Пьеса

— Не находились то? Лет за пятнадцать? Голова в ответ даже не поворачивается, и внутри ворочается обида. Да, опоздал, да, прическа выглядит неаккуратно, воротник не до конца скрывает пятна, красно-багровым сигнализирующие о распущенности. Да, этикет не позволяет. Но разве так приветствуют родственника, которого давно не видели? — Эта пьеса с каждым годом только лучше становится, — равнодушно-серьезно, только по делу. Отвык Андрей от этого за время отсутствия. В прошлый раз, когда он был России, это были похороны de tante. Сообщили о её болезни поздно, и приехать он смог только в день её погребения. Было холодно — это он точно помнил, а остальное стёрлось из памяти. Андрей Иванович настоял на празднике в семейном кругу, никаких традиционных русских поминок с кутьей и кучей дальних и агрессивно скорбящих родственников. Он не плакал. Сжимал бокал с водой в руке, пальцами мял салфетку на коленях. Ночью спалось неспокойно — кошмары преследовали его, а поутру смотреть в красные, опухшие глаза сестры и брата было сложно. Андрей Иванович почти не выходил из своей комнаты, тихо переживая горе. Потому что почти ничего не чувствовал. Было почти стыдно, но пустота внутри не давала возможности грустить. Смерть опустошала. Сейчас, написанные витиеватым, идеально аристократическим почерком письма от de tante хранились в сундуке, вместе с самым дорогим. Он привез их с собой, тем более, что собрался оставаться в России. Андрей Иванович не одобрит, Андрей знал это наперед. Сообщить об этом пока не представилось возможности — по официальной версии он приехал на каникулы, должен уехать через полторы недели. Вчера за ужином Андрей Иванович срочно уехал по делам и не смог достойно приветствовать воспитанника. — На антракте дальше аванложи я тебя не пущу, — значит окинул взглядом всё-таки, пока Андрей садился рядом с ним. В ответ тот лишь мягко усмехается и качает головой. Перечить смысла все равно нет. Встреча с матушкой утром отбила все силы. Как была она рада приезду сына, так и расстроена была, когда он снова поднял разговор о переезде. Как будто со стеной разговаривать, ей богу. После встретился со старым другом, который настоял на обеде, а потом... пришлось задержаться. В дом, где уже нет ни сестры, ни брата, ни теплых глаз и улыбки de tante, возвращаться не хотелось, а ложа на семью Штольц была выкуплена всегда. Пьесу Андрей уже видел, но как-то мельком, невнимательно, не до этого может было, а, может, и вовсе позабыл все уже. Что изменилось с прошлого раза? Андрей не может понять, но нагнетающее чувство тревоги и безнадёжности, нитью вьющихся по всей пьесе, громыхало грозой внутри. Антракт — как глоток свежего воздуха, но он снова закончился, когда свечи зажглись и можно было разглядеть Андрея Ивановича. Не постаревшего за время их разлуки, нет, казалось, только немного погрубевшего, да ставшего ещё более статным — да куда уже? Жалеет ли? Разочарован? Хочется узнать, увидеть, разглядеть что-то за этими холодными стекляшками осколков бутылки, но видно лишь мягкое осуждение. Оно лезет под кожу, заставляет чувствовать вину и подталкивает быть лучше. Это больно — когда лишь взглядом переворачивает всего. На самом деле Андрей мягкий и с такими взглядами сражаться не может. Мог противостоять грозным, de tante научила игнорировать презрительные, а насмешливые и похотливые — жизнь научила, но разве можно справиться с укором? Снова хочется, словно в детстве, сделать уроки лучше всех, чтобы гувернер похвалил прямо при хозяевах, и поймать одобрительный взгляд. Так мало для маленького Андрюши, который с самых малых лет был окружён всеобщей, не имеющей краев лаской, и так много для Андрея это было бы сейчас. Андрея, вроде взрослого и повидавшего так много людей, от которых получал комплименты, но все ещё жаждущего их от другого, важного человека. Может Андрей Штольц и сам не ожидал, что попытки точить камень холодной водой лишь сделают его шершавее. В их ложе больше не раздается ни звуки. Свечи снова гаснут, и Андрей, внимательно следя за ходом повествования, тянется рукой к соседнему креслу, проводит пальцами по тыльной стороне ладони, может даже немного заигрывающе, дразняще. Ждёт. В ответ слышится лишь усталый, тяжёлый вздох, что все желание отпадает. Смерть героини пьесы становится не неожиданным поворотом, в обычной реакцией мира на этот вздох. — Вы когда-нибудь изменяли тёте Ольге? — срывается с губ, пока в зале слышатся аплодисменты. Слова тонут в грохоте аплодисментов, и Андрей Иванович не слышит этого, но всё-таки внутри все сжимается от собственной глупости. А всё это из-за пьесы этой проклятой. Пока коридоры не наполнилось другими зрителями, Андрей Иванович выводит его на улицу, и внутри что-то царапает от мыслей, что его стыдятся. Что приехал нерадивый подкидыш и снова портит безупречную репутацию семьи Штольц. От напряжения клонит в сон. В карете почти удается уснуть, несмотря на нещадные кочки и камни под колесами, но взгляд Андрея Ивановича тревожит и щекочет, не давая заснуть и расслабиться. Дома воздух пустой и наполненный грустью так, что от здешней гнетущей атмосферы невольно замирает сердце. Слуги уже разобрали его вещи, и Андрей только надеется, что в гостевой комнате, а не в его старой детской. Возвращаться туда было бы больно, нечего тревожить детские воспоминания. Ужин уже приготовлен к их прибытию, но за столом вновь стоит тишина. Раньше, в его детстве, чета Штольцев переговаривались о делах или прочитанной книге, обсуждала с детьми их уроки. — И что это было, Андрей? — интересуется Андрей Иванович, поднимая бокал. Приходится гадать, что он имеет ввиду: его внешний вид, опоздание, вопрос, приставания во время пьесы? Что-то, что дошло до него в новостях о поездке в Европу? — Мне казалось, что мы решили все уже давно. Ах, об этом. Да, ещё в четырнадцать. Андрей тогда влюбился впервые и, не имея опыта, какого-либо понимания, пришел рассказать все de tante, а та в свою очередь рассказала мужу о том, что их воспитанник полюбил не девушку из благородного рода, а соседского сына. Разговор с ним был проведен строгий, а потом, через полгода, и того строже, когда оказалось, что увещеваний опекуна он не слушал и, окрылённый любовью, пошел признаваться в любви. Холод разума не мог сдержать его теплое, нежное сердце, никакие доводы не останавливали его. Разговоров таких было много, особенно когда около Андрея стали замечать военных, в основном взрослых, статных, по годам намного превосходящих его. Андрей слушал, кивал и не желал признаваться ни себе, ни тем более Штольцам, что все это лишь замены, попытки выискать что-то определенное в совершенно незнакомых чертах. Потом во всех салонах шептались, что бедного Андрея Обломова-Штольца отправили в ссылку в Европу из-за развратного поведения, прочь с глаз уставших опекунов. Порой даже самому Андрею казалось, что так оно и есть. — Простите, — покорно отвечает Андрей, не желая ничего объяснять. Поддался порыву и настроению, но как-либо оправдать подобное в этом доме невозможно. — Ответ на твой вопрос: нет, я всегда был верен своей жене, — отвлечённо от темы говорит Андрей Иванович, и рука холоднеет. Всё-таки слышал. — Простите, — виновато склоняет голову, признавая глупый вопрос. — И дальше не собираюсь этого делать, даже если её нет в живых, — немного усмехается Андрей Иванович, и стыд обжигает все внутренности, горло и щёки, да так, что в носу и глазах начинает печь. Хочется закрыть эту тему поскорее, поэтому приходится перейти к самому главному. — Я хочу остаться в России, — говорит Андрей, яросто сжимая бокал. — Ты слишком молодой, чтобы обосновываться на одном месте, — качает головой Андрей Иванович. — Твой отец... — Мой отец был хорошим человеком и не заставлял бы скитаться в чужих странах, словно неприкаянному. Да, de tante рассказывала о его отце. И матушка тоже. Матушка в основном о том, каким он был великим, добрым человеком, каким семьянином, как он любил сына. De tante же рассказывала о его нежности и чувственности, о его стараниях, но никогда — о том как он сдался. Андрей знал, что это было, но все отказывались объяснять. — Я не заставлял твоего отца, и вот, вот во что это все вылилось, — словно вскрылась глубокая рана, и гнев вылился с краев блюдца. Тема болезненная для всех в этом доме, для Штольца-старшего особенно. — Думаете, я буду счастлив, живя жизнь не свою, а ту, которую вы бы хотели для моего отца? — тихо бормочет Андрей, сжимая бокал в руке. — Мы с Ольгой... — Вы с тетей Ольгой создали идеал в своей голове, но никогда не спрашивали... — голос срывается до шёпота, потому что эти слова сидели в голове уже с десяток лет, вертелись на языке и на кончике пера над письмом, — Я — не мой отец. И вы не сможете «вылечить» меня. — Мы просто хотели вырастить тебя правильно, — яростно кидает Штольц, и Андрей правда понимает его. Ему дали прекрасное образование, вбили понятия о труде, о том что ленность – это плохо, а мир вокруг полон энергии. Понимает, но скребётся внутри от того, что тот не понимает, что любовь должна была идти в комплекте. Не хорошее отношение, а именно любовь. Может, если бы Андрей Иванович проявлял к нем любовь отцовскую, а не был бы лишь маячащим прекрасным идеалом, Андрей не вырос бы таким неправильным. Валить все на Андрея Ивановича было по-детски и несправедливо, но привычка, выработанная обидой с детства, не могла так легко уйти, даже через много лет. Впрочем, тот же Штольц научил его быть упорным и не отступать о цели. — Я останусь в Петербурге, поживу у друга, — аккуратно Андрей встаёт из-за стола и, стоя прямо, поднимает бокал и мягко улыбается приемному отцу, чей взгляд напряжен и глубок. Как бы поднимает тост и уже собирается в свою комнату, чтобы допить шампанское и распорядиться собрать вещи, как: — Останься, — слышится из-за спины, и сердце замирает, — не уходи из дома. Столько тоски по семейному кругу и нежности слышится в его словах, что Андрей только кивает. Отказать он не может. — И к «другу» своему больше не приходи, — строго, по-отцовски завершает Андрей Иванович, но этого Андрей обещать не может, поэтому лишь выходит из залы. Однако, если ему предложат что-нибудь получше, он может и послушаться.