Глава 31.

Воздух на опушке был плотным от аромата сосновой смолы, нагретой солнцем, и резкого, кисловатого запаха пара. Тишина леса, обычно полная птичьего щебета и шелеста листвы, нарушалась странными звуками — хлюпающими, скрипящими, словно рвали мокрую плотную ткань. Я стояла у шершавой коры старого дуба и наблюдала. Наблюдала за агонией Эрена. Перед нами, в просвете между деревьями, корчилось существо, которое нельзя было назвать титаном. Это был уродливый, жалкий каркас. Кожа, натянутая на сетку рёбер и длинных костей, была полупрозрачной; сквозь неё проступали синие прожилки и тени мышц. Тело было невероятно истощённым, худым, как у узника, годами сидевшего в темнице без пищи. Голова же казалась чудовищно огромной, непропорционально большой, словно нарост на тонкой, дрожащей шее. Лицо существа выражало скорее страдание, чем свирепость титана: пустые глазницы, беззубый полуоткрытый рот, из которого вырывался не рёв, а хриплый, влажный выдох. Существо пошатнулось и с глухим звуком рухнуло на траву, подминая папоротники. Густой белый пар повалил от него, смешиваясь с пылью. Ханджи, стоявшая в нескольких шагах, яростно царапала что-то в своём блокноте. Её обычно безумно-восторженное лицо сейчас было искажено досадой и научной яростью. — Не получается! — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. — Цепочка реакций идёт, энергия высвобождается, но кристаллизации нет! Ни намёка на укрепление! Почему? Я перевела взгляд на Эрена. Он уже лежал на земле вне своего титаньего панциря. Его тело было покрыто липким потом, волосы прилипли ко лбу. Рука, которую он снова и снова резал для превращения, была исчерчена свежими и заживающими ранами, из последней сочилась алая капля. Он тяжело дышал, уставившись в небо, и в его зелёных глазах, обычно таких яростных, я видела только пустоту и подавляющее разочарование. Отчаяние, которое ест изнутри. Рядом со мной стояла Хистория, неподвижная и молчаливая, как тень от дерева. На ней был длинный тёмно-серый плащ из грубой ткани с глубоким капюшоном. Капюшон скрывал не только её светлые волосы, но и лицо. Видны были только кончик носа и сжатые губы. Это была абсолютная мера предосторожности. Но даже под мешковатым плащом я чувствовала в ней перемену. Та живая, искренняя девочка, которая старалась быть полезной, исчезла. Её место занял тихий, отстранённый призрак. Хистория не смотрела на Эрена и не следила за Ханджи. Её взгляд, если вообще был, был устремлён внутрь, в бездну воспоминаний или страха. Она витала в своих мыслях, далёких от этой опушки, леса и нас. Тихий вопрос сорвался с моих губ почти сам собой: — Всё хорошо? Она вздрогнула всем телом, как испуганный лесной зверёк. Капюшон слегка колыхнулся. Потом я увидела, как её губы напряглись, пытаясь выстроить что-то похожее на улыбку. Это было неестественное, натянутое движение. — Да, конечно, лейтенант. Всё в порядке. Голос прозвучал бодро, но эта бодрость была хрупкой, как тонкий лёд, и под ней явственно проступала усталость. Глубокая, пронизывающая. В этом желании скрыть, в этой натянутой улыбке, в этом «всё в порядке», которое звучало как приговор, я с болезненной, режущей ясностью увидела другую. Энни. Всегда замкнутую, всегда отстранённую, носившую маску безразличия, как броню. Такая же броня теперь формировалась и вокруг Хистории. Броня из одиночества и невысказанной правды. Моё сердце сжалось, стало тяжёлым. Я заставила губы растянуться в улыбке, которая, наверное, получилась такой же фальшивой. Сделала шаг к ней, преодолевая невидимую дистанцию. Мягко, стараясь не испугать, положила руку на плечо. Под грубой тканью плаща ощущалась хрупкость костей и напряжение мышц. Затем присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Аккуратно, кончиками пальцев, отодвинула край капюшона — совсем чуть-чуть, чтобы увидеть её взгляд. В её больших синих глазах, обычно таких ясных, сейчас плескалось целое море. Мгновенная паника от внезапной близости. Растерянность. И под этим — бездонная, тоскливая грусть, такая глубокая, что в неё страшно было смотреть. И ещё… искорка. Крошечная, едва мерцающая искорка благодарности за это вторжение, за это внимание. Я посмотрела ей прямо в глаза и сказала чётко и тихо, но так, чтобы каждое слово проникло сквозь её барьеры: — Если тебе нужно выговориться... Если тяжело держать всё в себе — мои уши всегда к твоим услугам. Понимаешь? Она замерла. Её глаза немного расширились. Потом она быстро, почти торопливо, кивнула, снова натянув капюшон на лицо, прячась в свой тёмный кокон. Но тот кивок, эта мгновенная вспышка в её взгляде — они значили больше, чем любые слова. В этот момент на поляне раздался новый звук — не хрип титана, а яростный, полный досады крик Зоэ: — Ничего! Ни черта не получается! Это бессмысленно! И следом, как лезвие, рассекающее пар и отчаяние, прозвучал ровный, не терпящий возражений голос Леви. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к другому дереву, его скрещенные на груди руки и холодный, оценивающий взгляд не упускали ни одной детали. — Хватит. Прекратите эту экзекуцию над мальчишкой. Мелюзге ещё на тренировку. На сегодня всё. Его слова повисли в воздухе, как жирная точка. Ханджи с досадой швырнула блокнот на траву. Эрен, с трудом приподнявшись на локтях, опустил голову, его плечи согнулись под невидимой тяжестью. Я почувствовала, как под моей ладонью слегка расслабилось плечо Хистории, будто и она нашла минутную передышку. Мы — я, Хистория и Ханджи, вместе с понурым Эреном — молча двинулись прочь с опушки, оставив позади лишь рассеивающийся пар и вмятину в траве от неудавшегося титана. Последним шёл Леви. Его шаги были бесшумны, а взгляд, брошенный на место «испытаний», говорил больше любых слов: провал.

***

Тепло свежевыпеченного хлеба наполняло кухню, смешиваясь с ароматом сушёных трав у потолка и едва уловимым запахом воска, которым Леви натирал стол. Я сидела на табурете, прислонившись спиной к прохладному деревянному подоконнику, и смотрела в окно. С лужайки перед домом доносились отрывистые команды, громкое дыхание и топот ног. Солнце уже клонилось к деревьям, отбрасывая длинные тени. На импровизированной полосе препятствий — бревнах, мешках с песком и простейших турниках — кипела жизнь. Жан, с лицом, пунцовым от натуги, из последних сил пытался подтянуться нужное количество раз. Конни, вывалив язык, бежал круги с двумя тяжёлыми камнями в руках. Саша, обливаясь потом и постоянно оглядываясь в надежде на передышку, качала пресс. Армин что-то быстро и взволнованно чертил углём на плоском камне, объясняя что-то Микасе и Эрену, которые слушали его с сосредоточенными лицами. А над всем этим, недвижимый, как скала, стоял Леви. Скрестив руки на груди, с лицом, на котором читалась смесь глубокого недовольства, скуки и пристального внимания. Его стальные глаза, как буравчики, выискивали малейшую оплошность, малейшее послабление. И стоило Конни замедлить шаг, как тут же раздавался голос, от которого по спине пробегал холодок: — Спрингер, если у тебя есть силы оглядываться по сторонам, значит, ты плохо работаешь. Ещё два круга. Я не удержала легкой усмешки и, поднеся к губам глиняную кружку с уже остывшим чаем, проговорила больше для себя, чем для сидящей рядом Ханджи: — Годы идут, а методы нашего капитана не меняются ни на йоту. Все та же железная дисциплина и взгляд, способный испепелить на месте. Ханджи, обычно такая экспрессивная, сейчас сидела тихо, обхватив свою кружку длинными тонкими пальцами. Мои слова, кажется, не развеселили её, а, наоборот, навели на грустные мысли. Лучи заходящего солнца, падая сквозь окно, играли в стёклах её очков, скрывая глаза. Она медленно покачала головой, и когда заговорила, в её голосе не было ни следа обычного безумного энтузиазма. Звучала только глубокая, копившаяся годами усталость. — Хоть что-то осталось неизменным за все эти долгие годы службы в Корпусе… — её голос был тихим, задумчивым. Она оторвала взгляд от кружки и уставилась куда-то в пространство перед собой, словно видя там не стену, а вереницу теней. — Столько лиц… Столько товарищей, с которыми мы делили хлеб, смеялись, боялись… Теперь их нет. Кира, Кристиан, Нанаба, Гергер… — она произносила имена медленно, одно за другим, и каждое падало в тишину кухни, как камень в колодец. — После последних мясорубок… Почти весь старый состав погиб. Даже Мика… — её голос дрогнул на этом имени, и она на миг зажмурилась. — Даже его с нами больше нет. Осталась лишь горстка... Я вздрогнула, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Мои пальцы непроизвольно сжались вокруг кружки. Я опустила глаза, уставившись в тёмную жидкость, в которой теперь виделись отблески совсем других сцен — крови, пыли, последних улыбок. Горечь подступила к горлу. Я тяжело сглотнула. Ханджи вздохнула долгим, усталым выдохом и положила голову на сложенные на столе руки. Её каштановые волосы рассыпались по дереву. Когда она снова заговорила, её слова звучали обречённо, будто признание в собственном бессилии, которое она, как учёный, ненавидела больше всего на свете. — А теперь… Судьбы всех нас. Всех людей, что остались за этими Стенами. Висят на волоске. На одном-единственном, тонком, хрупком волоске. И держит его… пятнадцатилетний мальчишка. — Она подняла на меня взгляд, и сквозь стёкла очков я увидела не фанатичный блеск исследователя, а страх. Настоящий, глубинный страх учёного, который видит, как его гениальная теория разбивается о суровую реальность. — А что, Рейна, если у него не получится? Если мы так и не вернём Марию? Если мы никогда не уничтожим титанов? Что тогда? К чему были все эти жертвы? Я оторвалась от кружки и посмотрела на неё. Всю боль, усталость и сомнения, накопившиеся за эти дни, недели и годы, я сжала в комок, превратив их в стальной стержень воли. Мой взгляд стал холодным, твёрдым и безжалостным, даже к самой себе. — Пока с нами Эрвин Смит, нам всё под силу. Он вытаскивал нас из ситуаций и похуже. Он найдёт выход. Он всегда находил. Без него мы бы уже давно проиграли. Ханджи смотрела на меня несколько секунд, а потом с её губ сорвался короткий, хриплый смешок. В нём не было веселья, но было признание. — Вот она. Старая Рейна. Ни капли сомнений. Ни тени страха в глазах. — Она помолчала, её взгляд стал пристальным, изучающим. Она откинулась на спинку стула, сложив руки. — Кстати, о старом… Как давно вы наконец-то поговорили с нашим любимым капитаном-занудой? Вопрос застал меня врасплох. Я почувствовала, как по щекам разливается предательское, жаркое тепло. Я опустила взгляд, стараясь собраться с мыслями. — Неделю назад… После того как меня выписали. — По вам видно, — сказала Ханджи, и в её голосе наконец-то появились нотки той самой, знакомой мне живой заинтересованности. — Что всё изменилось. Он… Я не знаю, как это описать. Стал мягче. Чуть-чуть. Почти незаметно. Я не смогла сдержать лёгкого смешка и кивнула в сторону окна, откуда как раз донёсся очередной раздражённый окрик Леви, адресованный упавшему в лужу Конни: — Мягче? Ты уверена? Послушай его. Он там не детей тренирует, а гонит на износ боевых единиц. Методы те же, что и пять лет назад. — Нет, — Ханджи покачала головой, и её выражение стало серьёзным, почти нежным. — Не в методах дело. После твоего ухода… он стал другим. Холоднее. Острее. Весь был как натянутая тетива, которая вот-вот лопнет от любого прикосновения. А сейчас… когда ты рядом… он будто обретает покой. Опускает щит. Ненадолго, но опускает. — Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была искренней, тёплой. — Я рада за вас. Знаешь, ваша… ваша история, она как луч света в этой кромешной тьме. Напоминание, что даже в самое тёмное, самое безнадёжное время может происходить что-то светлое. Что-то настоящее. Что не всё сводится только к крови, смерти и борьбе. Её слова коснулись чего-то глубоко спрятанного и ранимого внутри меня. Моя собственная улыбка в ответ получилась немного грустной, но настоящей. — Я хочу этого больше всего, Ханджи. Просто жить с ним… в мире. Без Стен, титанов, вечного страха потерять друг друга. — Я взглянула в окно, где он стоял, суровый и сосредоточенный. — Но будет ли нам это позволено? Или мы будем сражаться до конца, отбиваясь от всех, пока смерть не заберёт одного из нас? Как она уносит всех, кто нам дорог? Тяжёлые мысли повисли в воздухе, смешавшись с запахом хлеба и вечерней прохладой. И в этот момент, будто специально разрывая эту тягостную паузу, с лужайки донёсся тот самый, привычный и уже почти родной голос, резкий и не терпящий возражений: — Всё! Кончайте маяться дурью! Тренировка окончена! Тяжёлый, влажный воздух после тренировки словно висел над лужайкой, наполненный запахом взмыленных лошадей, пыли и молодой травы. Дисциплина, недавно казавшаяся железной, дала слабину, и тела, ещё мгновение назад собранные в тугую пружину, обмякли. Конни упал на спину, раскинув руки, его лицо было залито потом, а щёки покраснели до корней волос. — Умираю… — прохрипел он, и это не было преувеличением. Его грудная клетка ходила ходуном. — Капитан, это не тренировка, это казнь… В такую жару… Рядом, прислонившись к дереву и тяжело дыша, Саша мутным взглядом смотрела в небо. — Умрём… — поддержала она слабым голосом. — Совсем скоро. Если не найдём чего-нибудь холодного. Срочно! Атмосфера накалилась до предела. Даже Микаса, известная своей стойкостью, нервно вытирала лоб. Эрен сидел, опустив голову на колени. И вдруг тишину разорвал голос Армина. Он был тихим, но твёрдым, словно удар грома: — Речка же совсем рядом. Чистая, прохладная. Может… освежимся? Мгновенная тишина. Потом, будто взорвавшись, пространство наполнилось энергией. Глаза у всех сразу загорелись. Конни вскочил, будто его и не муштровали только что. — Да! Точно! Капитан, можно? Ну пожалуйста! Пять минут! — Мы заслужили! — подхватила Саша, уже полностью ожившая. — Мы же всё сделали! — Это же логично, — добавил Армин, уже увлекаясь своей же идеей. — Перегрев снижает эффективность, а после охлаждения продуктивность… — Можно, капитан? Можно? — хор голосов, полных внезапной детской надежды, накрыл Леви. Он стоял, всё так же скрестив руки, и его лицо было безупречной маской непоколебимости. Только едва заметное движение брови выдавало лёгкое раздражение. — Вы что, с ума посходили? Дисциплина. Гигиена. Риск простудиться. Нет. Но напор было уже не остановить. Это была не просьба, а единый, мощный порыв. Они окружили его. — Ну капитан! Один раз! — Мы же потом ещё тренироваться будем, обещаем! — Всего пять минуточек! Я наблюдала из окна, и моё сердце странно ёкнуло. Видеть этих почти взрослых, видавших ад ребят такими… обычными было удивительно. Леви испытующе посмотрел на каждого, и я знала, что он взвешивает не столько разумность идеи, сколько их моральный дух. И увидел в этих вымазанных землёй, уставших лицах не слабость, а ту самую хрупкую человечность, которую он так яростно, по-своему, всегда пытался уберечь. Он закрыл глаза на долю секунды, сделав вид, что сдаётся под невыносимым давлением, и выдохнул: — Ладно. Но быстро. Десять минут, не больше. Раздался счастливый вопль. И тут же из окна кухни, прямо над моей головой, высунулась каштановая голова Ханджи, её очки блестели от восторга. — Я с вами! Ура, купание! Леви тут же поднял на неё ледяной взгляд. — Четырёхглазая, заткнись. Ты тут вообще при чём? Но было поздно. Орда уже неслась по тропинке, ведущей к лесу и журчанию воды, увлекая за собой хохотавшую Ханджи. Я вышла на крыльцо, и странное, тёплое чувство распирало грудь. Я смотрела, как их фигуры, смеющиеся, толкаясь, исчезают в зелени, и не могла сдержать широкой, беззащитной улыбки. Простота этого момента была драгоценностью. Леви оставался на лужайке с видом человека, которого только что ограбили, но который почему-то не слишком зол. Я подошла к нему, почувствовав под ногами тёплую, примятую траву. — Я тоже иду, — сказала я просто. — И ты со мной! Он повернул ко мне голову, его серые глаза оценивающе скользнули по моему лицу. — У меня есть выбор? — спросил он, и в его голосе я уловила знакомую сухую нотку, за которой скрывалось что-то ещё. — Нет, — ответила я ещё более просто, вставая на цыпочки. Я почувствовала лёгкое сопротивление его мышц, когда я приблизилась, но он не отстранился. Мои губы коснулись его щеки — чуть шершавой от небритости, тёплой от солнца. Запах его кожи, мыла и чего-то неуловимого, что было просто им, на миг заполнил всё вокруг. Потом я отпрыгнула, как девочка, и бросилась бежать по тропинке, крича через плечо: — Кто последний, тот вонючка! Ветер бил в лицо, ветки хлестали по рукам, а в ушах стучало сердце — не от страха, а от этого внезапного, дурацкого порыва свободы. Я выбежала на берег. Речка здесь была неширокой, но быстрой, с чистой темноватой водой, в которой уже вовсю плескалась ватага. Саша с визгом прыгала с коряги, Конни пытался утопить Жана, а Армин осторожно заходил в воду, что-то объясняя Микасе про течение. Не раздумывая, я сбросила лёгкую куртку прямо на траву, стянула сапоги. Холодок вечернего воздуха пробежал по коже, а потом её сменила прохлада воды, когда я сделала шаг, а затем нырнула с разбегу. Мир на мгновение поглотила зелёная, звонкая тишина. Вода обняла меня, смывая не только пот и пыль, но и тяжёлый осадок с опушки, с неудавшегося титана, с разговора о смерти. Я всплыла, откинула мокрые волосы, вдохнула полной грудью. И увидела его. Леви стоял на берегу, всё ещё в своей рубашке, наблюдая за всем этим безумием с выражением, которое я могла назвать только «скептическим участием». Я поманила его рукой, и крикнула: — Иди же! Или боишься, что вода испортит твой идеальный образ? Затем я развернулась и поплыла вверх по течению, туда, где река делала небольшой изгиб и шум ребят становился приглушённым. Я плыла, ощущая, как работают мышцы, как вода обтекает тело, и чувствовала на себе его взгляд. Оглянувшись, я увидела, как он, наконец, с тяжёлым видом человека, идущего на огромную жертву, снял рубашку, аккуратно сложил ее, а затем вошёл в воду. Он не нырнул с размаху, как все, а вошёл постепенно, но его движения в воде были такими же беззвучными и эффективными, как и на суше. Он поплыл за мной, легко рассекая воду. Мы отплыли достаточно далеко. Смех и крики стали далёким, весёлым фоном. Только журчание воды, шелест листьев и наше дыхание. Я почувствовала, как он нагоняет, и попыталась ускориться, но его рука обхватила мою талию, вытаскивая на поверхность. Я засмеялась, пытаясь вывернуться, но его хватка была неожиданно сильной, железной. — Догнал, — произнёс он прямо у моего уха, его голос был низким, чуть хрипловатым от воды. Он повернул меня к себе. Вода стекала с его тёмных волос по лицу, и в его глазах, обычно таких нечитаемых, теперь играли искорки — смесь раздражения и чего-то тёплого, что заставляло моё сердце биться чаще. — Всё равно вонючка, — выпалила я, задыхаясь от смеха и борьбы. Я увидела, как в его глазах мелькнуло мгновенное, почти комичное недоумение — он явно не ожидал такого ответа. И этим моментом я воспользовалась. Резко вырвалась, отплыла на пару метров и, развернувшись, обрушила на него целый водопад брызг, работая ладонями как веслами. Он фыркнул, отпрянул, и на его лице наконец-то появилось выражение настоящей, неподдельной реакции. Не командира, а просто человека, которого только что обрызгали. — Ну ты… — начал он, но я уже снова окатила его водой. Началась возня. Он, пытаясь сохранить остатки достоинства, но с явным азартом в движениях, пытался до меня добраться, а я отплывала, крутилась, продолжая свой мокрый обстрел. Он плыл быстрее, я виляла, как рыба. Вода летела брызгами, солнце, пробиваясь сквозь листву, превращало их в мириады радуг. В конце концов, ему удалось приблизиться, схватить меня за руку и притянуть. На этот раз он не стал удерживать силой. Он просто взял моё лицо в свои мокрые, прохладные ладони. Мы оба тяжело дышали, улыбаясь — я широко, беззастенчиво, он — с той своей небольшой, редкой, но такой настоящей улыбкой, которая делала его глаза моложе. Мы смотрели друг на друга, и весь мир сузился до этого места в реке, до звука нашего дыхания, до капель, стекающих с его ресниц. Он наклонился и поцеловал меня. Поцелуй не был стремительным или страстным. Он был… открытием. Медленным, уверенным, солёным от речной воды и тёплым изнутри. В нём таились обещание и воспоминание, прощение и возвращение. Я закрыла глаза, отвечая ему, забывая о холоде воды, времени и всём остальном. В этот миг не было ни капитана, ни лейтенанта, ни титанов, ни Стен. Остались только мы, река, уносящая печали, и этот поцелуй. Он был больше, чем просто поцелуй — это была тихая, нерушимая клятва в самом сердце хаоса.

***

Тепло от очага, аромат тушёного кролика с травами, которого Саша чудом добыла, смешивались с запахом свежего хлеба. Всё это создавало плотное, почти осязаемое покрывало уюта над нашим длинным кухонным столом. Свечи в простых глиняных подсвечниках отбрасывали тёплые, мерцающие тени на лица. Ханджи, счастливая и раскрасневшаяся после купания, увлечённо рассказывала что-то Моблиту, который терпеливо кивал, попивая чай. Саша и Конни тихо, но ожесточённо сражались за последний кусок хлеба, пихая друг друга под столом. Армин и Жан обсуждали тактику, а Эрен и Микаса просто ели, изредка обмениваясь взглядами — её взгляд был мягким, его — усталым, но спокойным. Леви сидел рядом со мной. Его плечо касалось моего. Он говорил мало, просто наблюдал за этим хаосом. В глубине его серых глаз, в отблесках пламени, я заметила что-то похожее на удовлетворение. Мир. Ту самую хрупкую передышку, о которой мы все так мечтали. Я чувствовала, будто мы все оказались внутри большого, крепкого пузыря, а весь остальной мир с его титанами, предательствами и политикой остался где-то далеко, за густым лесом и быстрой рекой. Я улыбалась, слушая, как Конни хохочет, облитый водой, которой его в отместку обрызгала Саша. В груди было тепло и тихо. Этот пузырь лопнул в одно мгновение. Дверь в дом с грохотом распахнулась. Дерево заскрипело, ударившись о стену. В проёме, залитом холодным синим светом сумерек, появилась Нифа. Она не просто запыхалась, её дыхание было настолько тяжёлым, что казалось, будто её лёгкие вот-вот разорвутся. Лицо, обычно сдержанное, исказилось от паники. Глаза дико метались по комнате, пока не остановились на Леви. В ту же секунду весь шум за столом затих. Звон ложки, ударившейся о тарелку Армина, прозвучал оглушительно громко. — Капитан! — голос Нифы сорвался на визгливую ноту, которую она тут же подавила, но от этого он стал только хриплее. — Срочное… послание от командующего Смита! Всё внутри меня мгновенно обратилось в лёд. Тёплое одеяло уюта испарилось, сменившись пронизывающим холодом пустоты. Леви медленно поднялся. Его движения были обманчиво спокойными, но я видела, как напряглись мышцы на его спине под рубашкой. — Говори. — Эрвина… — Нифа сглотнула ком в горле. — Арестовала Военная полиция. Явились к нему с ордером домой. Его увели. Он… Он успел передать только это. Она передала пергамент Леви. Он быстро пробежал текст глазами, затем поднял на нас ледяной взгляд. — Уходим, — сказал он резко. — Немедленно! Тишина после этих слов была хуже любого взрыва. Она была тяжёлой, густой, давящей на барабанные перепонки. Я видела, как лица детей побледнели, как они застыли с полуоткрытыми ртами. Ханджи замерла с поднесённой ко рту кружкой, её глаза за стёклами очков стали огромными. Моблит медленно опустил свою чашку, его лицо стало каменным. — Собираемся. Сейчас. У нас пять минут. Всё, что нельзя унести на себе, бросаем. Оружие, минимальный набор, вода. Никакого шума. Тишина и скорость. Леви не повысил тона. Он говорил тихо, чётко, отчеканивая каждое слово, и в этой тишине его голос резал, как лезвие. Он не ждал вопросов, не объяснял. Он отдавал приказ, и его авторитет в этой ситуации был абсолютен. Это был не тот Леви, который час назад стоял в реке с тёплыми глазами. Это был капитан Леви, командир элитного отряда, человек, привыкший к выживанию. Паника, которая на миг сковала всех, взорвалась лихорадочной деятельностью. Стулья заскрипели, зазвенела посуда, сбиваемая на пол в спешке. Но не было криков, не было слёз. Годы тренировок, инстинкты, выточенные в настоящем аду, сработали. Конни и Жан бросились за своими УПМ и клинками, Саша набивала сумку сухарями и сыром, Микаса помогала Эрену с креплениями, её движения были резкими, точными. Армин быстро свёртывал карты и записи Ханджи. Всё это происходило в почти полной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и скрежетом стали. Я сама действовала на автомате. Мой разум был чист и холоден, как лезвие клинка. Страх, ужас от того, что это значит, куда это ведёт — всё это было отодвинуто, заперто в далёкий угол. Сейчас работали только руки и ноги. Я накинула свой плащ, закрепила на поясе ножны, проверила газ в цилиндрах УПМ. Мои пальцы не дрожали. Они знали свою работу. Ровно через четыре с половиной минуты мы все, вооружённые и нагруженные, стояли у задней двери дома. Леви бросил последний взгляд на опустевшую, освещённую догорающими свечами кухню, на остатки мирного ужина, и безжалостно погасил пламя, швырнув на очаг остатки воды из кружки. Тьма поглотила комнату. Мы скользнули в лес, как тени, один за другим, под предводительством Ханджи, которая знала эти тропы лучше всех. Мы бежали, едва дыша, петляя между деревьями. На плечах тянуло, на спине под одеждой выступил холодный пот. Поднявшись на небольшой холм, густо поросший молодыми елями, Леви жестом велел остановиться. Отсюда, сквозь редкие иглы, был виден наш дом. Тот самый, где только что пахло хлебом и слышался смех. И мы увидели. Тёмные фигуры с факелами, как стая хищных светляков, уже окружали его. Не скрываясь, не стесняясь. Я увидела, как один из них тяжёлым бревном выбивает ту самую дверь, в которую вбежала Нифа. Хруст дерева донёсся до нас приглушённый, но отчётливый. Окна вспыхнули изнутри не тёплым светом свечей, а резким, агрессивным светом их фонарей. Мы видели, как силуэты мечутся внутри, переворачивая мебель, скидывая со стола нашу недоеденную еду. Чьё-то одеяло выбросили в окно. Слышались грубые окрики, чужие голоса, полные злобы и торжествующей власти. Я стояла и смотрела. Лёд внутри начал трескаться, и сквозь трещины хлынула волна чего-то острого и горького. Это был не страх. Это была ярость. Беспомощная, всесокрушающая ярость. Они ворвались в наше убежище. Осквернили наше мимолётное, украденное у войны спокойствие. Они выбросили наше одеяло. Глупая, детская деталь — это одеяло, связанное кем-то из местных женщин, — вдруг стала символом всего, что у нас отнимали. Снова и снова. Рука Леви вдруг нашла мою в темноте. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, до боли, но эта боль была якорем. Она не позволяла мне сорваться, не позволяла этой ярости вырваться наружу криком или необдуманным движением. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к горящему внизу дому, к этим чёрным фигурам. И когда он заговорил, его голос был тише шелеста хвои над нами, но каждое слово вонзалось в сознание, как гвоздь: — Теперь гоняться будут за нами. Серьёзно и по-настоящему. Кто-то из столичных крыс почуял, что мы копаем под Райсса. Игра началась. Его слова повисли в холодном ночном воздухе. Они были приговором. Приговором нашему маленькому миру. Война не закончилась. Она просто сменила форму. Теперь враг был не только за Стеной. Он был здесь, среди людей. Он носил синий мундир Военной полиции и разорял наши дома. Я сжала его руку в ответ, чувствуя под пальцами шрамы и твёрдые суставы. Ответа не было. Не нужно было слов. Мы оба смотрели на пляшущие внизу огни факелов, на наш горящий покой, и знали — передышка закончилась. Начиналась новая битва. И мы будем сражаться. Вместе. Потому что другого выхода у нас не было. Только вперёд. Только сквозь тьму.