Глава 32.

Пыль. Вечная пыль Троста, смешивающаяся с ароматом жареной уличной еды и гулом толпы. Я иду в центре группы, стараясь не привлекать внимания, но каждый нерв напряжен, как струна. В голове крутится план. План Леви и Армина. Рискованный. Почти безумный. Жан в капюшоне, изображающий Эрена. Армин пытается казаться меньше и незаметнее — ложная Хистория. Они идут по людной площади как две одинокие, плохо охраняемые цели. Логика проста: если за нами следят и хотят похитить именно их, то обязательно клюнут на эту легкую наживку. Схватят приманку, а мы пойдем по следу, выйдем на тех, кто прячется в тени. А настоящие Эрен и Хистория… Я представляю себе их в тускло освещенной повозке, затерянной среди извилистых улочек города. Группа Ханджи, ее верные солдаты оберегают их от опасности. Они должны быть в безопасности. Должны. Но внутри меня растет тревога. Слишком много неизвестных. Слишком много сомнений. Вокруг — неприличный для крепости-города шум. Не тренировки, не бой, а… праздник. Люди в лучшей, хоть и поношенной, одежде, флаги на жердях, крики, смех. — День Основания Королевства, — радостно бубнит Саша позади меня. «Идеальный день для похищения», — холодно констатирует мой внутренний голос. — «Шум заглушит крики, толпа скроет движение». Мой взгляд сам собой скользит по этим веселящимся лицам, ища среди них другие. И находит. Синие накидки. Военная полиция. Они стоят у стен, на перекрестках, наблюдают. Их много. Слишком много для обычного праздника. Они не пьют, не смеются. Их пристальные взгляды ощупывают толпу, как щупальцы. Каждый их холодный, оценивающий взгляд колет мое профессиональное самолюбие. Внутри нарастает досада. Мы загнаны в угол их равнодушием и скрытой угрозой. Мы не можем свободно двигаться, дышать полной грудью. Мы как крысы в лабиринте, за которым наблюдают кошки. И тут — резкий жест Леви. Не слово, не крик — движение руки, сигнал. Сердце на миг замирает, потом начинает биться быстрее, ровно, по-боевому. Я бросаю взгляд туда, где должна быть приманка. На краю площади, у фонтана, замечаю движение — группа людей вокруг двух фигур в капюшонах. Затем они быстро и почти аккуратно исчезают в боковой улице. «Клюнули». Три тени срываются с крыш, как черные стрижи. Микаса, Конни и Саша. Их тросы с шипением уносят их вперед. Сердце колотится от адреналина. Часть меня жаждет броситься за ними, в гущу схватки. Но дисциплина берет верх. — Рейна, к повозке. Охраняй Йегера и Райсс, — голос Леви, как ледяная вода. В нем нет эмоций, только четкий приказ. Я киваю и разворачиваюсь, тело напряжено и готово к прыжку. — Если придется, убивай людей. Понимаешь? Он оборачивается, и в его глазах — холодная решимость. Там нет места сомнениям или вопросам. Только мрачная уверенность в самой страшной из наших истин. Враги теперь не только за Стенами. Они среди нас. Они выглядят как мы, говорят на нашем языке. И чтобы защитить наших, придется пачкать руки человеческой кровью. Я чувствую, как уголки губ приподнимаются в сухой, безрадостной усмешке. — Понимаю. И сделаю всё, чтобы их защитить. Это не бравада. Это клятва, выжженная в сознании. Эрен, этот неистовый, упрямый мальчишка, наше оружие и наша большая уязвимость. Хистория — тихая, потерянная девочка, несущая на хрупких плечах бремя целой династии. Мои бывшие кадеты. Моя ответственность. «Я готова. Готова на всё». Я уже отталкиваюсь ногой от булыжника, перенося вес, чтобы запустить УПМ в сторону повозки, когда его голос снова останавливает меня, на этот раз тише, но оттого ещё весомее. — Рейна. Обернувшись, я вижу нечто редкое на его лице — тень не тревоги, но… напряженного предвидения. Что-то, что он знает, а я нет. И от этого мурашки бегут по спине. — Возможно, мы имеем дело с Кенни Аккерманом. Я узнаю его «почерк» из тысячи. Будь готова. «Что?» Имя Кенни Аккермана ударяет в висок, словно молот. Призрак из прошлого, мифический убийца, цель поисков Энни. «Откуда Леви может знать его? Как он может «узнать его почерк»? Мы никогда не обсуждали это». Для меня это имя всегда было абстракцией, частью пазла предательства Энни, но не чем-то ощутимым. — Откуда ты… — начинаю я, но вопрос застревает в горле. Он не отвечает. Его тяжелый, все понимающий взгляд устремлен на меня. Затем он резко отталкивается, и тросы с сухим щелчком впиваются в кирпич. Он стремительно уносится вверх, растворяясь в темноте между крышами, вслед за остальными. Оставляет меня одну с приказом, адреналином и лавиной вопросов, на которые нет ответов. На миг я стою, парализованная этим новым знанием. Кенни здесь? Это меняет всё и ничего. Враг обретает имя и легенду. Становится страшнее. Но долг сильнее любопытства. Сильнее страха. Я сжимаю челюсти, чувствуя, как снова собирается в комок холодная, профессиональная ярость. Вопросы подождут. Дети — нет. Я резко разворачиваюсь, разрывая связь с направлением, в котором исчез Леви. Пальцы уверенно нажимают на спуски. С шипением тросы устремляются в темноту, туда, где должна быть наша повозка. Это наша цель. Я лечу, отталкиваясь от стен. В ушах, несмотря на свист ветра, звучит имя, превратившееся в личный вызов: Кенни Аккерман.

***

Воздух с высоты пах иначе — не жареными каштанами и человеческим потом, а холодным металлом крыш, влажным деревом стропил и далекой речной сыростью. Я приземлилась на шершавую поверхность черепицы, едва слышно погасив инерцию упругим сгибом коленей. Точка обзора была идеальной: внизу, в ущелье темной, пустынной улицы, ползла, словно черный жук, наша крытая повозка. Рядом на облучке — сгорбленная фигура возницы, одного из людей Ханджи. Всё спокойно. Тишину нарушал лишь скрип колёс да отдалённый гул праздника. Мой взгляд, отточенный годами выживания, упал на силуэты на соседних крышах. Там, сливаясь с трубами и выступами, замерли тени. Нифа, узнаваемая по угловатой осанке. И ещё двое. Солдаты Ханджи. Наши глаза. Наши щиты. На мгновение я позволила себе выдохнуть — система охраны работала. Но в голове, под этот мнимый покой, точил червоточину тот самый вопрос. Он бился о стенки черепа, как пойманная птица. Кенни Аккерман. Откуда Леви знает его почерк? Как он может узнавать то, что для меня было лишь мифом, призрачной целью той, что оказалась предательницей? Энни искала его. Она вплетала его имя в ткань своих скудных откровений, искала в нем родство, оправдание или просто точку опоры. А Леви… Леви говорил о нем так, будто обсуждал погоду или тактику. «Узнаю почерк». Это значило — видел его работу. Знаком с методами. Лично знаком. Это непонимание раскалённой иглой впивалось в мозг. Я чувствовала, как нарастает тихая, ясная ярость. Не только от скрытой угрозы, о которой он умолчал. А от этого внезапного провала в его прошлом, в котором для меня была дыра. Дыра, из которой теперь выползал этот самый Кенни. Я ненавидела эту неизвестность. Ненавидела чувствовать себя в тумане, когда он, казалось, видел четкие контуры врага. И тогда туман рассек звук. Не наш, знакомый до тошноты свист тросов. Это был другой звук — более резкий, отрывистый, почти хищный. Он пронзил тишину города не с одной стороны, а сразу с нескольких, создав жутковатую, диссонирующую какофонию. Мое тело среагировало раньше сознания — я пригнулась, прижавшись к холодной черепице. И увидела. Тени на соседних крышах зашевелились, но не так, как ожидалось. Нифа дернулась, странно и беспомощно, и беззвучно рухнула. Ни криков, ни звона клинков. Только глухой стук упавшего тела. Наши солдаты ринулись вперед, но из темноты, из-за дымоходов, появились новые фигуры. Они двигались с призрачной, отточенной грацией. Не в синей, не в зеленой форме. В гражданской одежде без опознавательных знаков. Их оружие, компактное и незнакомое, вспыхивало короткими яркими огнями. Наши люди падали один за другим. «Засада. Всё было ловушкой». Мысль пронеслась, холодная и четкая. Адреналин ударил в виски, сжимая горло. В этот миг тень отделилась от трубы прямо надо мной и рухнула вниз, как каменная глыба. Я не думала. Я отпрыгнула назад, чувствуя, как ветер от чужого движения бьет мне в лицо. Незнакомец приземлился на то место, где я только что стояла, черепица хрустнула под его сапогами. Инстинкт, отточенный в сотнях схваток, взял верх. Я перекатилась через плечо, гася инерцию, и скользнула по шершавой поверхности. Пальцы сжались на спусковых крючках. Я видела, как он разворачивается, пытаясь прицелиться из своего странного пистолета. «Нужно не дать ему выстрелить!» Мой трос с глухим хлопком вылетел из кобуры. Стальной наконечник, предназначенный для вгрызания в камень, с размаху вонзился ему в грудь, чуть ниже ключицы. Раздался приглушенный влажный звук, больше напоминающий удар топора по мясу, чем на звон металла. Он захрипел, его глаза расширились от шока, и он рухнул навзничь. Не было времени на тошноту, на мысль «я только что лишила человека жизни». Осталась только миссия. Я резко повернула голову к повозке. И увидела кошмар. С повозки сорвали брезент. В свете одинокого фонаря мелькнули две фигуры — Эрен и Хистория, беспомощно сидящие внутри. На облучке уже устроился один из чужих солдат, изо всех сил хлестая лошадей. Другой солдат, стоя на подножке, направил в кузов короткую трубку. «Нет!» Я рванула вперед. Тросы впились в карниз соседнего дома, и мое тело метнулось через улицу, словно пуля. Ветер свистел в ушах. Сверху, с другой крыши, раздался выстрел — яркая вспышка и жужжание пронеслись в сантиметре от моего виска. Я резко развернулась в воздухе, перезаряжая механизмы на ходу. Второй трос вонзился в стену, изменив мою траекторию и заставив сделать зигзаг. Справа появился еще один солдат, пытаясь меня отрезать. Я не стала вступать в бой — махнула рукой, и запасной клинок, выскользнув из ножен, вонзился ему в бедро. Он вскрикнул и упал с крыши. Но я опоздала. Из трубки, лежащей на подножке, выскочили два маленьких блестящих предмета. Это были дротики. С тихим шлёпком они вонзились в плечо Эрена и шею Хистории. Тела мгновенно обмякли, глаза закатились, головы безвольно упали на деревянные скамьи. Снотворное подействовало быстро и эффективно. — Чёрт! — прошипела я сквозь сжатые зубы, приземляясь на соседнюю крышу. Ярость жгла изнутри. Они не собирались убивать. Они хотели унести их. Живыми, без сознания. Повозка, набирая скорость, скрывалась за поворотом. Я побежала по гребню крыши, отчаянно просчитывая маршрут, чтобы перехватить её на следующей улице. Кровь стучала в висках, старые раны на рёбрах ныли, напоминая о себе с каждым прыжком. И тогда сзади, с томной, сладковатой интонацией, которую я ненавидела ещё с четырнадцати лет, раздался голос: — Так-так, кто у нас тут? Черноволосая бестия из кадетских снов и кошмаров? Я замерла. Ледяная волна прокатилась по спине. Этот голос. Наглый, самоуверенный, пропитанный ядом сладких насмешек. Медленно, очень медленно я развернулась. На краю крыши, балансируя с непринуждённостью циркачки, стояла она. Высокая, статная, с безупречно уложенной высокой прической из пепельных волос. Её лицо, всё такое же красивое и надменное, было освещено отсветом далёких праздничных огней. На ней была белая рубашка и чёрные строгие брюки, сидевшие на ней с вызывающим шиком. В руке она небрежно вертела тот самый компактный пистолет. Траут Карвен. Мой вечный антипод. Мое живое олицетворение всего, что я презирала в кадетском корпусе: карьеризм, подхалимство, уверенность в своей избранности, подкреплённая лишь пустым тщеславием. Мы соревновались во всём — в беге, в пространственном маневрировании, в теории. Она ненавидела мою «грубую силу и упрямство», я презирала её «полированную бесполезность». И вот она здесь. На стороне врага. С насмешкой на губах. Время будто остановилось. Гул битвы, скрип убегающей повозки, собственное бешено колотящееся сердце — всё отступило на второй план перед этим призраком из прошлого, который оказался вдруг страшной частью настоящего кошмара. Время, замершее в момент её появления, внезапно рванулось вперёд. Но не по прямой, а закрутилось спиралью вокруг её дерзкой улыбки. Эта улыбка, словно оскал, преследовала меня в кадетской столовой, на плацу и на итоговых церемониях. Она осталась прежней — смесь фальшивого дружелюбия и ледяного презрения. — Скучала по мне, Вагнер? — её голос, сладкий и ядовитый, как змеиный, пробился сквозь шум сражения. Мои собственные губы, против воли, растянулись в ответ. Не улыбка, а оскал, обнажающий клыки. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел ненависти. — Единственный человек из прошлого, по кому я не скучала ни секунды, — это ты, Карвен. Ни одной проклятой секунды. Её красивые, тонко выщипанные брови поползли вверх в преувеличенной печали. Театральный жест. Всегда всё было с ней спектаклем. Но маска грусти треснула, рассыпалась в коротком, резком смешке, лишённом всякой теплоты. — Обидно! А я-то слышала слухи, что ты сбежала из своего благородного Разведкорпуса. Спряталась в тылу, как испуганная мышка. Рада видеть, что ошиблась… Хотя, — её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моей потрёпанной форме, по царапинам на руках, — теперь-то я всё равно круче. Я в Королевской полиции. В настоящей элите. Той, что решает судьбы, а не бросается на амбразуру. Королевская полиция. Слова повисли в воздухе ядовитым туманом. Как? Как эта интриганка, этот мастер тыловых подсиживаний и красивых отчетов, могла оказаться там? Это не укладывалось в голове. Но её уверенность, её спецсредства, её люди — всё кричало, что это правда. И этот факт был горше поражения. Всё, против чего я всегда инстинктивно бунтовала — карьеризм, цинизм, власть ради власти — теперь стояло передо мной в отутюженной униформе и с оружием наглых новинок. Мои мысли, попытавшиеся анализировать этот сдвиг реальности, были грубо оборваны. — С радостью бы поностальгировала, — почти пропела Траут, и её поза из расслабленной мгновенно стала собранной, хищной, — но, знаешь ли, у меня есть цели поважнее. Эрен Йегер. Хистория Райсс. Королевский приказ, но ты вряд ли поймешь, что это такое. Она не стала больше говорить. Она двинулась. И это не было движением кадета, отточенным на плацу. Это было движение профессионала, опасного и быстрого. Её странный пистолет в одной руке стал продолжением тела, а в другой блеснул тонкий, как жало, тесак. Она атаковала первой, серией коротких, хлёстких выстрелов из своего УПМ, не чтобы убить, а чтобы заставить меня отпрыгнуть, потерять опору. Я резко метнулась в сторону, ощущая, как раскалённая волна боли пронзает мои старые, не до конца зажившие раны. Каждый вдох казался ножом, а каждое движение отзывалось тупой тяжестью в боку. «Только не сейчас!» — пронеслось в голове. Я упала на одно колено, выстрелила тросом в её направлении, вынуждая её защищаться. Поднявшись, с трудом распрямила спину. Бой был яростным, тихим и смертоносным. Не было пространства для длинных разбегов и сложных манёвров — только узкая полоска крутой крыши, скользкая черепица и пропасть по краям. Траут использовала своё оружие мастерски: выстрелы тросами сближали её для мгновенных, кинжальных ударов тесаком, которые я едва парировала своими клинками. Звон стали был сухим и частым, как дробь барабана. Но я была быстрее. Годы не в канцеляриях, а в полях, в лесах, в кровавой грязи. Мои удары несли в себе всю ярость потерь, всю тяжесть ответственности. Они были грубее, мощнее. Я ловила её на задержке перезарядки её хитрого пистолета, на микроскопической уверенности в превосходстве её техники. Мой клинок раз за разом находил брешь в её обороне, оставляя рваные порезы на рукаве, царапину на щеке. — Ничего не изменилось! — выдохнула она, отскакивая после очередного моего натиска, её дыхание сбилось. В её голосе, сквозь напряжение, прорывалось что-то вроде… восхищения? Нет, скорее жадного удивления. — Всё та же грубая сила! Та же звериная скорость! Я не отвечала. Экономила воздух, который обжигал лёгкие. Боковым зрением засекла движение на соседних крышах — вспышки, падающие тени, знакомые силуэты. Леви. Микаса. Конни. Они врезались в хаос, который устроили люди Траут. Капитан сражался с беззвучной, смертоносной грацией, его движения были похожи на танец жнеца. Но и противники были крепкими, их атаки — слаженными. Это был не разбой, а военная операция. Этот миг отвлечения стал роковым. Траут, заметив мою микроскопическую паузу, рванулась вперёд, надеясь нанести решающий удар. Однако это была её ошибка. Я не отвлеклась — я заметила. Увидела и воспользовалась. Ушла в низкое скольжение под её выпад, чувствуя, как лезвие тесака рассекает воздух над головой. Моей ногой, движимой отчаянием и гневом, я подсекла её опорную ногу. Она рухнула на черепицу с глухим стуком. Я не дала ей опомниться. В следующий миг я была на ней, всем своим весом прижимая её к холодной, шершавой поверхности. Её пистолет выскользнул из пальцев и покатился к водосточному желобу. В её глазах мелькнула паника, быстро сменившаяся бешенством. И тогда во мне что-то сорвалось. Не просто ярость солдата, проигрывающего битву. А всё, что копилось годами. Её насмешки в столовой. Её пренебрежительные взгляды. Её самоуверенность. Её предательское появление здесь и сейчас, в самый чёрный час. Вся моя боль, моё горе, моя усталость сконцентрировались в кулаке. Я ударила со всей силы, на которую было способно мое израненное тело. Не в висок и не в челюсть, а прямо в самодовольное красивое лицо. Удар кулака о кость отозвался болью в руке до самого плеча. Раздался приглушенный, влажный звук. Голова девушки дернулась, светлые волосы коснулись грязной черепицы. Из разбитой губы брызнули алые капли крови. Она откашлялась, выплюнула сгусток крови на камни между нами. И сквозь эту кровавую пасту её губы растянулись в кривую, торжествующую улыбку. Глаза, полные боли, сияли злорадством. — Бьёшься отлично… для деревенской дикарки, — прохрипела она. — Но всё равно вы проиграли. Взгляни-ка. Она слабо, почти изящно, кивнула подбородком куда-то за моё плечо. Ледяной червь сомнения прополз по спине. Я не хотела отвлекаться, не хотела верить. Но инстинкт заставил. Я рванула головой в сторону улицы. И увидела. Узкая полоска мостовой внизу была пуста. Лишь пыль, медленно оседающая в тусклом свете фонарей. И последний, скрывающийся за углом высокого здания, угол крытой повозки. Потом и она исчезла. Тишина. Они уехали. Увезли наших. Замешательство длилось всего миг, но для Траут это было достаточно. Её тело, казалось бы, придавленное, внезапно рванулось вверх. Она вывернулась из моей ослабевшей хватки и метнулась к краю крыши, где лежал её пистолет. — Приятно было поболтать, Рейна! — её голос, вновь наполненный ядовитой сладостью, раздавался уже в нескольких шагах от меня. Наклонившись, она подняла оружие. — Передай привет братцу! Он нам очень помог в этой миссии! «Братец? Лукас...» Сердце не заколотилось чаще. Оно, казалось, на миг вовсе остановилось, превратившись в тяжёлый ледяной камень где-то в глубине грудной клетки. Потом оно рухнуло вниз, увлекая за собой всё нутро. Люк. Единственная оставшаяся кровь. Отчуждённый, далёкий, но… брат. И он… помог им? Это был удар ниже пояса, удар в самую незащищённую, глухую точку. И в этот миг абсолютной внутренней опустошённости с соседней крыши, пробиваясь сквозь шум ещё не стихшей перестрелки, донёсся крик. Чистый, полный тревоги, но такой живой и родной: — Лейтенант! Саша пробивалась ко мне с искажённым от беспокойства лицом. Траут, почти скрывшаяся в тени карниза, заметила её. Она среагировала мгновенно. Пистолет в её руке плавно поднялся, мушка нащупала силуэт Саши. Мысли исчезли. Осталась только молния, прорвавшая оцепенение. Никакого расчёта, никакой тактики. Чистый, животный инстинкт. Я не стала доставать клинки. Не успела бы. Просто рванулась вперёд всем телом, как таран. Моё плечо с размаху ударило её в бок, прямо под руку с оружием. Раздался хриплый выдох, выбитый из её лёгких. Мы сцепились, закружились на краю крыши, шаткое равновесие двух ненавидящих друг друга тел. Выстрел её пистолета ушёл в небо, осветив на миг свинцовые облака. А затем инерция, гравитация и моё отчаянное усилие сделали своё. Я сбросила её с крыши. Она не полетела камнем вниз. Нет. Траут Карвен, акробат и выживала, даже в падении сумела зацепиться за старую, проржавевшую водосточную трубу на уровне следующего этажа. Тело смягчило удар, она на мгновение повисла, и её взгляд, наполненный чистой, неприкрытой ненавистью, встретился с моим. Затем она отпустила, спрыгнула в тёмный переулок и исчезла, словно призрак. Я осталась стоять на краю. Колени вдруг предательски подкосились, и я осела на мокрую от утренней сырости черепицу. Дрожь, которую я сдерживала всё это время, вырвалась наружу. Не от страха, а от опустошения. От ярости, оставшейся неутолённой. От боли в рёбрах, которая теперь пылала огнём. И от ледяного знания, которое Траут вбила в меня своим последним выстрелом: повозка исчезла, Эрен и Хистория снова в руках врага, а в сердце этой измены, возможно, бьётся кровь моей же семьи. Я смотрела туда, где скрылась повозка, и туда, где исчезла Траут. В ушах стоял звон. Победа в поединке обернулась сокрушительным, горьким поражением в войне. И пахло это поражение не порохом и кровью, а холодной сталью предательства и пылью пустой тёмной улицы. Холод черепицы просачивался сквозь ткань брюк, смешиваясь с внутренней дрожью, которую я не могла усмирить. В ушах все еще стоял тот хриплый, торжествующий шёпот Траут: «Братец... очень помог...» Он отдавался эхом в пустоте, что разверзлась у меня внутри. Я смотрела в ту точку, где тьма поглотила повозку, и не видела ничего, кроме собственного поражения. Оно было тяжелым, липким, осязаемым — как второй кожный покров из грязи и стыда. Тень упала на меня, перекрыв тусклый свет из окна напротив. Я не вздрогнула. Я узнала его присутствие еще до того, как он коснулся меня — по тишине, которая следовала за ним, по особому, едва уловимому напряжению воздуха. Его рука, сильная и шершавая, обхватила мой локоть. Движение было не нежным, а практичным, твердым. Он не помогал встать — он ставил меня на ноги, как проверенный инструмент, который не должен лежать без дела. На мгновение его пальцы задержались на моей руке, ощупывая под тканью напряженные мышцы, проверяя целостность кости. Затем он отступил на шаг, и его глаза, серые и острые, как сканер, медленно провели по мне сверху вниз. Он искал кровь, неестественные углы, признаки слома. Его взгляд задержался на моих руках, которые я непроизвольно прижимала к рёбрам, и на моем лице, которое, я знала, было бледным и покрытым слоем уличной грязи и чужой крови — крови того солдата, что первым напал на меня. — Как ты? — Его голос был низким, лишенным обычной резкости. В нем звучала не тревога, а сжатая, конкретная озабоченность. Как инженер, спрашивающий о состоянии механизма перед решающим сражением. Боль в боку пылала, в висках стучало, а в груди лежал тот ледяной камень. Я разжала стиснутые зубы, и слова вышли наружу шипящим, сдавленным выдохом: — Паршиво. Это было больше, чем просто констатация физического состояния. Это был крик о провале, усталости, гневе и о той подлой, отравляющей мысли о Люке. Он всё понял в этом тоне. Его взгляд смягчился лишь на мгновение — не стал теплее, но лезвие исчезло. Он кивнул, коротко и решительно, не требуя объяснений и не предлагая пустых утешений. Он повернулся, чтобы смотреть туда же, куда и я — в пустую, поглотившую наших детей темноту. Мы стояли плечом к плечу на скользком скате крыши, два командира, проигравшие битву. Его молчание было не пустым — оно было тяжелым и разделенным. В нем я чувствовала ту же ярость, то же холодное вычисление следующих шагов. Ветер, холодный и пронизывающий, тянул с улицы запах пыли, далекого праздничного дыма и чего-то металлического — возможно, крови, возможно, просто очередного сложного дня.

***

Заброшенный склад встретил нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь каплями воды, падающими с прогнившей кровли куда-то в темноту. Воздух был спертым, пахнущим плесенью, пылью и старым деревом. Мы вошли туда, как призраки, — Леви, я, а за нами потянулись они: Армин, Жан, Конни, Саша, Микаса. Никто не говорил. Они расселись на грязном цементном полу, на пустых ящиках, на свертках тряпья. Никакого костра, только одинокий фонарь, брошенный Леви на ящик, отбрасывал дрожащие, нервные тени на стены. Свет выхватывал их лица: Армин, обычно живой и аналитичный, теперь смотрел в пространство, обхватив колени, его ум, наверное, лихорадочно и безрезультатно крутил сегодняшние события. Жан сидел, откинув голову на стену, с закрытыми глазами, но по напряженному челу было видно — он не спит. Конни нервно теребил край своего капюшона, его обычно подвижное лицо было застывшей маской потрясения. Саша, наша маленькая жизнеутверждающая сила, сидела, поджав ноги, и молча смотрела на кусочек сухаря в руках, не в силах его съесть. Микаса… Микаса сидела прямо, как струна. Её синие глаза, неподвижные и глубокие, как колодцы, были прикованы к тени на стене, но я знала — она видела только Эрена. Видела, как его увозили. Её тишина была самой громкой, самой опасной — тишиной перед взрывом. Это зрелище сжало мне горло сильнее, чем любая физическая боль. Их подавленность, их юная, растерянная скорбь были очередным моим поражением. Я была их инструктором. Я должна была готовить их к миру титанов, но как подготовить к предательству людей? К врагам в родных Стенах? Я откашлялась, и звук гулко отозвался в пустоте. Все взгляды, кроме Микасиного, медленно потянулись ко мне. — Сегодня вы увидели, — мой голос прозвучал хрипло, но я заставила его быть ровным, твердым, как в классе на лекции о выживании, — что монстры бывают не только снаружи. И что самая страшная угроза иногда носит ту же форму, что и мы. Идет на двух ногах. Говорит на нашем языке. Даже носит форму, похожую на ту, что должна защищать. Я обвела их взглядом, стараясь встретиться с каждым. — Враги теперь не только за Стеной. Они здесь. И это знание — не слабость. Это оружие. Горькое, отвратительное, но оружие. Теперь вы знаете, чью спину по-настоящему можно прикрыть, а за кем нужно следить. Леви, стоявший в тени у стены, сделал шаг вперед, в круг света. Его фигура, невысокая, но незыблемая, сразу привлекла всеобщее внимание. — Сожалеть о провале — пустая трата сил, которых у нас и так мало, — его слова, отточенные и холодные, как его клинки, прорезали тяжелый воздух. — Сейчас главное — понять: зачем? Зачем им Эрен и Хистория вместе? Что они планируют? Ответив на это, мы поймем, где их искать. И вернем. Обратно. В его словах не было сомнения. Была только железная, непоколебимая цель. И это, кажется, немного сдвинуло лед в глазах Армина. У Жана приоткрылись веки. — Сейчас вам нужно только две вещи, — я снова взяла слово, следуя его тону. — Еда. И сон. Ваше тело — ваш единственный инструмент. Если вы сломаете его усталостью и голодом, вы никому не поможете. Завтра будет труднее. А послезавтра — еще труднее. Вы должны быть в форме, чтобы вытащить друзей из очередной передряги. Я достала из сумки жалкие пайки: твердые сухари, немного вяленого мяса, горсть сушеных ягод. Раздала их. Руки, которые принимали еду, казались безжизненными. Жан, взяв свой паек, тихо и горько фыркнул. Звук напоминал сдавленный смешок. — Интересно, есть ли у кого-нибудь в мире такая же «счастливая» судьба, — пробормотал он, разглядывая сухарь. — Вечно вытаскивать одного и того же упрямого самоубийцу ото всех подряд. От титанов, от правительства, от каких-то… теней в плащах. В его словах не было злобы. Только усталая, почти привычная обреченность. И что-то вроде странной братской привязанности. И тогда Армин, сидевший рядом, поднял голову. В его глазах мелькнул слабый, но настоящий огонек мысли, тот самый, что зажигался, когда он собирал пазлы реальности. — Думаю, есть, — сказал он тихо, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Думаю, именно в этом и есть наша задача, Жан. Не просто сражаться. Не просто выживать. А… оберегать его. Всегда. Кажется, мир без этого просто не может. Эти слова, тихие и простые, повисли в воздухе. В них не было пафоса. Было лишь принятие тяжелой, несправедливой, но своей правды. Конни перестал теребить капюшон. Саша наконец откусила от своего сухаря. Микаса, не отводя взгляда от стены, медленно сжала кулак на колене — не в ярости, а в решимости. Они начали есть. Медленно, без аппетита. Звук неторопливого жевания, шорох оберток, тихий вздох — эти обыденные звуки постепенно начали заполнять давящую тишину склада, вытесняя из него призраков сегодняшнего поражения. Они еще не победили отчаяние. Но они сделали первый шаг назад — к жизни, к долгу, к друг другу. А я смотрела на них, на этих детей, которых мир пытался сломать снова и снова, и чувствовала, как тот ледяной камень в груди понемногу обрастает новой, твердой оболочкой из старой, как мир, решимости. Мы проиграли битву. Но война — за них, за их будущее, за правду — только начиналась. И отступать было некуда.

***

Тишина на складе наконец обрела плотность, тяжесть настоящего покоя. Её нарушало лишь неровное, но глубокое дыхание спящих детей — Конни посапывал в углу, Саша тихо вздыхала во сне, завернувшись в плащ. Жан и Армин спали спина к спине, как на биваке, а Микаса, даже во сне, сидела, прислонившись к стене, её рука непроизвольно сжимала и разжимала пустую ладонь. Мы с Леви заняли самый дальний, относительно сухой угол, отгороженный штабелем пустых ящиков от основного пространства. На ящик я поставила фонарь, прикрыв его свет тряпкой, чтобы не разбудить остальных. В желтоватом, мерцающем круге оказались мои руки, медицинская сумка и его обнаженное до пояса тело. Рана была неглубокой, но длинной, нанесенной не клинком, а каким-то зазубренным снарядом, судя по рваным краям. Грязь и запекшаяся кровь покрывали её. Я молча обработала рану антисептиком — он даже не вздрогнул, лишь мышцы под кожей натянулись, как стальные тросы. Затем я взяла иглу с хирургической нитью. Тишина между нами была не неловкой, а насыщенной. Мы столько раз делали это друг для друга — вытаскивали осколки, зашивали порезы, накладывали шины. Это был наш странный, интимный ритуал, язык заботы, который мы оба понимали без слов. Но сегодня под кожей этой привычной процедуры пульсировало нечто иное. Вопрос, который жёг меня изнутри с того момента на крыше. Игла вошла в его кожу, нить потянулась, стягивая края раны. Я делала мелкие, аккуратные стежки, чувствуя под пальцами жар его тела. — Откуда ты знаешь Кенни Аккермана? — спросила я, не поднимая глаз от работы. Голос прозвучал тише, чем я ожидала. Он не ответил сразу. На складе было слышно, как падает очередная капля с потолка. Плюх. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как замерла та часть его, что всегда была настороже. Он думал. Взвешивал, сколько сказать. Обычно он либо молчал, либо выдавал сухой факт. Эта пауза была необычной. Я уже почти смирилась с молчанием, сосредоточившись на завязывании узла, когда он заговорил. Голос его был низким, лишенным всякой интонации, словно он читал чуждый ему технический отчёт. — Он растил меня в Подземном городе. После того как мать умерла. Игла в моей руке замерла в миллиметре от его кожи. Память, как удар током, выбросила на поверхность обрывок давнего разговора. Вечер, редкий момент его откровенности. Он упоминал «старого друга матери», научившего его драться, выживать, «не быть тряпкой». Я всегда думала, что это был какой-то бродяга, отщепенец из низин. Не мифический убийца, не мясник, убивший сотню полицейских. Я подняла на него глаза. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из пепельного камня, но в глубине серых глаз плавало что-то тяжёлое, давно похороненное. Не боль, а скорее… признание неизбежного хаоса, который это имя вносило в его мир. — Ты… — Я потеряла дар речи. — Твой «наставник»… и есть тот самый Кенни? Он едва заметно кивнул, глядя куда-то сквозь стену склада, в своё прошлое. Я выдохнула, заставила руки снова двигаться. Следующий стежок. — Слишком часто это имя возникает на моём пути, — прошептала я, и в голосе прозвучала усталая горечь. — Как чёрная метка. Сначала — как призрак во вранье Энни. Потом — как тень в твоих догадках. Хотела бы я посмотреть в лицо человеку, который так плетёт сети. Леви тихо, беззвучно усмехнулся. Это была не радость, а нечто горькое и острое. — Скоро, вероятно, увидишь, — сказал он. Его голос теперь звучал почти по-человечески — устало и смиренно. — Жизнь часто преподносит такие сюрпризы. Но я бы отдал всё, чтобы этот момент не настал. Я поняла. Поняла без слов. Это не был страх. Это было знание того, что придется поднять руку на часть своего прошлого, на того, кто, каким бы чудовищем он ни был, когда-то заменил ему семью. Это знание ложилось тяжким грузом и на мои плечи. — Если бы я знала… — начала я, и голос дрогнул от внезапной ярости, направленной на саму себя, на свою слепоту. — Если бы я связала твоего «наставника» и её «родственника»… я бы раскусила Энни в тот же миг. Не позволила бы ей так долго… — Нет смысла жевать прошлое, — перебил он резко, но без злобы. Голос снова стал ровным, командным. — Его не изменить. Двигаться дальше — единственный вариант. Хотя… — он сделал небольшую паузу, и в ней сквозь сталь пробилось редкое понимание, — я знаю, как это трудно. Мы снова замолчали. Я сделала последний стежок, отрезала нить. Ножницы громко щелкнули в тишине. Теперь требовалось наложить чистую повязку. Развернув бинт, я начала действовать. Мои пальцы, двигаясь монотонно, словно ожили, вытаскивая наружу новую боль. — Последние пять лет… — начала я, глядя на белый бинт, медленно поглощающий его плечо, — я думала, что утонула на самом дне. Что я одна во всей этой пустоте. Но всё это время… там, на поверхности, в том же аду, был Лукас. Мой брат. Я чувствовала, как его внимание стало абсолютным, пристальным, хотя он не шевелился. — Девять лет мы не виделись. И до этого… Мы были чужими. Разными. Но он был жив. Он потерял то же самое, что и я. Мать, отца, Карлоса, Виту… А я… Я думала только о своей боли. Как будто моё горе было единственным и самым важным. Я даже не попыталась его найти. Не написала. Ничего не делала. Голос сорвался на последнем слове. Ком, горячий и колючий, встал в горле. Внезапно его свободная рука поднялась. Шершавые, покрытые шрамами пальцы мягко, но неотвратимо взяли меня за подбородок, заставив поднять голову. Он долго смотрел мне в глаза, читая в них всю эту клубящуюся тьму самобичевания. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Твердо. Коротко. Как печать. — Не взваливай на себя вину за все грехи мира, — прошептал он, его губы коснулись моей кожи. — Ты не могла знать. Ты выживала. Так же, как и он. Я сглотнула, пытаясь протолкнуть ком. Его слова не сняли тяжести, но дали точку опоры. — Это ещё не всё, — выдавила я, и мой взгляд стал острым, как та игла, что лежала рядом. — Траут. На крыше. Она сказала… что Лукас как-то связан с Королевской полицией. Что он им «помог». Леви отстранился, его брови сдвинулись. В глазах вспыхнул холодный, аналитический огонь. — Она могла соврать. Ударить по самому больному. Ты знаешь её. — Знаю, — быстро согласилась я. — И она вполне способна на это. Но… Я уверена, что это правда. Слишком много совпадений. Его одержимость карьерой, умение подстраиваться… Королевская полиция, которая ищет «элиту»… Всё сходится. Отвратительно, но факт. Он молчал, обдумывая. Потом кивнул, один раз, решительно. — Тогда разберёмся. Вместе. Докопаемся до правды. Обо всех. О Кенни. О твоём брате. Обо всех этих призраках, которые решили, что могут встать у нас на пути. В его словах звучала не только решимость. Там было обещание. Мы вступали в партнёрство в этом расследовании, которое касалось нас обоих. И когда я услышала это обещание, когда увидела общую цель, что-то внутри меня дрогнуло и потянулось к нему. Он, будто почувствовав это движение, наклонился снова. Но на этот раз его губы нашли не лоб. Они прикоснулись к моим губам — сначала осторожно, пробуя. Потом увереннее. Это был не страстный поцелуй отчаяния, как тогда в реке, а что-то иное. Глубокое, исследующее, полное тихой, жадной нежности, как будто он пытался через прикосновение подтвердить, что я здесь, что мы живы, что у нас есть это «вместе». Его рука скользнула с моего лица на шею, большой палец провёл по линии челюсти, а затем его поцелуи поползли вниз, к чувствительной коже под ухом, к шее. Дыхание стало горячее. Его пальцы нашли край моей рубашки, залезли под неё, коснулись рёбер, и я вздрогнула — не от холода, а от внезапного, острого тока, пробежавшего по всему телу. Но в тот же миг из-за ящиков донёсся сонный вздох Конни и шорох — Саша переворачивалась на другой бок. Реальность ворвалась ледяным душем. Я мягко, но твёрдо отстранилась, положив ладонь ему на грудь. — Леви… — моё дыхание сбилось. — Дети. Рядом. Не сейчас. Он застыл. На его лице на мгновение промелькнуло искреннее, почти комичное раздражение — то самое выражение, которое я не видела с наших первых ссор. Он выглядел не как капитан элитного отряда, а как… мальчишка, у которого отобрали любимую игрушку. Это было так неожиданно и так по-человечески, что я не смогла сдержать слабую, хрупкую улыбку. Я потянулась и сама поцеловала его — быстро, в кончик носа. — Ты как мальчишка, — прошептала я, и в голосе прозвучала нежность, которой я сама от себя не ожидала. Затем я взяла ножницы и аккуратно перерезала последний, свисающий кончик нити на его повязке. Дело было сделано. — Пора спать, — сказала я уже более привычным, немного уставшим тоном, убирая инструменты. — Завтра нужно начинать рано. Он посмотрел на меня еще мгновение. Его взгляд был тёплым, но усталым. Затем он кивнул, надел рубашку и поправил её на забинтованном плече. Откинувшись на плащ, служивший ему импровизированным ложем, он отвернулся к стене и принял позу для сна с военной точностью. Я погасила фонарь, и темнота склада поглотила нас. В воздухе витало тихое обещание, а впереди нас ждало тяжёлое испытание. Сон не приходил сразу, но, лёжа рядом с его тёплой спиной, я впервые за этот бесконечный день почувствовала странное умиротворение. Мы были ранены, преданы и загнаны в угол. Но мы были вместе — и этого пока хватало.