Глава 30.

~Леви~

Ночь была слишком тихой. Тишина давила на уши, гудела в висках назойливым, тревожным фоном. Я стоял у ворот, спиной к тёплому свету из окон штаба, и вглядывался во мрак, куда уходила дорога. Я сжал кулаки, потом разжал. Повторил. Движения были резкими, ненужными. Пальцы сами нашли медную пуговицу на моём пиджаке — гладкую, холодную. Я начал теребить её, водить подушечкой большого пальца туда-сюда, пока не осознал, что делаю. Рука резко упала вдоль тела. Глупо. Несвойственно. Но внутри всё было сжато в один тугой, тлеющий узел. Она уехала. С переломами, которые назвала «незначительными», с тенью от удара по голове. Но глаза её горели той самой старой, знакомой одержимостью. Месть. Она жгла её изнутри, как кислота. Одержимость заставила её сесть в седло, хотя разум говорил остаться. Упрямая. Безрассудная. Идиотка. Мысль, острая и холодная, проскочила в голове: «А если не вернётся?» Я тут же подавил её. Бесполезно. Контрпродуктивно. Но она возвращалась, назойливая, как комар. «После всего. После пяти лет пустоты. После того, как она снова появилась — израненная, но живая. После…» Вдали мелькнул огонёк, затем ещё один. Это не светлячки — факелы. Колонна. Я напрягся, отбросив все мысли. Взгляд стал острым, анализирующим. Считаю силуэты, оцениваю строй, скорость. Чем ближе они подходили, тем страшнее становилась картина. Это было не триумфальное возвращение, а спасение того, что осталось, после удара судьбы. Лошади шатались от усталости. Солдат было мало. Очень мало. Гораздо меньше, чем отправилось в поход. Плащи, зелёные и синие, висели на их сгорбленных спинах грязными, рваными тряпками. Первой меня заметила Марлен. Она ехала, съёжившись в седле, но её взгляд, даже в полутьме, был острым. Наши глаза встретились. Она не улыбнулась. Лишь медленно, почти незаметно, покачала головой. И прошептала, проезжая мимо так близко, что я почувствовал запах пота и гари: — Мужайся, Леви. Мужайся. Слово ударило в солнечное сплетение, прежде чем я успел его проанализировать. Потом я увидел Эрвина. Он сидел в седле с той же ледяной, негнущейся выправкой, будто его спина была вылита из стали. Но его правая рука… Там, где должна была быть рука, от локтя свисала тугая, бесформенная повязка. Тёмная. Мокрая от крови. Её было так много, что она просочилась сквозь ткань и застыла чёрными наплывами. Сердце сделало в груди резкий, неприятный толчок, будто сорвалось с места. Эрвин. Без руки. Но он жив. Его глаза, холодные и ясные, скользнули по мне, зафиксировали. Он жив. Это главное. Мой взгляд автоматически скользил вдоль колонны, ища другую фигуру. Ниже ростом, с длинными тёмными волосами. Её характерную посадку в седле, даже уставшую. Зелёный плащ. Её не было. Холод. Он начался где-то глубоко внутри, в самом нутре, и стал быстро расползаться по жилам, вытесняя кровь. Кончики пальцев похолодели. Я продолжал сканировать лица, но уже знал. Не увижу. Затем я увидел телегу. Обычную, грязную, предназначенную для перевозки снаряжения. На ней, среди разбросанных свёртков, лежало тело, укрытое плащом. Он был небрежно накинут, словно его бросили туда. Эрен, лежавший рядом, приподнялся. Его лицо в свете факелов было серым, восковым. — Капитан… — его голос был хриплым, едва слышным. Я не ответил. Уже шёл к телеге. Ноги двигались сами по себе, но казались чужими, ватными. Каждый шаг отзывался глухим стуком в голове. Шум вокруг — приглушённые разговоры, ржание лошадей, скрип колёс — превратился в навязчивый фон. Я подошёл, заглянул внутрь. Даже в скупом, дрожащем свете факелов это было очевидно. Она лежала на спине, голову запрокинув на какую-то шинель. Лицо. Оно было белым. Не бледным. Белым, как мел, как страница в книге. Губы — синеватые, полуоткрытые. Веки сомкнуты, ресницы лежали неподвижными полумесяцами на этих страшных, впалых щеках. Ни движения. Ни малейшего признака дыхания. Она выглядела… Она выглядела как… мертвец. Ноги буквально подкосились. Мышцы на мгновение отказали, и я едва не рухнул на колени, успев схватиться за борт телеги. Дерево было шершавым, холодным. В ушах зазвенело. Этот лед внутри теперь заполнил всё, выжег всё остальное. Оставил только эту картину: белое лицо, синие губы, тишина. И тогда чей-то голос, молодой, сорванный, прорезал этот вакуум. — Капитан! Она жива! Я резко повернул голову. Конни Спрингер. Весь в ссадинах, в крови, один глаз заплыл, но он смотрел на меня прямо, с какой-то дикой, отчаянной убеждённостью. — Дышит. Я проверял. Еле-еле, но дышит. Мы всё время проверяли… Я снова посмотрел на неё. И теперь, уже зная, что искать, увидел. Едва уловимое. Почти незаметное. Дрожание ткани на её груди. Мелкое, прерывистое. Слабейшая струйка пара вырвалась из её полуоткрытых губ в холодный ночной воздух и тут же растаяла. «Жива...» Словно щелчок. Внутри что-то переключилось. Ледяная пустота никуда не делась, но её оттеснила волна абсолютно ясных, конкретных действий. Не надо было думать. Надо было делать. Я перегнулся через борт, осторожно, но без лишней нерешительности, просунул руки под её спину и колени. Она была ужасно легкой. Хрупкой. Как пустая скорлупа. Я поднял её, прижал к себе, стараясь не сдавливать сломанные рёбра, о которых доложил позже Конни. Её голова бессильно упала мне на плечо. Холодный лоб упёрся в шею. Я повернулся и пошёл прочь от телеги, от колонны, от всего. Шаг был быстрым, целенаправленным. В сторону лазарета. Моё лицо, я знал, было каменной маской. Внутри же бушевало. Облегчение, острое до боли, смешалось с новой, более чёрной тревогой. «Жива. Но в каком состоянии? Выживет ли?» Двери лазарета распахнулись. Я вошёл внутрь, и всё вокруг — белые стены, запах антисептика, суета санитаров — стало просто фоном, препятствием на пути к цели. Я уложил её на свободные носилки и только тогда отпустил. Руки на мгновение повисли в воздухе, пустые. Потом началось: вопросы медиков, короткие, отрывистые ответы Марлен и Конни, которые прибежали следом. «Множественные переломы рёбер, подозрение на ушиб лёгкого, кровопотеря, шок». Слова долетали до меня, регистрировались, но не вызывали реакции. Я кивал. Я стоял в стороне, не мешая. Когда её унесли за дверь операционной, я остался. Нашёл самый прочный стул у стены в коридоре и сел. Спина прямая, руки на коленях. Я не двигался. Стал частью обстановки — тенью, стражем. Часы пробили где-то вдалеке. Ночь тянулась, бесконечная и тягучая. Из-за дверей доносились приглушённые голоса, лязг инструментов. Я не позволял себе думать. Мысли были роем ос, опасным и бесполезным. Я концентрировался на дыхании. На звуках. На том, чтобы сидеть смирно. Иногда дверь открывалась, выходил усталый медик, бросал на меня короткий взгляд и что-то бормотал: «Стабильно», «Борется», «Ещё время нужно». Я кивал. Каждый раз. Я ждал. Это было всё, что я мог сделать. Мой пост. Моя обязанность. Стоять на этом посту, пока она там, за дверью, сражается в своей самой важной битве. Без моего участия. Без моих клинков. Просто ждать. И в этой тишине, под холодным светом лампы в коридоре, ледяной ком внутри начал понемногу таять, оставляя после себя лишь одну простую, оголённую истину, которую я так долго и тщательно хоронил под слоями долга, гнева и молчания: она не может уйти. Не сейчас. Не после того, как только что вернулась. Я этого не допущу.

***

~Рейна~

Сначала была только белизна. Бесконечная, ровная, давящая. Снег под ногами не скрипел, а поглощал каждый шаг беззвучно, как поглощает звук пустота. Небо сливалось с землёй в молочной, безликой мути. Ни холода, ни тепла. Ни ветра. Только тишина, настолько полная, что в ушах звенело от неё. Я шла, не зная куда, не чувствуя ног. Мысли были вязкими, тягучими. «Это и есть… небытие?» Слово повисло в сознании, лишённое смысла. Просто констатация. Ни страха, ни печали. Пустота внутри соответствовала пустоте снаружи. Всё кончено. Борьба, боль, ярость — всё осталось где-то там, за гранью этой белизны. Даже усталость исчезла. Только… отсутствие. Потом я увидела что-то красное. Сначала одно пятнышко. Алое, яркое, как мазок краски на чистом холсте. Я остановилась, тупо глядя на него. Потом ещё одно. Чуть дальше. И ещё. Они становились чаще, крупнее, сливаясь в прерывистый пунктир, потом в неровную дорожку. Я пошла по ней, не думая. Ноги сами несли меня вперед, к источнику этого цвета. Запах ударил в нос, когда следы превратились в сплошную хлюпающую лужу, растекшуюся по снегу. Медь. Соль. Что-то сладковато-тошнотворное. Запах крови. Знакомый. Слишком знакомый. Он не вызывал отвращения. Он вызывал… память. В глубине пустоты что-то дрогнуло. И тогда я увидела их. Вдалеке, на фоне всё той же белизны, стояли силуэты. Неясные, расплывчатые, как тени. Я замерла. Потом, не понимая почему, побежала. Ноги проваливались в кровавый снег, брызги летели в стороны, пачкая подол. Чем ближе я подбегала, тем чётче становились черты. Папа. Его любимый кафтан был разорван пополам, из разреза темнело что-то ужасное. Лицо бледное, почти прозрачное, но глаза… глаза смотрели на меня. Узнавали. Мама. Она стояла чуть сзади, обнимая за плечи Карлоса и Виту. Мои младшие брат и сестра. На голове Карлоса зияла рана. Вита смотрела куда-то мимо меня, её шея была вывернута под невозможным углом. Лица у всех были одинаково спокойны. И одинаково пусты. Ивейн. Она стояла впереди всех, её короткие светлые волосы, всегда такие ухоженные, были спутаны и слиплись от крови на плече. Рик. Мой Рыжик. Он улыбался своей широкой, немного смущённой улыбкой, но ниже рта… ниже рта его лицо было размыто, искажено. Рита с дырой в груди. Эрд, Петра, Оруо, Гюнтер… И ещё. Ещё много лиц в зелёных плащах. Те, кого я знала по именам, и те, чьи имена забыла. Все они были бледными, как восковые манекены, и все были испачканы в чём-то тёмном, липком, что медленно капало на снег. Они молча смотрели на меня. Их бледные руки с синюшными ногтями тянулись ко мне. Не для объятий. Чтобы взять. Пальцы были слегка согнуты, словно уже готовились сомкнуться. Ужас. Он пришёл не сразу. Сначала было оцепенение. Полное, леденящее непонимание. — Мама? Папа? — мой голос прозвучал хрипло, чужим эхом в этой тишине. Они не ответили. Только их руки тянулись ближе. Их рты начали шевелиться, но звуков не было. Потом шёпот. Он родился не из одного источника, а сразу из всех, нарастая, как гул подземных вод. — Рей…на… — Сестрёнка… — Иди к нам… — Скучно без тебя… — Больно… Так больно… — Здесь тихо… Здесь покой… Шёпот заползал в уши, обволакивал сознание липкой паутиной. Я отступила на шаг. И тут Ивейн отделилась от толпы. Она подошла ко мне вплотную. Её глаза, когда-то такие тёплые и добрые, теперь были пусты, как колодцы. Она схватила меня за запястье. Её пальцы были ледяными и влажными. — Пора, Рейна, — прошипела она, и её голос был полон не тоски, а какой-то ядовитой, нетерпеливой злобы. — Довольно бегать. Довольно сражаться. Твоя борьба окончена. Посмотри на нас. Мы твоя семья. Твои друзья. Твои солдаты. Твой долг — быть с нами. Иди с нами. Навсегда. Её хватка была железной. Холод от её пальцев пронзил кожу, мышцы, добрался до кости. В нём была окончательность. Конец. И тогда ужас накрыл с головой. Дикий, животный, первобытный ужас. Это не была смерть. Это было что-то хуже. Это была вечность в этой белизне, среди этих бледных, кровоточащих кукол, которые когда-то были любимыми людьми. Это было забвение, окрашенное в цвет предательства — предательства самой жизни. — НЕТ! Я вырвалась. Её ногти, будто когти, прочертили на моей кровавые полосы, но я не чувствовала боли. Я развернулась и побежала. Бежала, не разбирая дороги, захлёбываясь этим ледяным, кровавым воздухом. Но куда бы я ни бежала, они были там. Из белого марева возникали знакомые лица. Папа появлялся прямо передо мной, его руки пытались обнять. Мама и дети стояли на пути, преграждая дорогу. Петра махала мне, улыбаясь своей милой улыбкой, а из-под её плаща сочилась алая струйка. Рита, Эрд, Гюнтер — они возникали то тут, то там, их шёпот сливался в один навязчивый, душераздирающий хор: «Останься! Останься с нами! Мы скучаем! Ты одна из нас! Твоё место здесь!» Паника сдавила горло. Я бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Слёзы, горячие и солёные, текли по лицу, но тут же замерзали. Я задыхалась. Я больше не могла. Они окружали меня, кольцо бледных лиц и протянутых рук сжималось. И тогда я увидела свет. Впереди, сквозь метель призрачных фигур, мерцала золотистая точка. Тёплая. Живая. И силуэт. Одинокий, но твёрдый. Я собрала последние силы и рванула к нему, пробиваясь сквозь цепкие, холодные руки, которые хватали за плащ, за волосы. И он обернулся. Эрек. Мой старший брат. Он был таким, каким я помнила его с детства: высокий, крепкий, с мягкими голубыми глазами и тёплой, чуть усталой улыбкой в их уголках. На нём была его старая, потрёпанная куртка разведчика, но она была чистой. На ней не было крови. Я подбежала к нему и замерла, дрожа всем телом, не в силах вымолвить слово. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было пустоты призраков. Там была печаль. Глубокая, бездонная печаль. Но и твёрдость. — Рейна, — его голос прозвучал ясно, перекрывая шёпот. — Тебе нельзя здесь оставаться. Выбирайся. Проснись. Возвращайся. — Эрек… — Я захлёбывалась. — Я… они… — Они мертвы, сестрёнка. А ты — нет. Твоё время ещё не пришло. — Иди со мной! — вырвалось у меня, и я схватила его за руку. Его пальцы были тёплыми. Настоящими. — Пожалуйста! Я не могу одна… Я боюсь! Он грустно покачал головой, и в этом движении была вся невозможность нашего мира. — Я не могу. Мой путь закончен. Ты должна идти своей дорогой. Одна. Живи. Борись. Помни нас, но не оставайся с нами. А сзади уже настигал шёпот. Толпа призраков, ведомая Ивейн, подошла вплотную. Их руки, холодные и липкие, тянулись ко мне, обвивали, цеплялись за одежду. Их голоса теперь звучали не злобно, а жалобно, плача, умоляя: — Не уходи! — Не бросай нас! — Мы так одиноки… — Возьми нас с собой! — Рейна, пожалуйста! Их пальцы впивались в мои плечи, в волосы. Я чувствовала их ледяное дыхание на шее. Я метнула взгляд на Эрека — последнюю надежду. — Я не могу их оставить! Я не могу тебя оставить! — Ты должна, — его голос прозвучал строго, почти по-отцовски. — Это не милосердие — остаться. Это бегство. Твой долг — там. Выбирайся. Сейчас! Он вырвал свою руку из моей хватки и оттолкнул меня, но не в сторону призраков, а в сторону золотого света, который вдруг стал ярче. Я отлетела, спотыкаясь. — ЭРЕК! Я умоляла, протягивая к нему руки, но его фигура начала растворяться в свете, а вместе с ней начали бледнеть, таять и расплываться призрачные лица, руки, цеплявшиеся за меня. Их плач стал тише, превратился в отдалённое эхо, а потом и вовсе стих. Последнее, что я видела, — это печальная, но ободряющая улыбка брата, прежде чем его образ смешался с ослепительным сиянием. А вокруг осталась только белизна, но теперь уже не давящая, а просто… пустая. И где-то вдали сквозь неё пробивался смутный звук — мерный, настойчивый стук. Похожий на биение сердца.

***

Белизна. Сначала я подумала, что всё ещё там. В том сне. В том ледяном, бесконечном поле. Но эта белизна была другой. Она не слепила, не давила. Она была приглушённой, матовой. Потолок. Штукатурка с мелкими трещинками. Я уставилась в одну точку, пытаясь понять. Потом пришло осознание: я дышу. Глубоко, с усилием. Каждый вдох отдавался тупой, разлитой болью в груди, будто кто-то туго перетянул её ржавой проволокой. Но это была физическая боль. Реальная. Живая. Сердце. Оно колотилось где-то в горле, бешено, неритмично, выбивая сумасшедшую дробь. Тук-тук-тук-тук-тук. Звук был громким, словно внутри черепа. Я медленно, с трудом перевела взгляд. Стены. Белые. Окно. За ним — ночь, тёмная, без звёзд. Стул. И на нём… Леви. Он сидел, склонившись вперёд. Его голова лежала на сложенных на коленях руках, лицо было скрыто в тени. Даже во сне его плечи были напряжены, спина прямой, будто он всё ещё нёс караул. На нём была та же рубашка, что и… когда? Память путалась. Он выглядел измождённым. Настоящая усталость, не та, что после боя, а долгая, копившаяся годами, проступала в каждой линии его фигуры. Слёзы подступили к глазам сразу, горячие, предательские. Комок в горле стал размером с кулак. Это не были слёзы боли или страха. Это было невыразимое облегчение, смешанное с такой хрупкой, такой незащищённой нежностью, что она пугала. Он здесь. Настоящий. Не призрак. Не сон. Я с трудом подняла руку. Она казалась чужой, тяжеленной, будто налитой свинцом. Пальцы дрожали. Я потянулась через узкую полоску пространства, отделявшую кровать от стула, и коснулась его плеча. Легко, едва-едва. Он вздрогнул. Не так, как спящий человек. Он проснулся мгновенно, всем телом, как пружина. Голова резко поднялась. Его глаза, серые и острые даже сквозь пелену сна, встретились с моими. И на его лице… на его всегда каменном, непроницаемом лице… что-то дрогнуло. Треснула маска. Всего на долю секунды. В уголках глаз, в резком выдохе, в едва заметном расслаблении мышц челюсти. Это было облегчение. Голое, чистое, беззащитное облегчение. — Сколько? — мой голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом, который разодрал горло. Он не отвечал сразу. Смотрел, будто проверяя, не мираж ли я. — Три дня, — наконец сказал он. Его голос был низким, глуховатым от недосыпа. — Три дня ты была без сознания. Три дня. Цифра не укладывалась в голове. Три дня пустоты, снега и крови. Я поморгала, пытаясь собрать мысли. — Эрен… — выдохнула я. Это был первый логичный вопрос. Цель. Смысл той бойни. Он кивнул, коротко и чётко. — Вернули. Жив. Цел. Всё в порядке. И тогда, как будто это разрешение позволило другим воспоминаниям прорваться сквозь плотину, на меня обрушилось другое. Не белизна снега. Алое пятно на синем плаще. Вспышка пасти. Звук. Тот звук. Рик. Волна паники накрыла с головой. Она была физической, как удар в живот. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Я дёрнулась, пытаясь сесть, увидеть, убедиться, что это сон, кошмар, ошибка! Но сильная, твёрдая рука легла мне на грудь, мягко, но неотвратимо прижимая к матрасу. — Лежи. — Где он? — мой голос сорвался на визг. — Рик… Где он, Леви? Он не отвёл взгляда. Его глаза держали меня, не давая провалиться в пучину истерики. — Дали знать в Столицу. Его жена попросила похоронить его рядом с Ивейн Заковски. На территории старого штаба Разведкорпуса. Слова были сухими, фактологичными. Но в них была страшная окончательность. Это не было сном. Это было. Его нет. Его проглотила та тварь, а я… Я смотрела. Я не успела. Виноватая, гложущая, всепоглощающая тоска впилась когтями в самое нутро. Я зажмурилась, впиваясь пальцами в собственные волосы, будто физической болью в коже головы могла заглушить другую. Шёпот вырывался сам, надорванный, бессвязный: — Опять… опять не уберегла… всех… всех теряю… Петра, родные… Ивейн… теперь он… я никого не могу… никого… Рыдания подступили, сухие, беззвучные, сотрясающие тело так, что боль в рёбрах превратилась в огненную вспышку. И тогда он сделал нечто немыслимое. Он приподнялся с кресла, сел на край моей кровати. Не сказав ни слова, он обхватил меня за плечи и притянул к себе. Не как любовник. Как… как укрытие. Как единственную твердыню в рушащемся мире. Он прижал мою голову к своему плечу, и его рука легла мне на затылок, нежно, но крепко. И он начал тихо, почти механически, покачивать нас обоих. Из стороны в сторону. Как качают испуганного, обезумевшего от горя ребёнка. — Тихо, — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий, усталый, но удивительно твёрдый. — Всё кончено. Ты здесь. Ты жива. Я уткнулась лицом в его шею, в грубую ткань его рубашки, впитавшую запах дыма, кожи и чего-то неуловимо его. И позволила этим тихим, беззвучным рыданиям выйти наружу. Он не говорил больше ничего. Он просто держал. И в этой молчаливой, непоколебимой поддержке было больше утешения, чем в любых словах. Это был мост обратно в реальность. Якорь. Когда спазмы наконец стихли и я осталась просто лежать, прижавшись к нему, обессиленная, он осторожно положил меня обратно на подушку. — Спи ещё. Тебе нужно восстанавливать силы. Страх, острый и мгновенный, кольнул меня. — Не могу, — прошептала я, хватая его за рукав. Картины кошмара — бледные лица, цепкие руки, голос Ивейн — всплыли перед глазами. — Там… там снова будут они. Не уходи. Побудь. Немного. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее. — Хорошо. Он сделал движение, чтобы вернуться на стул, но мои пальцы сами по себе вцепились в его одежду с силой, которой у меня, казалось, не должно было быть. — Здесь, — выдохнула я, уже почти не стыдясь этой детской слабости. Мне было нужно чувствовать его рядом. Не как тень у стены. А как щит. Он замер, потом медленно, как бы нехотя, устроился на краю кровати, прислонившись спиной к стене. Я легла, осторожно положив голову ему на колени. Поза была неловкой, уязвимой. Но в ней была невероятная, простая правота. Его тепло, его твердость, его живое присутствие разгоняли остатки ледяного ужаса. — Расскажи что-нибудь… хорошее, — попросила я, закрывая глаза. Мне нужно было заполнить тишину, чтобы в неё не прокрались шёпоты. Он помолчал. Потом его рука легла мне на голову. Его пальцы — обычно такие точные и быстрые с клинками, такие резкие в жестах — коснулись моих волос нерешительно, а потом начали медленно, почти неумело перебирать прядь за прядью. Это было неожиданно. Невыразимо нежно. — В Подземном городе… — начал он, и его голос приобрёл редкую, монотонную, убаюкивающую плавность. — …была одна контрабандистка. Торговала якобы «эликсиром силы». Полная ерунда, разбавленный спирт с сажей. Но находились желающие. Как-то раз Фарлан, ещё пацаном, на последние деньги купил бутыль… — Он рассказывал. Глупую, бытовую историю о том, как Фарлан попытался провернуть аферу с этим эликсиром, как всё пошло наперекосяк, как в итоге вся их банда оказалась в общем чане с помоями, а контрабандистка сбежала с их же выручкой. В его рассказе не было ни титанов, ни смертей. Только люди, их глупости, их жадность и какое-то дикое, жизнелюбивое упрямство. Я слушала его ровный голос, чувствовала движение его пальцев в моих волосах, его тёплое, устойчивое колено под щекой. Запах его кожи, смешанный с запахом простого мыла. Боль в груди отступала, превращаясь в тупой, далёкий фон. Паника таяла, как иней на стекле под утренним солнцем. Я не заметила, как дыхание стало ровнее, глубже. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Тёплая, тёмная, бархатистая волна накрыла меня с головой. На этот раз в ней не было белизны, не было следов крови и протянутых рук. Была только тишина, безопасность и далёкий, убаюкивающий гул знакомого голоса. Я уснула. Без кошмаров.

***

Сознание возвращалось не резко, а медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Я плыла в тёплой, тёмной и странно безмятежной пустоте, где не было ни боли, ни страха. Только покой. И тогда сквозь эту завесу спокойствия прорвался голос. Громкий, визгливый, полный неконтролируемого возбуждения. Ханджи. Я ещё не открыла глаза, но уже почувствовала — лёгкое движение рядом. Леви. Его рука, которая всё это время, кажется, лежала на моих волосах или просто была где-то рядом, ощутимо присутствуя, убралась. Я услышала его голос — низкий, сдавленный, с той особой резкостью, которая появлялась, когда он пытался сдержать раздражение. — Тише, Зоэ. Она спит. В этих словах не было злости. Была усталая просьба. Забота. От этого незнакомого, такого нежного оттенка в его обычно ледяном голосе у меня внутри ёкнуло что-то тёплое и щемящее. Но Ханджи, конечно, была неумолима. Её голос нарастал, как паровая машина, набирающая обороты. Я медленно, с усилием, приподняла тяжёлые веки. Свет. Не слепящий, а мягкий, золотистый, заливающий белую стену напротив. Полоска солнечного света лежала на половице. День. Ясный, солнечный день. После бесконечной ночи кошмаров, крови и белизны этот простой, обыденный факт казался немыслимым чудом, подарком. Я повернула голову, преодолевая одеревенение мышц и тупой отголосок боли в рёбрах. И увидела их. Леви стоял между моей кроватью и дверью, слегка развернувшись к Ханджи, как бы пытаясь своим телом заслонить меня от её бурлящей энергии. На его лице была привычная каменная маска, но в напряжённом жевательном мускуле на щеке, в чуть более узкой, чем обычно, щели глаз читалось сдержанное раздражение. Ханджи же, вся сияющая, переминалась с ноги на ногу, её руки летали в воздухе, а глаза за стёклами очков горели тем самым знакомым, безумным огнём исследователя, нашедшего уникальный образец. — А! Незабудка очнулась! — воскликнула она, поймав мой взгляд. Её лицо расплылось в широкой, неподдельно радостной улыбке. — Ну наконец-то! Мы-то уж думали, ты решила отдохнуть всерьёз и надолго, оставив нас одних разгребать всю эту круговерть! «Незабудка» — от этого слова пахнуло костром, потом первых тренировок с Леви и той беспечности, которой уже не существовало. На душе стало и горько, и… тепло. Я попыталась улыбнуться в ответ. Получилась кривая, болезненная гримаса, больше похожая на оскал. — Рапортую, — выдавила я. Голос мой прозвучал хрипло, чужим, разодрав горло. — Ещё жива. К всеобщему, наверное, разочарованию. Ханджи махнула рукой, будто отмахиваясь от чепухи, и с торжественным видом вытащила из глубокого кармана своего заляпанного халата потрёпанный, мятый листок. — А вот и нет! — провозгласила она, и в её голосе зазвучали официальные нотки, странно сочетающиеся с её растрёпанным видом. — По личному приказу командующего Эрвина Смита, за проявленную доблесть, самоотверженность в бою и спасение жизни вышеупомянутого командующего, Рейна Вагнер производится в лейтенанты Разведкорпуса! Поздравляю, лейтенант! Документ, правда, пока черновик, печать кривая, но суть ты уловила! Лейтенант. Слово повисло в воздухе. Я смотрела на этот нелепый листок, потом перевела взгляд на Леви. Он стоял молча, не выражая никаких эмоций, но в мимолётной, почти неуловимой встрече наших взглядов я прочитала что-то… Молчаливое одобрение. Сухое кивание головой факту. Не звание было важно в этот миг. Важно было другое, что она сказала. «Спасение жизни командующего». В памяти всплыл образ: Эрвин, бледный как смерть, с окровавленной культёй вместо руки, но всё так же прямой в седле, с теми же стальными всевидящими глазами. И рядом — другая картина. Моя ярость. Бронированный. Жажда мести, пожиравшая всё. И мой выбор в тот миг — не рвануться к Райнеру, а развернуть коня к тому, кого уже заживо пожирала тварь. К Эрвину. Это не было подвигом. Это был холодный, почти машинальный расчёт солдата, взвешивающего ценность единиц на поле боя. Но сейчас, глядя на результат этого расчёта… внутри что-то тяжёлое и колючее наконец сдвинулось с места, позволив сделать глубокий вдох. Острый, грызущий угол вины за всех, кого не смогла уберечь, чуть-чуть сгладился. — Он… Эрвин… — начала я, но голос снова подвёл. — Без одной руки, но с удвоенной решимостью и, я подозреваю, утроенным запасом стратегического безумия, — перебила Ханджи, и её улыбка на мгновение стала мягче, почти человеческой. — И это благодаря тебе. Представить страшно, во что бы мы вляпались, потеряв его мозг в такой час. Так что да, молодец. Хоть кого-то спасти удалось. «Хоть кого-то». Эти слова, сказанные так просто, без пафоса, без попыток утешить, упали прямо в самую глубь души, в то самое тёмное место, где копилась вина. Да. Именно. Не «всех». Не «никого». «Хоть кого-то». И этим «кого-то» оказался человек, от чьего ума и воли, возможно, зависела судьба всего корпуса, а значит, и всех, кто остался за Стенами. Глубокое, тихое, усталое облегчение разлилось по измождённому телу, смывая последние остатки ледяного онемения, оставшегося от кошмара. И тогда Ханджи наклонилась ко мне поближе, понизив голос до конспиративного шёпота, но её глаза при этом горели ещё ярче, аж до безумия. — И это ещё не всё, дорогая моя. Наша скромная, тихонькая мышка Хистория Райсс… у нас появились весьма и весьма серьёзные основания полагать, что она — единственная законная наследница престола. Я уставилась на неё, не понимая. Мозг, всё ещё вялый от лекарств, боли и остатков сна, отказывался складывать эти слова в какую-либо осмысленную картину. — Прости… кто? Ханджи расплылась в широкой, торжествующей улыбке, полной какого-то почти что детского восторга от собственной осведомлённости. — Да про ту самую, что вечно хвостиком ходила за своей Имир! Криста Ленц! Понимаешь масштаб? У нас теперь в руках два величайших «сокровища»: сила Титана в Эрене и сама истинная наследница престола! Её нужно защищать так же тщательно, как и Йегера! «Криста. Королева. Хистория Райсс». Сначала в голове образовалась полная, абсолютная пустота. Белый шум. Потом — резкий, почти физически ощутимый щелчок. Как будто последний, самый невероятный пазл в чудовищно искажённой, сюрреалистичной картине моего мира с оглушительным грохотом встал на своё, абсолютно безумное место. И картина эта оказалась настолько абсурдной, настолько нелепой и в то же время чудовищно ироничной, что… что это уже не могло вызывать ничего, кроме истерического, срывающегося смеха. Он начался тихо. С хриплого, короткого выдоха, больше похожего на стон. Потом ещё один. Потом они сорвались с губ — дикие, надрывные, неконтролируемые звуки, больше похожие на рыдания, чем на смех. Я хохотала, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз они были от чистейшего, безудержного абсурда всего сущего. Я смеялась так, что свело скулы и заныла повреждённая грудь, но остановиться не могла. Казалось, если я перестану, то сойду с ума по-настоящему. Леви и Ханджи замерли. На лице Леви мелькнула мгновенная, острая тревога — он сделал резкий шаг вперёд, ко мне. Ханджи выглядела совершенно озадаченной и даже слегка испуганной, её брови взлетели почти до линии волос. Я откинулась на подушку, пытаясь унять этот приступ, давясь смехом и слезами, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Простите, — выдохнула я наконец, всё ещё всхлипывая. — Просто… Наш 104-й кадетский корпус… Он, чёрт возьми, не перестаёт меня удивлять. Даю слово. В следующий раз, когда буду набирать кадетов, буду сразу устраивать проверку: кто тут титан, кто засланный предатель, а у кого, случайно, в жилах королевская кровь не течёт. Для экономии времени. — Я снова фыркнула, коротко и горько. — Титан и истинная королева Стен. И оба — мои бывшие кадеты. Интересно, что дальше? Саша окажется богиней урожая, затерявшейся среди людей? А Жан — потерянным принцем подземного народа?

***

Неделя в лазарете пролетела как один долгий, болезненный сон. Каждый день начинался и заканчивался одинаково: тупая, ноющая боль в рёбрах, превращающаяся в острую при каждом неловком движении; приторный, въедливый запах антисептика, от которого слегка подташнивало; белые стены и тиканье часов где-то в коридоре. Леви появлялся каждый вечер, садился на тот же стул и либо молчал, либо, если я была в силах, отвечал на мои редкие вопросы коротко и по делу. Его присутствие было твёрдым, незыблемым, как каменная стена, о которую можно было опереться спиной. И вот наступило утро, когда старший медик, хлопнув меня по здоровому плечу, бодро объявил: «Выписываем, лейтенант. Кости срастаются. Только без фанатизма, да?» Сборы заняли пять минут. Всё моё имущество уместилось в потрёпанный вещмешок: поношенная, но чистая униформа, запасные портянки, кое-какие личные мелочи. Я вышла на крыльцо, и яркий, почти ослепительный солнечный свет ударил в глаза, заставив щуриться. Воздух пах не лекарствами, а пылью дороги, нагретой хвоей и чем-то далёким, цветущим. Я сделала глубокий вдох, и даже лёгкий дискомфорт в груди от этого движения казался теперь не болью, а напоминанием — я жива, я дышу, я на воле. Он уже ждал. Леви. Рядом стояла лёгкая двухместная повозка, запряжённая спокойной гнедой лошадью. Он молча взял мой вещмешок, забросил его в кузов и кивнул на сиденье. Никаких лишних слов. Никаких «как себя чувствуешь». Просто действие. И в этой привычной, деловой сдержанности было больше заботы, чем в любых утешениях. Мы ехали молча. Я смотрела на проплывающие мимо пейзажи, на бескрайние зелёные поля, на синеву неба с редкими барашками облаков. Мир за стенами больницы оказался на удивление мирным и ярким. Потом дорога свернула в лес, и вскоре мы подъехали к нашему новому месту. Это был небольшой, но крепкий бревенчатый домик на самой опушке. Не казарма, не укреплённый пост, а именно дом. С резными наличниками на окнах, с аккуратным крыльцом и трубой, из которой вился тонкий столбик дыма. Рядом шумела неширокая, но быстрая речка, её журчание наполняло воздух умиротворяющим, почти гипнотическим звуком. Место было уединённым, скрытым от посторонних глаз, но не мрачным. Напротив, в солнечных бликах на воде и в изумрудной зелени листвы была какая-то тихая, почти домашняя прелесть. Леви остановил повозку и, обойдя её, подал мне руку, чтобы помочь сойти. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. — Новый временный штаб, — сказал он, оглядывая дом своим привычным оценивающим взглядом. — Для охраны Йегера и… Хистории. Пока никому не известно, что мы в курсе её происхождения. Здесь безопаснее. Я кивнула, понимая. Эрен и Хистория — два самых ценных и самых уязвимых «актива» всего человечества. Их нужно было прятать не только от титанов, но и от чужих глаз, от интриг Военной полиции, от всего, что могло угрожать внутри Стен. Потом он неожиданно повёл меня не к дому, а к небольшой, но аккуратной конюшне, притулившейся сбоку. В деннике, перебирая копытом по свежей золотистой соломе, стоял конь. Белый. Не просто белый, а ослепительно белый, как первый снег, с гривой и хвостом, струившимися, будто шёлк или струи молока. Он был статным, высоким в холке, с умными тёмными, как спелая вишня, глазами, в которых читалось спокойное достоинство и любопытство. — Взамен твоего, — произнёс Леви тихо. Он стоял рядом, руки в карманах, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Серебристого не нашёл. Но белый… Он тоже напоминает Луну, да? Моё сердце неожиданно и сильно сжалось, будто его сдавили в кулаке. Луна. Моя первая настоящая лошадь. Серая, почти серебристая кобыла с ласковым нравом и бесконечным терпением. Она погибла во время падения Марии. С тех пор у меня не было своей лошади. Слишком больно было привязываться снова. Я медленно подошла к деннику. Жеребец насторожил уши, внимательно изучая меня своими тёмными глазами. Я протянула руку, дала ему обнюхать ладонь. Его дыхание было тёплым и влажным. Потом я осторожно коснулась его шеи, провела ладонью по гладкой, шелковистой шерсти. Он не отстранился. Наоборот, кажется, даже слегка наклонил голову, подставляясь под ласку. — Спасибо, — прошептала я, и голос мой дрогнул, предательски сорвавшись. Это был не просто подарок. Это было… напоминание. Помнить о Луне после стольких лет, через всю эту боль и разлуку, мог только он. Это была попытка вернуть что-то утраченное, залатать одну из многих дыр в прошлом. — Сириус. Я назову его Сириус. Ясная, яркая, путеводная звезда. Название пришло само, сразу и безошибочно. Леви молча кивнул — коротко, одобрительно. Мне показалось, в самых уголках его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой. — Иди в дом, — сказал он, уже поворачиваясь. — Познакомишься с новым элитным отрядом. Новый элитный отряд. Фраза прозвучала странно и горько, ведь старый… Я резко отогнала тяжёлую мысль. Не сейчас. — Кто вошёл? — спросила я, идя за ним по узкой тропинке к крыльцу. Он перечислил, не оборачиваясь, чётко и быстро, как отдавая рапорт: — Микаса Аккерман. Эрен Йегер. Армин Арлерт. Конни Спрингер. Саша Блаус. Жан Кирштейн. И Хистория Райсс. Ты будешь моей правой рукой. Формально и фактически. Гордость. Она вспыхнула во мне внезапно, острая и чистая, потеснив на мгновение даже грусть и усталость. Мои дети. Те самые несносные, талантливые, упрямые кадеты, которых я когда-то муштровала на плацу до седьмого пота. Те, кто прошёл через ад Троста, через шок предательства, через ужас последней бойни, и всё ещё стоял на ногах. Те, в ком, несмотря ни на что, горел огонь, чтобы бороться дальше. Они стали элитой. Не по званию, а по сути. По силе духа, которую они доказали. Сердце сжалось уже по-другому — от признания их силы, их мужества, их невероятной, хрупкой и в то же время несгибаемой стойкости. Мы вошли в дом. В просторной главной комнате, служившей, видимо, и столовой, и местом собраний, было шумно. В воздухе витал соблазнительный запах свежеиспечённого хлеба и тушёного с травами мяса. И они все были здесь. Увидев нас, шум стих. На мгновение воцарилась напряжённая тишина. Потом их лица — знакомые, повзрослевшие за эти страшные недели, но всё ещё такие юные — озарились. Не просто улыбками. Облегчением. Неподдельной, искренней радостью, от которой у меня снова предательски запершило в горле. Они сгрудились у входа, не решаясь подойти ближе, но их глаза говорили всё. — Рейна! Вы в порядке! — Мы так волновались! — Выглядите куда лучше, чем в последний раз! Их голоса, сначала робкие, потом всё более уверенные, сливались в радостный, сбивчивый гул. Я обвела взглядом каждого: Микасу, стоявшую чуть в стороне, как всегда, но с непривычно тёплым светом в обычно холодных, как озёрная гладь, глазах; Эрена, всё ещё бледного, исхудавшего, но с новым, стальным огнём решимости во взгляде; Армина, наблюдательного и умного, в чьих глазах я читала не только радость, но и груз новых знаний, новых страшных догадок; Сашу, уже явно принюхивающуюся к исходящим с кухни ароматам; Жана, старающегося сохранить своё обычное немного надменное выражение, но не скрывающего облегчения в расслабленных плечах; Хисторию… Кристу, которая смотрела на меня не по-детски, с какой-то новой, грустной мудростью и принятием в лице. И Конни. Конни Спрингер, чьё лицо всё ещё носило следы недавней битвы — синяк под глазом, затягивающаяся царапина на щеке. Но его глаза смотрели прямо и ясно, без тени того растерянного ужаса, что был в них на поле. Парень, который не бросил меня тогда, в том кромешном аду, под градом летящих титаньих тел. Который вытащил, кричал, чтобы я не смыкала глаза, тащил на себе. Который своим простым, яростным «не смей» стал той нитью, что вытянула меня обратно. Я не сдержалась. Подошла к нему и, забыв обо всём — о званиях, о субординации, о своей обычно сдержанной, почти суровой манере с подчинёнными, — обняла его. Крепко, по-матерински, чувствуя под ладонями кости его худых, но сильных плеч, ещё пахнущих дымом и лесом. — Спасибо, Конни, — прошептала я ему прямо в ухо, чтобы слышал только он. — За всё. За то, что не оставил. За то, что вытащил. Он замер, весь напрягшись от неожиданности, его руки повисли в воздухе. Потом медленно, неуверенно, он обнял меня в ответ, похлопал по спине, смущённо и неловко. Его уши покраснели до кончиков. — Да это… ничего, лейтенант, я хотел сказать… — он пробормотал, окончательно теряясь. — Я же… я просто… И тут, нарушив эту трогательную и неловкую минуту, раздался голос Саши, полный самого настоящего, животного страдания: — А теперь, когда вы тут все наобнимались, можно, наконец, сесть есть? А то я тут картошечку с лесными грибами и курочку томлёную приготовила, душистой мяты добавила, а оно ведь остынет, и заветрится, и вообще пропадёт всё! Все сначала замерли, поражённые. Потом раздался смех. Сначала сдержанный, фыркающий, потом всё более громкий, свободный, исходящий прямо из живота. Смеялись все — даже Леви фыркнул, отводя взгляд к потолку, а на лице Микасы промелькнула редкая, почти неуловимая, но настоящая улыбка. И я тоже рассмеялась. Не истерически, как тогда в палате от абсурда, а по-настоящему. Широко, свободно, чувствуя, как это тепло — от смеха, от этих искренних, разных, но таких родных лиц, от этой простой, бытовой, жизненной суеты — наполняет меня изнутри. Оно разливалось по груди, согревая самые холодные, самые тёмные и пустые уголки души, всё ещё хранящие отголоски кошмаров, ужаса и невыплаканных слёз. Они были здесь. Живые. Уцелевшие. Несмотря ни на что. И они нуждались во мне. В моём руководстве, в моей защите, в моём опыте. Они были моим якорем. Моим смыслом, который я почти потеряла. Они были… семьёй. Пусть странной, травмированной, собранной на живую нитку войной, но семьёй. Я улыбнулась, глядя на эту шумную, нелепую, прекрасную компанию, и кивнула Саше. — Конечно, Саша. Давайте есть. — Я сделала преувеличенно глубокий вдох. — Пахнет так, что я, кажется, снова готова упасть в обморок. Но на этот раз — от голода.

***

Вечер опустился на наш лесной домик тихим, тёплым покрывалом. Из-за стен доносились приглушённые голоса ребят, лязг посуды на кухне, где Саша наводила свой идеальный порядок после ужина. Я постояла немного в коридоре, прислушиваясь к этой мирной бытовой какофонии и чувствуя, как последние остатки больничного оцепенения наконец отступают, уступая место чему-то более живому, но и более тревожному. В груди что-то ныло — не от ран, а от невысказанного. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев о косяк и, не дожидаясь ответа, вошла. Он сидел за простым деревянным столом, уставясь в потрепанную карту, но взгляд его был расфокусирован, устремлён куда-то внутрь себя или сквозь бумагу. При свете свечи он выглядел… измождённым. Не просто уставшим после долгого дня. Изношенным. Как старый, добротный клинок, который слишком много работал и вот-вот даст трещину у рукояти. Тёмные, почти синие полумесяцы под глазами казались впадинами. Линии от носа ко рту были прорезаны глубже, чем я помнила. Он выглядел так, будто последние три дня не спал вовсе, а только и делал, что сражался с невидимыми демонами за пределами моего поля зрения. Вид его, такого уязвимого и уставшего, вызвал во мне резкую, почти физическую боль в груди. Он поднял взгляд, и в его серых глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти неуловимое, тут же скрытое под привычной маской. — Входи, — сказал он, и голос его был низким, немного хриплым, будто он давно не пользовался им. Я села на стул напротив, прямо под лампой, чувствуя себя неловко под его вниманием. Как будто я вторглась в его личное пространство, в эту крепость молчания, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя. — Я… пришла сказать спасибо, — начала я, глядя на свои руки, сплетённые на коленях. — За те дни в лазарете. Ты был рядом. Всё время. Я… я это чувствовала, даже сквозь сон. Спасибо. Он кивнул, коротко, ничего не добавляя. Но он не отводил взгляда. Он смотрел на меня. Так пристально, так пронзительно, будто пытался разглядеть каждую трещинку, каждую новую морщинку, каждый след пережитого ада на моём лице. Под этим взглядом мне стало не по себе. Я почувствовала себя обнажённой, и не физически, а как-то глубже — будто он видел все мои страхи, всю вину, всю ту ржавчину сомнений, что разъедала меня изнутри все эти годы. Он вздохнул, глубоко и тяжело, и потянулся к простому глиняному чайнику, стоявшему на маленькой жаровне в углу. — Чай? — спросил он просто. Я кивнула, не в силах говорить. Ритуал заваривания, наливания — простые, точные движения его рук — немного разрядили напряжение. Мы пили молча. Горячий, крепкий, почти горький чай обжигал губы, возвращая ощущение реальности. Тишина в комнате была густой, звонкой, как натянутая струна. Её нужно было оборвать, иначе она порвётся сама, разрезав нас обоих. — Леви… — мой голос прозвучал тихо, но чётко в этой тишине. Я подняла на него глаза. — Я бы хотела поговорить про нас. Про то, что было. Про то, как я ушла. Он не шелохнулся, но в его взгляде что-то изменилось — стало ещё более сосредоточенным, ещё более ожидающим. Я видела, как напряглись мышцы его челюсти. — Я… Я знаю, что всё испортила тогда, — продолжила я, слова выходили с трудом, будто ржавые гвозди из старой доски. — Бросила тебя. Бросила корпус. Просто исчезла. Ты… Ты злишься на меня до сих пор? Я замерла, затаив дыхание. Всё моё существо было сконцентрировано на его лице. Я видела каждую знакомую черту — острые скулы, тонкие, обычно плотно сжатые губы, глубокую складку между бровей. И от этой близости, от этой страшной важности момента сердце сжалось так больно, что я едва не вскрикнула. Я ждала. Ждала подтверждения своей вины, ждала его гнева, его ледяного осуждения — того, чего, как мне казалось, я заслуживала. Он молчал так долго, что я уже начала думать, что он не ответит вовсе. Потом он медленно, очень медленно покачал головой. — Злился, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Давно уже нет. Эти слова не принесли облегчения. Они открыли дверь в ту самую пустоту, в ту боль, которую мы оба так старательно игнорировали. «Уже нет» значило, что эта злость перегорела, выцвела, оставив после себя лишь пепел сожаления и непонимания. — Прости, — выдохнула я, и это было не слово, а стон, вырвавшийся из самой глубины души, из того места, где всё это время копилась эта невыплаканная, невысказанная тоска. Он откинулся на спинку стула, и в этой позе, в этом простом движении я вдруг увидела не капитана Леви, а просто человека. Усталого, одинокого, с душой, израненной не меньше моей. Боль от этого зрелища была острой, режущей. Я не выдержала. Встала и, не раздумывая, обойдя стол, подошла к нему. Я опустилась перед его креслом на колени, не обращая внимания на протестующий рёв ещё не до конца заживших ран, и обняла его. Нежно, но крепко. Прижалась лицом к его груди, к грубой ткани рубашки. Он сначала замер, будто окаменел. Потом его руки медленно, неуверенно поднялись и легли мне на спину. И тогда я почувствовала, как всё его тело слегка дрогнуло. Он наклонил голову, уткнулся лицом мне в шею, в волосы. Его дыхание стало прерывистым, горячим на моей коже. — Почему, Рей? — его голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный такой старой, застарелой боли, что у меня по спине пробежали мурашки. — Не почему ушла из корпуса. Почему… бросила меня? Почему после Марии… после всего… не поговорила? Почему оттолкнула? В каждом слове была рана. Открытая, кровоточащая. Он ждал ответа. Честного. Того, которого ждал пять лет. Я молчала, прижимаясь к нему, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь они были не от горя, а от чего-то большего — от необходимости наконец выложить на стол свою самую большую, самую грязную тайну, свой самый глубокий страх. — Я боялась, — наконец выдавила я, слова выходили рвано, с трудом. — Боялась, что ты погибнешь. Как все. Как папа, мама, Карлос, Вита… Как Ивейн. Все, кого я любила… Умирали. Я… Я не смогла бы. Не смогла бы жить в Стенах, в каком-то там тихом доме, зная, что ты там, за ними. Ждать после каждой экспедиции… И в какой-то момент… Не дождаться. Мне казалось… что если оборвать всё сразу, одним резким движением… То будет меньше боли. Для нас обоих. Я думала, что спасаю нас. А на самом деле… Я просто сбежала. Как трус. Потому что не вынесла бы ещё одной потери. Прости. Я снова попросила прощения, но теперь уже не за уход, а за эту трусость, за эту боль, которую я причинила ему своей попыткой защитить собственное сердце. Он поднял голову. Его глаза, невероятно тёмные в полумраке, впились в мои. Он смотрел так долго, так пристально, будто читал в них целую книгу моей жизни, все страхи и сомнения, все невысказанные мысли. В его взгляде была не злость. Было понимание. Глубокое, трагическое понимание того, что мы оба были пленниками одних и тех же демонов. — Я любила тебя тогда, — прошептала я, и слова сорвались сами, без моего разрешения, вырвавшись из самых потаённых глубин. — И… люблю сейчас. До сих пор. Осознание того, что я сказала, ударило меня, как обухом. Я отпрянула, испуганная собственной откровенностью, готовясь к тому, что он оттолкнёт меня, что стена между нами снова вырастет, теперь уже навсегда. Но Леви был быстрее. Он не дал мне отстраниться. Он встал со стула, и в одном плавном, стремительном движении его руки обхватили моё лицо. Его ладони были тёплыми, шершавыми от мозолей, но прикосновение было невероятно нежным. Он держал меня так, будто я была хрупким фарфором, который вот-вот разобьётся. Его большие пальцы медленно, бережно провели по моим щекам. Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли сомнения, ни капли привычной холодности. Была только какая-то первобытная, оголённая правда. — И я, — прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — До сих пор. Все эти годы. И затем он поцеловал меня. Не нежно. Не осторожно. Со всей силой пяти лет тоски, ярости, боли, невысказанных слов и леденящего страха потери. Это был поцелуй, который сжигал на своём пути все преграды, все обиды, все недоговорённости. Его губы были твёрдыми, требовательными, но в них была и жажда, и признание, и прощение. У меня перехватило дыхание. Весь мир сузился до этого единственного ощущения — его губ на моих, вкуса чая и чего-то неуловимо, насквозь родного. Я забыла обо всём — о боли в боку, о кошмарах, о войне за Стенами. Я отвечала ему с той же силой, с той же долгой, мучительной жаждой, запустив пальцы в его мягкие, тёмные волосы и притягивая его ближе, ещё ближе, желая стереть любое расстояние между нами. Мы целовались так долго, что у меня закружилась голова от нехватки воздуха, но я не хотела останавливаться. Я тонула в этом, полностью, без остатка. Погружалась в знакомый, но почти забытый запах его кожи, в твёрдость его тела, в эту всепоглощающую волну чувств, которая смывала всё на своём пути. Леви наконец оторвался, его дыхание было сбивчивым, горячим на моей коже. Он прижал лоб к моему, и его глаза, теперь совсем близко, были полны такого обнажённого страха, какой я никогда раньше у него не видела. — Я так никогда не боялся, — прошептал он, голос сорвался. — Как когда увидел тебя в той телеге. Такую маленькую. Хрупкую. Всю в крови… Я думал… Он не договорил. Его руки соскользнули с моих щёк на плечи, потом обхватили талию. Его пальцы, сильные и уверенные, скользили по моей спине, исследуя изгибы сквозь тонкую ткань рубашки, будто заново узнавая её. Каждое прикосновение будто прочерчивало по моей коже линии огня. Внизу живота всё сжалось в тугой, горячий, пульсирующий узел желания, страха и невероятной нежности. Он притянул меня ещё ближе, так что наши тела слились воедино, и снова нашёл мои губы. На этот раз поцелуй был ещё глубже, ещё отчаяннее, в нём было обещание и боль, и страх, и надежда, и та безумная решимость цепляться за жизнь, за этот миг, за друг друга, какие бы бури ни бушевали снаружи. И я забыла. Забыла всё. Полностью отдалась этому течению, этому огню, этой давно утраченной и чудесным образом обретённой вновь близости. В этом была не просто страсть. В этом было возвращение домой.