Часть 59

Гермиона

Гермиона вышла из Фортескью. Она пообещала Скорпиусу мороженое перед тем, как идти домой. Он держал в руках огромный рожок с клубничным мороженым и с удовольствием лизал его, пока они шли по мощёной улице. Гермиона остановилась, увидев Кэти Белл, сидящую на скамейке. Девушка плакала, спрятав лицо в ладонях. Синяя униформа лежала у её ног, беспорядочно скомканная, на Кэти были только майка и тёмные брюки. — Что случилось? — спросила Гермиона. После того, как она поставила Пьюси на место, Кэти больше в зале не показывалась. Гермиона подумала, что ей просто нужно передохнуть, но, видимо, произошло что-то ещё. Гермиона села рядом с ней. Кэти опустила руки и подняла глаза, показав опухшие глаза и мокрые щёки. — Я уволилась, — сказала она. — Я не должна была этого делать. — Почему? — Одно только воспоминание об этом инциденте заставило кровь снова закипеть. — Я бы тоже уволилась, если бы со мной произошло что-то подобное, а мои работодатели ничего не сказали. — Потому что я не смогу найти другую работу. — Она пожала плечами. — Я хотела остаться в волшебном мире, но они всё равно победили, не так ли? Теперь я не знаю, что делать. Мой отец в Америке. Я не хочу жить за границей, а у мамы нет места. У сестры единственная спальня. — Она вытерла нос и щёки. — Уф, прости. Тебе не нужно слушать мои проблемы. Я просто... Я не могла больше там работать. Я работала в Гринготтсе до того, как... Ну, «Дырявый котел» нанял меня, когда никто другой не хотел, но они не останавливали людей, которые меня преследовали, пока ситуация не становилась совсем... плохой. — А произошедшее сегодня было не достаточно плохо? — Нет. Обычно гораздо хуже. Пьюси приходит почти каждые выходные и всегда сидит в моём секторе. Гермиона снова вспыхнула гневом, задаваясь вопросом, не найти ли ей Пьюси, чтобы довести дело до конца. Скорпиус стоял перед Кэти, обеспокоенный, хотя и не имел понятия, о чём она говорит. — Хочешь мороженого? — спросил он. — Это мило, — сказала Кэти, глядя на слюну, которую он оставил на нем. — Но я не думаю, что сейчас очень голодна. — Она с любопытством посмотрела на маленького мальчика. К этому моменту весь волшебный мир знал, что Скорпиус был сыном Драко. Мальчик пожал плечами и пошёл к ближайшему магазину с товарами для квиддича, заглядывая в витрину. Кэти повернулась к ней. — Как будто кто-то пересадил хорошее воспитание в тело Малфоя. Гермиона рассмеялась, и Кэти присоединилась к ней. И в этот момент в голову пришла блестящая идея. — Я могла бы нанять тебя для работы в замке. Эльфы не организованы. Им нужен кто-то, кто бы их контролировал. Нам также нужен кто-то, кто бы управлял другими областями поместья, включая удаление нескольких неприятных предметов, а также обновление всех заклинаний отопления и охлаждения. Я планирую работать в Министерстве, поэтому у меня нет времени на это. Я заплачу тебе много денег. Кэти вскинула голову в удивлении. Она потрогала запястье, где Маркус схватил её, оставив след крови. Гермиону беспокоил тот момент, он был так зол. Сначала Гермиона подумала, что это связано с пуристскими идеями, но, ещё раз прокрутив сцену в голове, она решила, что его гнев был направлен на Кэти, убиравшую за ним. Хотя почему он так переживал, было непонятно, и он мог бы быть менее грубым. — Работать в поместье Флинт? — тихо спросила Кэти. — Я не знаю, Гермиона. Твой брат... ну, я не думаю, что он будет рад меня там видеть. — Он изменился. — Произнесённые вслух, слова казались мало правдоподобными. Кэти покачала головой. — В школе он заставлял бладжеры преследовать меня во время квиддича. А через два года после того, как закончил Хогвартс, он прислал мне сову с сообщением, что Пожиратели смерти придут за мной. — Кэти вздрогнула, её лицо побледнело, как будто она пережила что-то ужасное. Гермиона промолчала. Кэти пережила страшные испытания. Кантан Нотт дразнил Тео этой информацией, спрашивая, знает ли он её. «Ну, теперь она гниёт вместе с червями, сынок», — сказал Нотт-старший. Когда Тео увидел её после войны, он испытал облегчение и был сбит с толку, не зная, что произошло. Единственное, что Гермиона знала наверняка, — это то, что Кэти Белл пережила что-то ужасное. Гермиона взяла её за руку, чтобы утешить. — Что бы ни случилось во время войны, он уже не тот, каким мы знали его в Хогвартсе. Он сказал мне, что не верит в чистоту крови и во всё, за что боролись Пожиратели смерти. Может, он тебя предупреждал. — Нет, — сказала Кэти. — Это было угрозой. Гермиона вздохнула. Маркусу ещё предстояло ответить на многие вопросы. Он был молчаливым, раздражительным, сложным человеком, постоянно пытающимся отгородиться от любого человеческого тепла и общения. Он допустил Гермиону в свою жизнь только потому, что альтернативой было бы попадание под контроль Люциуса Малфоя. Даже после всего этого она не часто его видела, он всегда был на работе, где сидел один в отдельном от других кабинете. Гермиона подозревала, что он скрывает многое, и чтобы выведать это, потребовалась бы значительная сила. — Я обещаю, что он не будет тебя беспокоить. Я поговорю с ним. Он работает в Министерстве в отделе Магических игр и спорта, курирует новый чемпионат мира. Он почти не бывает дома, а когда бывает, то закрывается в себе. Ты его никогда не увидишь. Кэти прикусила губу, и Гермиона почувствовала, что ей всё ещё не по душе идея, что Маркус будет так близко. — Спасибо за предложение, но я не знаю, смогу ли я сейчас работать в поместье чистокровных. Без обид. Гермиона поняла. — Ну, предложение остается в силе, — сказала она. — Я всё равно собиралась кого-то нанять, но лучше, чтобы эту работу получил кто-то, кому я доверяю. Ты всегда была блестящим организатором. Это может быть и временная работа, пока ты не встанешь на ноги. Гермиона встала и позвала Скорпиуса. Он доел мороженое и пытался залезть на окно, чтобы лучше видеть магазин. — Я подумаю, — сказала она. — Если решишь согласиться, можешь прийти завтра. Я покажу тебе замок и объясню, что нужно делать. Тогда ты сможешь принять решение. — Спасибо, — сказала Кэти. — За то, что заступилась за меня. Ты не была обязана этого делать. — Нет, я была обязана. — Снова поднялась ярость. — Мир волшебников может либо двигаться вперёд, либо погибнуть. Теперь, когда я вернулась, старые чистокровные семьи больше не будут устанавливать правила.

***

— Мой сын не мог быть жертвой, — сказал её предок в тот момент, когда она открыла гримуар. Он стоял в своём старинном дублете и с мечом у бедра. Морщины на лбу оставили глубокие борозды от долгих размышлений. Гермиона села за стол в своей комнате после того, как уложила Скорпиуса спать. Она наконец-то усвоила всё, что узнала от Маркуса. Воспоминания прокручивались в её голове постоянно. Девочка вряд ли унаследует силу ... Морис, Тёмный Лорд и даже Дамблдор хотели либо использовать, либо подавить то, что было ей присуще от рождения. Все они считали её оружием. Осталось выяснить, каким именно. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, немного озадаченная его уверенностью. — Ты сказала, что мой сын был человеческой жертвой, прямо перед тем, как грубо прервала меня во второй раз, но это было бы невозможно. Она вертела перо в пальцах. Над столом светилось витражное окно, пропуская последние лучи заката. — Почему ты в этом так уверен? — Если Каспар действительно украл силу Стефана, он должен был быть жив. Для силы требуется три жертвы, но если бы Стефан погиб, то и магия исчезла бы. — Он побледнел настолько, насколько это возможно для призрака-воспоминания. — Возможно, он использовал моего сына как проводник, каким-то образом контролируя его. Скорее всего, с помощью магии связывания душ. Проводник, крадущий силу. Волдеморт хотел использовать её. Но как? — Кто был принесён в жертву, если не ваш сын? — Другие члены семьи. — Его голос дрожал, показывая, что он не мог быть объективным в этом разговоре. — Он больше всего любил своих братьев и сестёр. Только они могли сделать это добровольно. — Три жертвы? Три – священное число в магии, особенно в магии связывания. Оно создавало стабильность, треугольник, три узла на верёвке, делая её прочной. Большинство старых и тёмных заклинаний требовали всех составляющих по три. — Да, это то, что в первую очередь активирует силу. Гермиона положила перо на стол и повернулась к воспоминанию. — Что такого особенного в нашей семейной линии, что другие стремятся использовать или уничтожить её? Аларик, казалось, был ошеломлён. Он повернул голову в замешательстве. — Ты хочешь сказать, что не имеешь представления, кто ты такая? Гермиона поморщилась. — Я не уверена, кто я такая. Я только знаю, что меня воспитали, чтобы я стала чем-то, и я хотела бы знать, чем именно. Аларик внимательно посмотрел на неё. — Эта сила появилась за четыреста лет до моего рождения, — сказал он. — Она сделала нас самой влиятельной семьёй во всей Европе. По прихоти мы создавали королей и королев, рыцарей и всадников драконов. Он проявлялся не у всех детей, рождённых в семье, но когда проявлялся, то часто обходился дорогой ценой, иногда хаосом, в зависимости от морали пользователя. Для его активации необходимы жертвы, и большинство волшебников отказывались делать то, что нужно было сделать, не имея в себе жестокости, необходимой для этой задачи. — Как можно определить, что у члена семьи есть потенциал для развития силы? — Индикаторы есть заранее – естественная склонность к мощной магии, часто без палочки, в молодом возрасте. Самое главное, они способны ощущать магию осязаемым образом, недоступным другим. К пяти годам я знал, что мой сын имеет потенциал стать Золотым драконом, хотя он поклялся никогда им не становиться, потому что сила, которая с этим связана, может легко развратить даже самую чистую душу. — Золотой дракон? — Не настоящий дракон, а метафорический. Это имя мы дали нескольким членам семьи, которые проявили талант, в честь нашего герба. — Он пристально посмотрел на неё, прищурив глаза. — Ты можешь делать такие вещи? Ты чувствуешь магические жилы в земле? Это описание подходило к ней, но также подходило и к её сыну. Он левитировал свои игрушки, даже не прилагая усилий. Хотя другие волшебники могли чувствовать магию в абстрактном смысле, она могла определить её тип и источник. Когда магия текла обильным потоком, она почти светилась. — Да. Гермиона не солгала. Аларик улыбнулся, но за этой улыбкой скрывалась печаль. — Тогда ты — Сифон.