4

Неожиданное изгнание Рафаэля обернулось столь же неожиданным приютом, похожим на золотую ловушку. Утром Мадлен без труда уговорила Рафаэля остаться. Она знала, что он согласится — куда ему было идти? Изгнанник, раздавленный горем, человек без дома и без надежды. Она протянула руку, и он ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Весь день она почти не думала о нём — лишь изредка проверяла, не сбежал ли, не очнулся ли от своего горя настолько, чтобы заподозрить неладное. Нет. Рафаэль бродил по саду как тень. Сидел у камина, уставившись в огонь. Пил чай, который она присылала, и не замечал ни вкуса, ни запаха. Идеальная жертва. К ужину Мадлен велела подать ему вина. Она сама достала из потайного футляра пузырёк с одурманивающей настойкой — драгоценной, почти невесомой — и влила в бокал. Мадлен зашла к нему в комнату, когда уже смеркалось. Рафаэль сидел в кресле у камина, бокал стоял рядом — почти пустой. Голова его была откинута на высокую спинку, но он ещё не спал. Дыхание его было глубоким и редким, пальцы безвольно лежали на подлокотниках. Мадлен опустилась рядом на низкий пуф и некоторое время просто смотрела на своего гостя, проверяя, как подействовало зелье. — Я догадываюсь о твоей сердечной тайне, — начала она без предисловий. Голос её звучал тихо, как шорох листвы за окном. — Но не волнуйся. Твоя тайна в безопасности. Думаю, тебе стоит написать письмо своей возлюбленной. Рафаэль медленно повернул к ней голову. Движение было плавным, чуть запаздывающим, словно мысль добиралась до тела с трудом. — Письмо? — переспросил он. — Что вы, мадам… это невозможно. Если графиня Анриетта узнает… она уничтожит меня. — Она уничтожит тебя, если письмо попадет к ней в руки, — спокойно парировала Мадлен. — Но этого не случится. — Но как… — начал он и запнулся. — Как доставить его Рене? Вопрос прозвучал беспомощно. — Предоставь это мне, — мягко проговорила Мадлен. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Рафаэля с таким участливым спокойствием. Он должен был поверить, что перед ним настоящий ангел-хранитель. Рафаэль с осторожностью посмотрел на неё. — Почему… — выговорил он с трудом. — Почему вы решили мне помочь? Мадлен сладко вздохнула, и изобразила на лице притворную, но искусную нежность — ту самую, которой она очаровывала всех мужчин, попадавших в её сети. — Я вижу, ты хороший человек, искренний, — произнесла она. — Ты любишь всем сердцем, а тебя разлучили с той, кто отвечает тебе взаимностью. Что может быть благороднее, чем помочь влюблённым? К тому же, передать письмо не составит мне труда. Она помолчала, и добавила почти шёпотом: — К тому же… я когда-то сама была молода и влюблена. И я помню, как больно, когда твои чувства топчут. Рафаэль задумчиво покачал головой, но Мадлен видела что его сопротивление таяло под напором тоски и внезапно возникшей надежды. — Хорошо, — сказал он. Голос его дрожал, но не от волнения — от слабости. — Я верю вам, мадам… и верю в свою любовь к Рене. Я напишу ей. Сейчас же. Мадлен улыбнулась — мягко, ободряюще. Потом она выпрямилась, подошла к письменному столу, взяла перо, чернила, лист бумаги. — Я передам письмо через верного человека, — проворковала она. — Рене будет знать, что вы её не забыли. Что вы её любите. «Моя дорогая, моя любимая Рене…» Мадлен диктовала. Голос её лился ровно и сладко. Рафаэль выводил буквы медленно, с трудом, иногда останавливаясь посреди слова, будто пальцы забывали, куда двигаться дальше. Чернила расплывались там, где дрожащая кисть слишком долго держала перо на одном месте — маленькие чёрные лужицы, похожие на следы от слёз. Мадлен диктовала: про «звёзды, которые помнят их поцелуи». Про «сон, в котором она приходила к нему каждую ночь». Про «единственный шанс увидеться перед вечной разлукой». Она вкладывала в эти строки столько нежности, что у неё самой на миг защемило сердце. — Пиши, — продолжала Мадлен, наклоняясь к самому уху юноши. Ее губы едва скользнули по его шее, и он вздрогнул, но не поднял головы. — Я не могу жить без тебя. Если ты чувствуешь то же, что и я, встретимся через две недели в охотничьем домике у Лесного озера. На рассвете. Приходи одна. Никому ни слова. Это наш последний шанс. Перо замерло. Рафаэль выдохнул — и отложил письмо. — Да, — тихо подтвердила Мадлен, забирая лист. — Ты всё сделал правильно. Она спрятала письмо, под корсажем, затем посмотрела на юношу. Рафаэль откинулся в кресле, совершенно обессиленный. Веки тяжелые, губы приоткрыты, дыхание ровное, глубокое — он почти спал под действием зелья. Пальцы его всё ещё сжимали перо, хотя писать больше не нужно. Такой красивый. Такой трогательный в своей беззащитности. Мадлен шагнула ближе. Она медленно провела руками по его плечам. Сначала — только кончиками пальцев, боясь разбудить. Потом — всей ладонью, она надавила чуть сильнее. Рафаэль не проснулся. Только выдохнул чуть глубже. Мадлен задержала ладони на его плечах и не убирала. Водила большими пальцами по вороту рубашки, где кожа была открыта — горячая, чуть влажная от духоты комнаты. «Какой он молодой. И как хорошо сложен, — думала она. — Интересно, какой он в постели?» Мадлен представила. Вот она подходит к нему — не в этой комнате, а в спальне. Он лежит на кровати, смотрит снизу вверх, и во взгляде его нет этой тупой покорности, а есть живой огонь, желание, может быть, даже злость. Вот она садится на его бёдра. Рафаэль смотрит на неё снизу вверх — и это возбуждает. Он не двигается. Ждёт. Она медленно расстегивает платье, сбрасывает ткань с плеч. Каково это — прижать его к кровати? Сесть на него плотно, почувствовать, как он твёрдый под ней, даже сквозь одежду? Каково это — медленно двигать бёдрами, глядя, как его лицо искажается от наслаждения, как он пытается сдерживаться и не может? Воображение рисовало эти картины ярко, почти болезненно реалистично. Мадлен даже почувствовала, как кровь прилила к щекам, к груди. Пальцы, всё ещё лежавшие на плечах Рафаэля, дрожали. Желание поднялось откуда-то из самого живота, горячей волной прошло вверх, сжало горло, заставило дышать чаще. «Остановись», — приказала она себе. Но тело не слушалось. Ладони всё ещё лежали на его плечах. Она погладила большим пальцем его ключицу — там, где впадинка, где кожа особенно тонкая. Он вздохнул во сне — чуть громче, чуть глубже. «Сейчас. Сейчас письмо. Не его тело. Письмо». Мадлен закрыла глаза. «В другой раз», — сказала она себе. Голос внутри прозвучал глухо, почти с сожалением, но твёрдо. — «Сейчас — письмо». Она убрала руки. Поправила платье — одёрнула юбки И вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

***

Тем временем в доме графини де Пантье. Рене старалась не плакать — по крайней мере, не при матери и не при слугах. Слёзы приходили по ночам, когда никто не видел, и тогда девушка зажимала рот подушкой, чтобы ни звука не было слышно. А днём она просто сидела у окна, поджав колени, и смотрела на дорогу, уходящую в даль. Бурно начавшийся роман оборвался так же внезапно, как и возник. Ещё неделю назад Рене жила в сладком чаду запретной близости — каждый взгляд, каждое случайное прикосновение за клавишами фортепиано казались обещанием вечности. А теперь от этой вечности не осталось ничего, кроме тоскливой, ноющей пустоты между рёбер. Она перестала следить за собой — волосы, ещё недавно уложенные в замысловатые причёски, теперь висели тусклыми прядями, платье она меняла только потому, что горничная безмолвно приносила свежее. Рене почти не ела. Графиня велела носить ей подносы с едой, но они уходили обратно почти нетронутыми. Анриетта ворчала за дверью, называла дочь «неблагодарной дурой» и «капризной особой», но сил на новые скандалы у неё уже не оставалось — после той памятной сцены в гостиной графиня сама слегла с мигренью и пила лавровишневые капли. Александр заходил дважды. В первый раз он произнес длинную, хорошо выстроенную речь о том, что «чувства проходят», что «с годами всё забудется» и что «семья никогда не оставит её в беде». Рене слушала, не поднимая глаз, и кивала, чтобы он поскорее ушел. Во второй раз он просто постоял у двери, помолчал и удалился, так ничего и не сказав. Шарль приходил каждый вечер. Он не произносил правильных слов — он вообще почти ничего не говорил. Садился на край кровати, молчал минуту, другую, потом клал на одеяло что-нибудь принесенное: то яблоко, завернутое в салфетку, то сорванный в оранжерее цветок, то конфету. Рене не отвечала, но цветок положила между страницами молитвенника. На четвертый день графиня Анриетта, утомлённая бесплодными уговорами и опасаясь, что дочь заболеет по-настоящему, велела горничной открыть окна в комнате и силой вытащила Рене в сад. — Ты чахнешь в этой комнате, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — Солнце и воздух ещё никому не вредили. Гуляй. И чтобы к ужину была в человеческом виде. Рене подчинилась безмолвно. Она спустилась по лестнице, миновала террасу и вышла в сад, но её шаги были тяжёлы, а взгляд — пуст. Она брела по гравийным дорожкам, не разбирая пути, задевая плечом ветви деревьев, платье цеплялось за шипы кустов, но девушка не замечала. Тени от старых лип ложились на землю длинными, холодными полосами. Где-то в отдалении слышались голоса садовников, но они казались Рене далекими и ненастоящими — как всё в этом мире после изгнания Рафаэля. Она остановилась у старого фонтана, где вода давно не била, и уставилась в затянутую ряской воду. — Мадемуазель! — раздался вдруг тихий, испуганный голос. — Мадемуазель Рене! За кустами сирени, пригнувшись, стояла девушка в простом сером платье. Платье её было в грязи — юбка измазана землёй, будто девушка сидела прямо на сырой траве или пробиралась через кустарники, прячась от чужих глаз. Лицо под чепцом было красным от быстрой ходьбы и волнения. Рене никогда не видела её прежде. — Кто вы? — спросила Рене слабым голосом, делая шаг назад. — Я Эми, — зашептала девушка, оглядываясь по сторонам. — Служанка маркизы де Шанжи. Меня послали к вам. Передать, — она торопливо сунула руку за пазуху и извлекла сложенный лист бумаги. — Вот. Ради бога, спрячьте скорее. Рене схватила письмо дрожащими руками и прижала к груди. — Скажите… — начала она, но Эми уже попятилась назад, юркнула за куст, перебежала к старому дубу и исчезла в аллее, словно её никогда и не было. Рене оглянулась. Сад был пуст. Садовники ушли к оранжерее. В окнах дома никто не смотрел. Она сунула письмо за корсаж, туда, где билось бешено колотящееся сердце, и пошла обратно к дому — не бредущей тенью, а быстро, почти бегом, насколько позволяли приличия. Рене поднялась к себе, заперлась на ключ, и только тогда, сидя на кровати, прижимаясь спиной к холодной резной спинке, дрожащими пальцами развернула письмо. И слёзы хлынули снова. Она узнала эти строки: «Моя дорогая, моя любимая Рене…» — и мир поплыл, расплылся в мокрой пелене, как тогда, в гостиной, у замочной скважины. Только теперь это были не слёзы боли. Они были горькими, да, горькими от разлуки, от тоски, от всего, что она пережила, — но в них уже прорастало что-то ещё. Надежда. Рене читала и перечитывала письмо, не в силах оторваться. Про звёзды, помнящие их поцелуи. Про сон, в котором она приходила каждую ночь. Про единственный шанс увидеться. А потом взгляд её упал на последние строки, и дыхание перехватило так сильно, что закружилась голова. «Я не могу жить без тебя. Если ты чувствуешь то же, что и я, встретимся через две недели в охотничьем домике у Лесного озера. Приходи одна. Никому ни слова. Это наш последний шанс». Рене прижала письмо к губам. Слёзы капали на бумагу, расплывались чернила, но ей было всё равно. — Я приду, — прошептала она в пустоту комнаты. — Клянусь, я приду.