9. Неупущенное

      Гюнтер краснеет от напряжения — и когда несносная крышка наконец-то отделяется от духовки, заваливается назад с жутким грохотом.       — Все живы! — оповещает он остальных, вздрогнувших и ахнувших, и неловко поднимается на одно колено, опираясь на здоровую — целую — ногу. — Кроме моей старой задницы, — ворчит уже тише, отдавая крышку Людо.       Тот вертит её в руках и пожимает плечами.       — Стоило просто скинуть это вниз к Одиновой матери, само бы разлетелось оземь.       Людо отставляет крышку и садится рядом, помогая собрать вылетевшие болты. У самой ножки духовки он натыкается на чёрное вороное перо.       — Надо же… — протягивает Гюнтер на выдохе, разом забыв про технику и ушибленное место — и садится обратно, вытянув протез.       Конечно, это не может быть то самое перо — столько времени прошло, столько птиц летало, а эта духовка пылится здесь закрытая…       То самое перо Гюнтер давно потерял: сначала хвалился им по кабакам, рассказывая байки таким же потерянным душам, как и он сам — и не знающим, что они потерянные, но всё ищущим себя на дне стакана с ромом или медовухой. И не было разницы: перо или смысл жизни, утекающей сквозь узловатые, мозолистые пальцы. Гюнтер думал, что потерял последний из последних шансов: кому он был нужен, сгорбленный, пропахший дрожжами и горечью, просоленный, искалеченный изнутри и снаружи?       Когда пришла женщина, он лежал на мокром снегу, не чувствуя ни рук, ни единственной ноги, ни спины, в которую впивалась галька. Он смотрел на чёрное небо единственным глазом, и свет то ли звёзд, то ли снежинок мерк, как затихало его дыхание и холодели слёзы. Женщина села рядом, помогла ему встать и напоила вином с корицей — Гюнтер давился, захлёбываясь в благодарности и неверии; руки женщины были холоднее, чем лёд, исколотые веретеном, а по бледным щекам бежала изморозь.       Рядом с ней гуляли псы — и в ночи Гюнтер не видел, в чём были выпачканы их морды.       Тогда женщина дала ему перо, чтобы он смог найти её, если потребуется.       — Ты же не должна… — прохрипел Гюнтер, но Хольда ему только улыбнулась и растворилась в нарастающей вьюге.       Он хранил перо в подкладке кармана — какое-то время, храбрился, что сам вставал на ноги — но падал чаще — и однажды пришлось ползти. Снова был декабрь, снова не кого было позвать на помощь. Снова он наткнулся на чудо.       Людо усадил его в кресло перед камином, завернув в колючий плед, и сунул в руки чашу с бульоном. Гюнтер уперся взглядом в живой огонь, не имея сил даже на чувство вины. В приюте пахло теплом и сдобой, пахло шерстью и елью, пахло заботой — а он был этого недостоин настолько, что не мог отказаться. Он поднял голову, не зная, куда пойдёт дальше — и наткнулся взглядом на Хольду.       Она не спросила его про перо, не укорила его слабости. Она сказала:       — Оставайся, — и улыбнулась, будто знала всё наперёд.       У Гюнтера колет в носу, и он посмеивается, сжимая перо — наверное, то самое, и поднимаясь.       — Скоро придёт Хольда, — говорит он Людо, и друг ободряюще сжимает его плечо.