добраться до своей возлюбленной. Она видит не титана. Она видит свою Имир. Человека. Титан Имир видит её. И мгновенно преображается. Из вялой, настороженной статуи она превращается в сжатую пружину. Мышцы её тощих ног напрягаются, тело подаётся вперёд. И она делает бросок. Не для объятия. Нет. Челюсти. Они размыкаются. Быстро. Точечно. Безжалостно. Движение отработано тысячелетиями эволюции самого эффективного убийцы на земле. Я замираю. Время растягивается, становится тягучим, как смола. Я вижу, как выражение безграничной радости на лице Кристы сменяется сначала недоумением, затем леденящим, всесокрушающим ужасом. Она не успевает даже вскрикнуть. Только её глаза, огромные и полные непонимания, встречаются на долю секунды с пустотой глаз титана. А потом она погружается в темную пасть. У меня в животе всё обрывается. Шок, не эмоциональный, а физический, парализует всё тело. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Я просто смотрю, не веря. Это не может быть правдой. Этого не может быть. Не после всего. Не так. Титан Имир, с набитым ртом, разворачивается, и её слепые, пустые глаза, кажется, на миг останавливаются на нас, но в них нет ничего. Ни раскаяния, ни злобы. Только инстинкт. Она отталкивается от ствола и мощными, скачкообразными движениями уносится вглубь лесного лабиринта. Я заставляю себя моргнуть. Заставляю лёгкие вдохнуть этот проклятый, пахнущий смертью воздух. Голос, когда он вырывается, хриплый, чужой, но это мой голос, голос солдата, который ещё должен выполнить свою миссию: — За ней! 104-й, за мной! Не отставать! Мы летим, как призраки, преследуя этот кошмар. Стволы мелькают, ветви хлещут по лицу. И мы вырываемся на небольшую, залитую лучами солнца поляну. И видим их. Бертольд. Он сидит, прислонившись к корням, его лицо пепельно-серое от усталости, глаза закрыты. А рядом с ним, уже охваченный сполохами молний и клубами шипящего пара, стоит Райнер. Его человеческое тело вот-вот разорвётся, и на свет выползет то самое бронированное чудовище, которое я поклялась уничтожить. Ярость. Чистая, концентрированная ярость прорывает ледяной панцирь шока. Она сжигает всё на своём пути. Нет времени на ужас, на скорбь. Есть только цель. — Не упустить! На коней! Все на коней, сейчас же! — мой крик рвёт горло. Мы разворачиваемся, несёмся назад к опушке, к нашим перепуганным, но готовым лошадям. Я вскакиваю в седло, даже не чувствуя движения. Взгляд прикован к лесу, откуда вот-вот вырвется моя ненависть, воплощённая в стали и плоти. Охота начинается. И на этот раз я не упущу. Не упущу.

***

Мы скачем. Не скачем — летим над землёй, и кажется, что наши лошади больше не касаются копытами травы. Ветер свистит в ушах, вырывает слёзы, которые тут же высыхают. Все мысли сплющены в одну узкую, раскалённую добела полосу: «Вперёд. Догнать. Убить». Глаза прикованы к огромной фигуре, которая несётся впереди, ломая деревья, оставляя за собой тропу из пыли и обломков. Бронированный. Райнер. Каждый толчок его мощных ног отдаётся в моей груди глухим стуком ненависти. Я чувствую вкус крови на губах — прикусила их, даже не заметив. И нам удаётся. Благодаря ловкости, отчаянию и тому, что он явно бережёт силы, мы настигаем его на относительно открытой местности. Зелёные плащи рассыпаются, пытаясь окружить гиганта. Но на нашем пути встаёт она — Имир. Её тощий титан теперь похож на взбешённого сторожевого пса. Она мечется, её длинные руки, словно бичи, со свистом рассекают воздух, отбрасывая бросающихся в атаку разведчиков. Слышны крики, звон ломающихся клинков, глухие удары тел о землю. Ярость во мне вспыхивает с новой силой. Она — препятствие. Предательница, укрывающая предателя. Я рвусь вперёд, трос впивается в её костистую спину. Она чувствует это, оборачивается, её глупая ухмылка становится злобной. Я не даю ей сосредоточиться. Резкий рывок, я проношусь в нескольких сантиметрах от её лица, и клинок, быстрый как змея, вонзается в левый, затем в правый глаз. Глухой, мокрый звук. Она, ослеплённая, ревёт, мотая головой. Пар и какая-то жидкость брызжут из глаз. Второй удар. Я не целюсь в шею — она слишком хаотично двигается. Моя цель — её длинная, цепкая кисть, которая только что сбила одного из новобранцев. Я проношусь низко, под её рукой, и клинок описывает чистую дугу. Чувствую, будто рублю толстый канат. Её кисть, с когтями, сжимающимися в последней судороге, падает вниз. Имир отшатывается, издавая уже не яростный, а болезненный вой. Краем глаза замечаю алое пятно — это Микаса. Она, словно тень, почти бесшумно проскользнула сквозь хаос и оказалась рядом с Бертольдом. Он, бледный как смерть, держит на груди Райнера бесформенный комок плоти — Эрена. Микаса протягивает руку, чтобы перерезать верёвки. Еще секунда… Но Бертольд, заметив её, совершает отчаянный, невероятно ловкий для его состояния прыжок. Он отталкивается от спины титана и, словно пушинка, перелетает на грудь Бронированного, прямо в центр бронированной пластины. И Райнер, будто ожидая этого, мгновенно смыкает свои гигантские стальные руки, прижимая Бертольда и Эрена к своей груди. Образуется непробиваемый кокон из пальцев толщиной с брёвна. До Эрена снова не добраться. Микаса замерла в воздухе, её лицо исказила гримаса чистой, леденящей ярости. И тут начинается спектакль, от которого у меня сводит челюсти. Ребята из 104-го, цепляясь за шероховатую броню, подбираются поближе к этой живой крепости. Их голоса, сначала неуверенные, потом всё более отчаянные, начинают доноситься до меня сквозь гул битвы. Жан, его голос дрожит от непонимания: — Берт! Бертольд! Очнись! Это же Эрен! Наш товарищ! Армин, стараясь говорить логично, но срываясь на крик: — Всё, что было в кадетском корпусе… наша дружба… неужели это всё была ложь? Объясни! Просто объясни! Конни, самый эмоциональный, его голос рвётся от боли: — А вечера у костра? А тренировки? Вы с Райнером всегда были самыми надёжными! Вы прикрывали нам спины! Это всё было ненастоящим?! Саша молчит, но её лицо, которое я мельком вижу, выражает такой животный ужас и боль, что смотреть невыносимо. Они кричат о совместных трапезах, о смешных прозвищах, о том, как Райнер помогал им на полосе препятствий, как Бертольд делился своим скудным пайком. Они выплёскивают наружу все те мелочи, из которых складывается доверие, братство, которые для них были священны. А я стою на бронированном плече, и мои пальцы так сильно сжимают рукояти, что кажется, металл вот-вот прогнётся. Внутри всё кипит. Это бесполезно. Глупо, наивно и бесполезно. Они не услышат. Их «миссия», их «родина», что бы это ни было, для них важнее наших общих ужинов и смеха. Я это понимаю разумом. Но видеть, как эти дети, которых я в каком-то смысле тоже растила, тычут свои растрёпанные сердца в каменную стену предательства… это невыносимо. Ярость смешивается с каким-то острым, горьким чувством жалости — к ним. И с полным, тотальным бессилием. Я не могу пробить эту броню. Не могу. Я всего лишь человек с кусками стали в руках против горы живой стали. Я скрежещу зубами так, что боль отдаётся в висках. Я позволяю им кричать. Пусть попробуют. Может, произойдет чудо. Хотя я в чудеса не верю. И вот моё терпение лопается. Их слова, их боль только подливают масла в огонь моей собственной ненависти. Я делаю шаг вперёд, мой голос, низкий и хриплый от сдержанной ярости, режет воздух: — Хватит! Бертольд Гувер! Приказываю тебе немедленно отпустить Йегера! Это последний шанс избежать расплаты! И в этот самый момент, как по моей команде, со стороны леса раздаётся новый крик. Не отчаянный, а предупреждающий, полный ужаса. Голос Ханнеса: — ВСЕМ СРОЧНО ВНИЗ! С БРОНИРОВАННОГО, СЕЙЧАС ЖЕ! Я инстинктивно оборачиваюсь. И у меня перехватывает дыхание. Со стороны леса, поднимая столбы пыли, которые затмевают солнце, движется стена. Нет, не стена. Живое, бурлящее море. Десятки, сотни тел. Бледных, уродливых, с идиотскими ухмылками. Обыкновенные титаны. Целое стадо. А во главе этого кошмарного нашествия, на своём белом коне, с лицом, невозмутимым как скала, скачет Эрвин Смит. Он ведёт их. Он привёл сюда сам ад. — ВНИЗ! — уже кричу я, срываясь с места. Мы все, как ошпаренные, отталкиваемся от брони Райнера, летим к своим лошадям, которые мечутся в панике. Едва оказавшись в седлах, мы отскакиваем на почтительное расстояние. И замираем, наблюдая за апокалипсисом. Первая волна титанов с воем набрасывается на Бронированного. Они впиваются в его ноги, руки, пытаются вскарабкаться на него, как муравьи на сахарную гору. Райнер дёргается, пытается отбиться, но его движения скованы. Он не может как следует размахивать руками, не может использовать свою страшную силу. Потому что его руки прижаты к груди, защищая драгоценный груз — Бертольда и Эрена. Он оказался в ловушке собственной защиты. Эрвин загнал его в угол, поставив перед выбором: сражаться и рискнуть потерять «цель», или быть съеденным заживо, защищая её. Это гениально. Это безумно. Это по-эрвиновски. И от этого зрелища, от этого холодного, расчётливого безумия моего командующего, по спине бегут ледяные мурашки, смешиваясь с адреналином и не угасшей до конца яростью. И тогда голос Эрвина разрезает этот адский грохот, как клинок. Он не кричит. Он провозглашает. Его слова падают на нас, на этот окровавленный луг, с тяжестью древнего заклинания. — Солдаты! Вспомните свою клятву! Клятву, данную не мне, а всему человечеству за Стенами! Теперь — ваш час! Верните Эрена Йегера! Верните будущее! ВПЕРЁД! Это не приказ. Это пробуждение. Это последний толчок в пропасть, из которой нет возврата. И они идут. Все, кто ещё может держаться на ногах. Зелёные плащи, синие плащи — всё смешалось в одном порыве отчаяния и долга. Они бросаются под ноги Бронированному, в клубки обычных титанов, режут им пятки, впиваются в мышцы, кричат, умирают. Это уже не битва. Это жертвоприношение. И в этом хаосе Райнер, под невыносимым напором десятков тварей, вцепившихся в него, вынужден разжать руки. Всего на миг. Его бронированные пальцы расходятся, открывая скомканную фигуру Бертольда и тело Эрена, болтающееся на верёвках, как тряпичная кукла. Моё сердце ёкнуло. «Сейчас! Это шанс!» Я уже приготовилась рвануть вперёд, выбрав траекторию. Но вдруг периферийное зрение уловило движение. Из-за основных сил выскользнул юркий пятнадцатиметровый титан. Его костлявая рука метнулась к Эрвину. Командующий, отдав приказ, замер на мгновение, оценивая поле боя. Этого мгновения было достаточно. Ладонь титана сомкнулась вокруг его торса и руки, прижимая к груди чудовища. Я увидела, как лицо Эрвина исказилось не криком, а скорее резкой гримасой крайнего напряжения. Но не страха. В моей голове, поверх рёва крови и жажды мести, пронеслась холодная, безжалостно-логическая мысль: «Без него всё кончено. Без его ума, его воли, его безумия мы не вернём не только Эрена. Мы не отвоюем Марию. Мы проиграем всё». Это расчёт был быстрее инстинкта. Личная месть отступила перед стратегической необходимостью. Я развернула коня и направила его не к Райнеру, а к Эрвину. Лошадь, почувствовав приближение к скоплению титанов, встала на дыбы, но я резко пришпорила её, заставив рвануть вперёд. Мы пронеслись так близко к одному из титанов, что я ощутила жар его тела. Мой трос впился в плечо чудовища, которое держало Эрвина. Я не целилась в шею — там был слишком близко командующий. Вместо этого я ударила ей прямо в лицо, вонзив клинки в глазницы и ослепив её. Титан взревел, и его хватка ослабла. Я нанесла второй удар, перерубив ей локоть и сухожилия. Рука разжалась, и Эрвин упал. Вместе с ним на землю упала его правая рука — оторванная и раздавленная в титаньей лапе. Я подхватила командующего с земли, едва удержавшись в седле. Он был тяжёл, лицо пепельно-серое, но глаза были открыты, острые, живые. Они смотрели на меня, и в них не было боли. Была лишь оценка ситуации. — Командующий… — Не трать время, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Выполняй задачу. Я увидела рядом молодого солдата Военной полиции с перекошенным от ужаса лицом. Я почти швырнула ему тело Эрвина. — Держи! Тащи его в тыл! В безопасное место! Если он умрёт, ты будешь следующим! Понял?! Парень, заикаясь, что-то пробормотал, но ухватил Эрвина. Я больше не смотрела на них. Я уже скакала обратно к центру бойни. И увидела: нашим ребятам удалось. Микаса вытащила Эрена из цепких пальцев Бертольда и теперь отступала, неся его на руках. «Эрен у нас. Цель выполнена». Но облегчение не пришло. Только едкая горечь. Потому что я видела самого Райнера. Живого. Целого. Он ревел, отбиваясь от титанов, но он был жив. Моя цель, моя клятва не выполнена. И сейчас выполнить её невозможно. Пришло время отступать. Сохранить то, что отвоевали. В этом хаосе отступление было важнее атаки. Вокруг царил кошмар. Повсюду слышался хруст — неприятный, влажный, разносящийся по полю. Это были кости. Человеческие кости. Крики боли переходили в предсмертные вопли, обрываясь с глухим щелчком или превращаясь в булькающий хрип. Воздух гудел от этого многоголосого ужаса. Сквозь него пробивался новый крик Эрвина, уже ослабший, но всё ещё властный: — Отход! Всем отходить! Немедленно! Я рубила. Механически, эффективно, без мысли. Титаны, которые пытались отрезать мне путь, падали с рассечёнными шеями. Кровь, тёплая и липкая, брызгала на лицо, на руки. Она пахла железом и смертью. И тут рядом, в двадцати метрах, с глухим ударом приземлился очередной, с жадным блеском в пустых глазах. Я уже занесла клинок, готовясь к броску. И в этот момент Райнер, поняв, что Эрена у него больше нет, обратил всю свою ярость на нас. Он схватил одного из облепивших его обычных титанов за ногу и, с рёвом сорвав его с себя, швырнул в нашу сторону, как гигантский окровавленный камень. Потом второго. Туши титанов, тяжёлые, летели по настильной траектории, сбивая наших с лошадей, сея панику. Один такой «снаряд» пролетел так близко от меня, что ударная волна оглушила, а лошадь шарахнулась в сторону, едва не сбросив меня. Я едва удержалась в седле, чувствуя, как напряглись мышцы на спине. Инстинкт самосохранения заставил рвануть поводья, уводя коня в сторону. Я металась среди этого летающего мяса, пытаясь прикрыть отступающих. Видела, как один солдат, мальчишка, не мог отцепить трос, запутавшийся в ветке, а к нему уже бежал трёхметровый карлик с широкой улыбкой. Я рванулась, отсекла титану голову, даже не приземляясь, и крикнула тому солдату что-то невнятное. Спасла ли? Не знаю. Уже не смотрела. И в этот миг меня пронзила дикая, ироничная мысль. Сквозь грохот, боль, ярость и страх она прорвалась, как сумасшедший луч света в подвале. «Сегодня судьба, кажется, на моей стороне. Столько раз могла погибнуть. А всё ещё жива. Неужто кому-то наверху нужно, чтобы я уничтожила Райнера?» Я оглянулась на секунду на это поле, усеянное телами, залитое кровью, заполненное ревущими, жующими монстрами и горсткой зелёных и синих муравьёв, пытающихся вырваться. Всех не спасти. Это было ясно как день. Но я не могла просто бежать. Не могла. Что-то внутри, глупее инстинкта самосохранения, сильнее усталости, заставляло разворачивать коня снова и снова, бросаться к очередной кучке наших, отсекать тянущиеся к ним руки, кричать хриплым голосом, чтобы бежали, не оглядываясь. Самоотверженность? Нет. Просто отказ принять конец. Отказ оставить своих в этом аду одних. Пока я дышу, я буду резать. Пока режу — есть шанс, что ещё кто-то выберется. Это не героизм. Это упрямство. Последнее, что у меня осталось. Я носилась по этому полю, где земля была не зеленой, а черной от крови и грязи, где воздух не пах травой, а нес густую вонь смерти — железа, разорванных кишок и чего-то невыразимо сладковатого. Грохот был всепоглощающим, но мой слух уже вычленял из него отдельные звуки: звон клинков, хриплые команды и, главное, тот влажный, чёткий хруст, после которого наступала тишина. Всегда тишина. Я рубила на автомате, мой клинок входил в титаньи шеи, перерубал сухожилия, ослеплял глаза. Я была эффективным орудием убийства, единственной целью которого было создать хоть немного пространства для отступления. Иногда я успевала. Видела, как солдат вырывался из-под занесённой лапы и бежал, спотыкаясь, к лесу. Иногда — нет. Тогда я слышала этот хруст и видела, как гаснет очередная пара глаз. И каждый раз внутри что-то маленькое и хрупкое надламывалось. И тут я увидела его. Рика. Мой взгляд, сканирующий поле боя, зацепился за знакомую рыжую шевелюру и синий плащ. Он был не в тылу. С невероятной скоростью он рванул вперёд, к месту, где Армин и бесчувственный Жан были прижаты к стволу дерева. На них двигался титан-крепыш, коротконогий и мощный, с тупым выражением лица. — Нет, — прошептала я, но слова застряли в горле. Я резко дернула поводья, развернула коня и вонзила шпоры в бока. Измученная лошадь встала на дыбы, но затем понеслась вперед. Внутри меня все кричало от ужаса. «Только не он. Прошу, только не его». Я мчалась, перепрыгивая через рвы и тела, и видела, как Рик, не долетев до цели, бросился в атаку. Он был великолепен. Два точных удара по ахиллам заставили титана опуститься на одно колено. Но он не упал. Развернувшись, он выбросил вперед короткую толстую руку в боковом ударе. Не для захвата, а чтобы сбить. Удар пришелся Рику в грудь. Звук был глухим, тупым, как удар палкой по мокрому мешку. Рика отбросило. Он кувыркнулся по земле, его клинки, сверкнув, улетели в сторону. Он попытался подняться на локти, его рот был открыт в беззвучном крике — он пытался вдохнуть, но, должно быть, все ребра были переломаны. Я была уже в полусотне метров, мчалась как одержимая, но знала — не успею. Титан наклонился. Его движения были медленными, почти задумчивыми. Огромная, грязная и потная лапа опустилась. Она не схватила, а обхватила, как человек берет кружку. Аккуратно. И подняла ко рту. Я замерла. Время остановилось. Весь адский шум поля боя, крики, рёв — всё это схлопнулось, отступило, оставив меня в пузыре ледяной, звенящей тишины. Я видела всё с пугающей чёткостью. Каждый шов на синем мундире Рика. Каплю крови, скатившуюся с его подбородка. Его широкие, сильные плечи, которые я помнила с кадетских времен, которые совсем недавно обнимали меня. И эту розовую, влажную, бездонную пасть, которая раскрылась, чтобы его принять. Мир не пошатнулся. Он рухнул. Просто развалился на части, как карточный домик. Всё внутри — ярость, адреналин, боль, решимость — всё разом вытекло. Осталась пустота. Ледяная, бездонная, тяжелее любого свинца. Руки сами разжались, и я едва не выронила оружие. Ноги стали ватными. Дышать было нечем. Я просто смотрела, как челюсти смыкаются на теле моего друга. Хруст. Один. Чёткий. Финальный. Потом — жевательное движение. Сердце не упало. Оно растворилось. Испарилось. На его месте образовалась та же пустота, что и в голове. Рик. Рыжик. Друг. Последний осколок прошлой, человеческой жизни. Тот, кто смеялся, кто горевал, кто женился, у кого родилась дочь. Кто приехал за мной. Его больше нет. Он стал… едой. Для одной из этих тварей. Просто мясом. Как все. Я не почувствовала, как ко мне подкрались. Не услышала тяжёлого дыхания, не уловила движение периферийным зрением. Я была выключена. Пустая оболочка. Удар сзади был неожиданным и сокрушительным. Лапа не схватила — она сжала. Меня и мою лошадь вместе. Сначала раздался оглушительный, множественный хруст — это ломались кости моего верного скакуна. Потом тупая, распирающая боль вдавилась в мои собственные бока, в рёбра, в таз. Воздух с силой вырвался из лёгких со свистящим хрипом и больше не возвращался. В ушах зазвенело, мир запрыгал перед глазами, окрасившись в багровые и чёрные пятна. Я была в тисках. Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Сквозь сужающийся туннель зрения я видела окровавленную шерсть своей лошади, клочья собственного зелёного плаща. Боль была всеобъемлющей, тупой и жгучей. Она на миг вытеснила оцепенение. Мои мысли были медленные, как под водой: «И это всё? Правда? После всего… после Шиганшины, после отряда, после Энни… после Рика… вот так? Не отомстила. Никому. Петра, Гюнтер, Оруо, Эрд… мама, папа… Ивейн… теперь Рик. А я… ничего. Ровным счётом ничего не сделала. Просто очередной кусок мяса в лапе у идиота». Обидно. Дико и по-детски. Не страшно. Боль уже отступила. Обидно из-за бессмысленности. Из-за того, что всё напрасно. И тут раздался лязг — резкий, металлический, совсем близко. Затем — рёв, полный боли и ярости. Железные объятия вокруг меня ослабли. Я падала, но не на землю. Кто-то схватил меня за ремни и резко дёрнул вверх. — РЕЙНА! РЕЙНА, ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ?! Голос. Молодой. Сорванный до хрипа. Знакомый. — НЕ ЗАКРЫВАЙТЕ ГЛАЗА! СМОТРИТЕ НА МЕНЯ! НЕ СМЕЙТЕ ЗАКРЫВАТЬ ГЛАЗА! Я попыталась сфокусироваться. Передо мной плыло лицо. Юное, перемазанное сажей, кровью и слезами, искажённое ужасом и дикой решимостью. Конни. Конни Спрингер. Он что-то кричал, таща меня прочь. Я мельком увидела за его спиной падающее тело титана с огромной раной на шее. Во рту был вкус крови, пыли и безнадёжности. Я попыталась улыбнуться. Получилось нечто больше похожее на предсмертную судорогу. «Молодец, парень. Вырос не по годам». Перед тем как тьма окончательно поглотила сознание, я увидел другое лицо. Оно было чётким и ярким, словно настоящее. Суровое. С холодными, как сталь на морозе, серыми глазами. Леви. Его губы не шевелились, но я слышала его голос. Не ушами. Всей своей изломанной сущностью. Не смей. Не смей умирать. Я приказываю. Сознание утекало, как песок сквозь пальцы. Боль сменилась леденящим холодом, поднимающимся от ног к голове. Последним усилием я пошевелила пересохшими, потрескавшимися губами. Шёпот был так тих, что, наверное, существовал только в моей голове. — Простите… капитан… И наступила тьма. Полная, абсолютная, без снов и воспоминаний. Не смерть. Но и не жизнь. Просто конец.