6. Нераспущенное

      Рене вытирает пыль с чемоданчика и усмехается: у её бабули был такой же, и внутри хранилось настоящее сокровище. Она сомневается, что сможет найти здесь что-то кроме самой швейной машинки, поломанной, с проржавелыми механизмами и стёртой росписью, но всё равно открывает выдвижной ящичек внизу — и улыбается шире. Набор иголок, пуговицы разных цветов и размеров, с перламутром, на ножках — похожие на кольца, карабинчики, лоскутки с растрёпанными краями, собачки от молний и катушки ниток. Чёрная, белая и красная.       Эмер заглядывает через плечо:       — Чего зависла?       — Ностальгирую.       Эмер смотрит непонимающе: у Рене для прошлого таких слов раньше не находилось, и она объясняет:       — Мы праздновали Йоль у бабули, пока она была жива, и вечерами шили лоскутное одеяло. Я, мама, бабуля, тётки, бабушкин брат, мои троюродные брат и сестра. Точнее, они шили, а я таскала печенье и подавала бабушке нитки, всегда не в цвет. «Девочка моя», — говорит Рене скрипуче и хрипло, сощурив глаза, — «Посмотри, это синяя ткань, как небо, значит и ниточка нужна синяя». А я давала красную, потому что синюю нитку на синем не видно.       Она пожимает плечами. Бабушка говорила это каждый раз — и каждый раз брала нить, предложенную внучкой. Дед с тётками посмеивались, мама качала головой, брат хвастался, что у него лоскутки сшиты аккуратнее всех, и сестра отвешивала ему подзатыльник. А Рене забирала у бабушки сшитый лоскут и пряталась под стол, чтобы вышить кривую звёздочку всё теми же красными нитками.       Бабуля помогала прятать хвост и уши, на кисточку повязывала такой же бантик, какими мама перетягивала косы, — чтобы Рене не забывала.       — Ты у меня сама лучшая, — говорила бабуля, целуя Рене в щёчки, и та не противилась, только чихала от сладких духов — и тянулась за объятиями.       — Мне было восемь, когда её не стало.       Рене сидела, завернувшись в лоскутное одеяло, которое можно было расстелить на всём пастбище, и не сводила глаз с красных звёздочек. Отчим одеяло потом распустил — зачем такое огромное, а спустя ещё десять лет Рене сбежала из дома сюда.       Эмер достаёт из ящичка катушку с красными нитками и, оторвав кусок, повязывает его Рене на запястье браслетом.       — Пойду скажу Рябине, чтобы не выбрасывала тряпки: сошьём новое одеяло, — шепчет, целуя застывшую Рене за ухом и обнимает, крепко-крепко, зажмурившись.