3

В гостевой комнате на втором этаже уже погасили свечи. Рафаэль, измученный, раздавленный горем, спал тяжелым, беспокойным сном, не подозревая, какая буря закипала в будуаре его спасительницы. Мадлен де Шанжи не спала. Она сидела перед зеркалом в полупрозрачном пеньюаре, расчесывая длинные светлые волосы. Её лицо, ещё несколько часов назад такое благожелательное и участливое, теперь застыло холодной, непроницаемой маской. За окном, сквозь шелест листвы, она услышала конский топот. Всадник. В такую пору. Мадлен замерла на мгновение, потом снова провела гребнем по волосам — безмятежно, словно ждала этого визита. Спустя несколько минут дверь будуара беззвучно распахнулась. На пороге возник молодой человек — ослепительный красавец с хищным блеском в глазах и насмешливой улыбкой. Это был Антуан, племянник Мадлен, распущенный двадцатилетний повеса, чья дурная слава достигала любой гостиной задолго до его появления. Он не поздоровался. Не поклонился. — Что стряслось? — голос его звучал раздраженно, почти грубо. — Ты вызвала меня из Парижа среди ночи, как на пожар или на похороны. Неужели кто-то из родни отдал концы и нужно спешить делить наследство? Иначе я не понимаю, зачем срывать человека с места в такую мерзкую погоду. Мадлен даже не обернулась. Она смотрела на свое отражение в зеркале. — У меня есть к тебе дело, — без предисловий начала она. Голос её звучал спокойно, даже ласково, но в этой ласковости чувствовался холод. Антуан вздохнул, сбросил промокший плащ, небрежно швырнул его на спинку стула и опустился в кресло напротив. На Мадлен он взирал с ленивым любопытством. — Знакома ли тебе Рене де Пантье? Дочь графини Анриетты? — спросила Мадлен. — Допустим, — протянул Антуан. — Премилое глупое создание. Кажется, мельком видел её на балу. — Я желаю, чтобы ты её развратил и опозорил. Чтобы все узнали: юная Рене — вовсе не такая уж невинная. Чтобы её репутация оказалась уничтожена безвозвратно, а имя стало синонимом падения и позора. Антуан помолчал с минуту, обдумывая услышанное. Потом тихо рассмеялся — скорее недоумённо, нежели весело. — Боже мой, тётушка. Чем провинилась эта особа? — Мне нужен не её позор, — произнесла Мадлен. — А позор её брата. — Брата? — Александра де Пантье. Старшего сына. Наследника. Того, кого все величают образцом добродетели, чести и непоколебимости. — Ну а он что тебе сделал? Обидел? Оскорбил? Мадлен медленно взяла со столика гребень, провела по волосам раз, другой, третий. Кисть её чуть заметно дрожала. — Он отверг меня, — произнесла Мадлен глухо. — Пять лет назад. Ему было двадцать, мне — двадцать пять. Я находилась в самом расцвете сил — желанная, прекрасная. Мужчины добивались моего взгляда, словно небесной милости. А я… я предложила Александру тайную связь. Не брак, нет — всего несколько встреч. Сладких, ни к чему не обязывающих. А он сказал «поищите развлечений, среди тех, кому уже нечего терять, кроме гордости». Антуан фыркнул. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и демонстративно закатил глаза. — Господи, — сказал он таким тоном, словно перед ним стояла капризная девочка, а не взрослая женщина. — Пять лет? Ты пять лет помнишь какой-то глупый отказ? Какая же это мелочь… Он покачал головой, не скрывая скуки. — Право слово, я думал, речь идёт о чём-то серьёзном. Оскорбление, проклятие, украденное наследство. А тут — какой-то юнец сказал тебе «нет», пять лет назад. Неужели тебе больше нечем заняться? Антуан снова закатил глаза — на этот раз ещё более театрально — и добавил, зевая: — И из-за этого ты вызвала меня из Парижа среди ночи? Из-за того, что какой-то дурак не захотел стать твоим любовником? Боже, тётушка, как скучны женщины, когда они мстят. Вся эта ваша многолетняя злопамятность… Такая глупость. Мадлен побелела. Не от гнева — от того, что Антуан невольно задел самую больную струну. Потому что на самом деле всё было не совсем так. Она резко отбросила гребень. Тот звякнул о мраморную столешницу. — Никто не отвергал Мадлен де Шанжи, — сказала она. — Мужчины падали к моим ногам. Они умоляли меня остаться. А этот… Она запнулась. На миг сердце кольнуло нечто совсем не похожее на ненависть. Болезненное, тёмное… быть может, тоска. Но Мадлен тотчас погасила это чувство — затушила, как свечу. Она не могла признаться даже себе, что дело вовсе не в уязвлённой гордости. Александр… такой неприступный, живой укор всем её порокам. Она предложила ему тайную связь, потому что не смела предложить больше. Но он не принял и этого. «Он отверг меня», — твердила она себе тысячи раз. Но никогда не договаривала: «А я его любила». — Он посмел сказать мне «нет», — упрямо повторила Мадлен, и в голосе её прозвучала не только ярость, но и странная, надломленная нотка, которую Антуан, к счастью, не заметил. — И он заплатит. Я раздавлю его семейство через сестру. Через Рене. Это будет удар по младшей сестре, которую он, говорят, обожает… Он испытает то же унижение. А его драгоценная маменька, графиня Анриетта, вечно взиравшая на меня свысока, умрёт от позора. Я отомщу им всем — через эту девчонку. Антуан лишь пожал плечами. Он уже словно утратил интерес к страстям Мадлен. — Ну что ж, мсти себе на здоровье, — произнёс он. — Только при чём здесь я? Мадлен выпрямилась. Рука перестала дрожать. Лицо вновь стало непроницаемой маской — лишь в глубине глаз ещё теплился тот странный, болезненный огонь, который она так старательно прятала. — Соблазни Рене, — сказала она. — Извини, не могу. — Это ещё почему? — Мне что, делать больше нечего? — лениво бросил Антуан. — В Париже меня ждут три актрисы, две маркизы и одна на редкость щедрая вдова. Женщины, которые умеют говорить, смеяться и развлекать. Попроси о соблазнении кого-нибудь из своих обожателей — у тебя их целая свора, готовых на всё ради твоей благосклонности. — Дело не в удовольствии, Антуан, — с трудом сдерживая раздражение, сказала Мадлен. — Дело в мести. — А мне-то что до твоей мести? — Я заплачу. Назови цену. — Деньги? — Антуан вскинул бровь. — Да у меня их больше, чем я успеваю тратить. А если не хватает — всегда найдётся очередная богатая вдова, которая с радостью пополнит мой кошелёк в обмен на несколько приятных вечеров. Нет, деньги меня не интересуют. — О, я узнаю этот самодовольный взгляд, — томно протянула Мадлен, откидываясь на спинку стула. Она прищурилась, разглядывая племянника. — Ты набиваешь себе цену, словно торгаш на рынке. Что ж… Ладно. Она замолчала. В комнате слышалось лишь потрескивание свечей да дальний шум дождя за окном. Мадлен крутила в пальцах прядь волос — медленно, задумчиво, будто что-то взвешивая. — Если ты совратишь Рене, — произнесла она, чеканя каждое слово, — ты получишь меня. Можешь уложить меня в свою постель и сделать со мной всё, что пожелаешь. Антуан медленно поднял на неё взгляд. Скука на миг отступила, уступив место любопытству. — И почему ты решила, что я на это куплюсь? — спросил он тихо, почти шёпотом. Мадлен неторопливо поднялась. Сердце колотилось где-то в горле — но не от страха, от предвкушения. Она знала, что делает. Знала, как это грязно. И именно эта запретность уже разогревала кровь быстрее любого вина. Она обошла кресло, в котором сидел Антуан, и опустилась к нему на колени. Обвила руками его шею, придвинулась ближе. Ее грудь коснулась его груди. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, но спокойствие это было напускным. — Потому что я — единственная женщина, которая всегда была для тебя недоступна, — прошептала Мадлен. — И эта недосягаемость сводит тебя с ума. Ты хочешь это скрыть, но я всё вижу, Антуан. Каждый твой взгляд, каждое двусмысленное слово. Антуан не шевелился. Секунду он смотрел на Мадлен. А потом медленно провел ладонями по её талии. Мадлен замерла от удовольствия. Его пальцы были горячими. Слишком горячими. Они скользили по ее телу — легко, почти невесомо, дразня. — Не пойдёт, — проговорил Антуан, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я сделаю абсолютно всё, — выдохнула Мадлен ему прямо в губы. — Всё, о чём ты когда-либо мечтал. Я не буду сопротивляться. Наоборот — буду умолять о большем. Антуан молчал. Он не спрашивал позволения, просто опустил ладонь на грудь Мадлен, сжал упругую плоть — сначала мягко, потом настойчивее. «Да, — подумала Мадлен, ощущая, как внизу живота поднимается жаркая волна. — Вот оно». Она закрыла глаза и подавила желание застонать от удовольствия. Все ее тело отвечало на его прикосновения. Где-то внутри возникла унизительная судорога предвкушения. Она ненавидела себя за то, как сильно ей это нравилось. Ненавидела — и именно эта ненависть разжигала её все сильнее. Потому что это было нечто запретное. Антуан был её племянником, сыном ее сестры, которого она помнила ещё мальчишкой. Дыхание Антуана коснулось её шеи. Взволнованное, неровное. Он наклонился ближе, и она ощутила прикосновение его губ — горячее, сладкое — на своей коже, у самого уха. — Хорошо, тётушка, — прошептал Антуан, его голос стал ниже, почти неузнаваемым. — Ты меня убедила. Он переместил ладони на ее талию. На секунду они замерли. Мадлен всё ещё сидела на его коленях, чувствуя, как бьётся его сердце — уже не ровно, не спокойно. — Итак, — сказал Антуан первым. Голос его звучал хрипло, но он уже взял себя в руки. — Как, по-твоему, должны проходить мои встречи с этой Рене? Я не могу просто так явиться к ним в дом. Графиня Анриетта меня даже на порог не пустит. Мадлен выдохнула. Глубоко. Последний раз. — О, в этом-то вся прелесть, — проговорила она, и губы её растянулись в довольной улыбке. — Позволь рассказать тебе об одном занимательном происшествии в доме графини. И она поведала Антуану историю Рафаэля — изгнанного гувернёра, который сейчас спал у неё под боком, ни о чём не догадываясь. — Знатно подстроила, старая графиня, — усмехнулся Антуан, когда Мадлен закончила. — Яснее ясного: у гувернёра был роман с Рене. Мать его и выставила, чтобы пресечь всё на корню. А ты подобрала бедолагу на дороге. Ты чертовски коварна. — Именно, — кивнула Мадлен. — Я намерена этим воспользоваться. Пусть этот влюблённый щенок пишет своей Рене письма — полные тоски и отчаяния. А ты будешь их передавать. Встретишься с девчонкой в уединённом месте, выдашь себя за сочувствующего друга. Скажешь, что Рафаэль умолял помочь. Что ты всего лишь посредник, добрый самаритянин. Будешь утешать, жалеть, плакать вместе с ней и понемногу втираться в доверие. А потом совратишь. — И где же будет проходить этот театр одного актёра? — поинтересовался Антуан. В его глазах уже вспыхнул холодный огонь охотника — тот самый, который Мадлен так хорошо знала. — На полпути между нашими имениями. В охотничьем домике у Лесного озера. Место идеальное: туда никто не ездит, старая дорога заросла. Я пошлю Рен весточку от имени Рафаэля, назначу встречу. Она придёт, будь уверен. Дрожа от страха и надежды. Ну, как тебе план? Антуан молчал несколько долгих секунд. — Честно? — проговорил он лениво. — План ужасный. Слишком много зависит от случая. Это звучит как сюжет дешёвого водевиля. Слишком театрально. Слишком глупо. Мадлен сжала губы. В груди закипала злость — но она сдержалась. — И что ты предлагаешь? — спросила она ледяным тоном. — Ничего. Мне всё равно. — Антуан сделал паузу, скользнул взглядом по фигуре Мадлен — от груди до бёдер. — Но раз уж я сюда приехал, раз уж ты так старательно меня убеждала, — он выделил последнее слово с лёгкой издевкой, — почему бы и нет? Согласен попробовать. Интересно взглянуть, выгорит ли твоя маленькая грязная авантюра. Если да — что ж, тогда я позабавлюсь и с тобой, и с этой глупенькой Рене заодно. Он поднялся, поправил кружево на манжете и направился к двери. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Мадлен осталась одна перед зеркалом. Она смотрела на своё отражение долго — минуту, другую, третью. Потом медленно, очень медленно поднесла пальцы к губам. — Всё получится, — прошептала она. — Должно получиться.