Письма

Кресло — раньше любимое место, где, бывало, Андрей подолгу засиживался, наблюдая за работой опекуна, сейчас казалось напичканным иголками и булавками, словно старая тряпичная игольница матушки. Не дорогой, мягкий шёлк, а камень. Не лакированное, гладкое до блеска дерево, а кора, о которую можно подхватить пару десятков заноз. И всё-таки, это навевает воспоминания. Когда-то он так же сидел вечером, освободившись от всех занятий, сделав все уроки, и молча, неслышно наблюдал за скольжением пера по бумаге, прямой спиной и серьезным, бывало, даже слишком серьезным, сосредоточенным на работе лицом. Надо было идти готовиться к отходу ко сну, но он упрямо не уходил, дожидаясь окончания бумажной работы и того, что ему смогут уделить время. Редкие часы тишины, спокойствия в этом доме, где постоянно что-то бурлило, кипело, кто-то бегал и занимался делами. Тусклая лампа, редкий шелест бумаги, так мягко и чуть ли не сонно. Хотелось опуститься головой на твердый, неудобный стол и уснуть так — под чужое размеренное дыхание и еле слышный шепот подсчётов, комментариев и мягкого осуждения: «опять набегался, где угодно уснуть готов». Но не засыпал, противился — чтобы дождаться, чтобы услышать усталое «ну, что случилось?». Тихое, мирное время. Сейчас же кабинет пропитан напряжением зарождающейся ссоры. Снова приходится ждать — когда все слова будут прочитаны и осмыслены, когда гнев опекуна наконец выплеснется наружу. Не обжигающим кипятком, нет, льдом в отрывистых словах и презрительнои шипении. Впрочем, все основные фразы он выучил давно: «неподобающее поведение», «распущенность юношества», «безрасудность ребенка, не осознающего отвественности» и «бесстыдство мужеложца». Не только от Андрея Ивановича — от учителей, гувернеров, знакомых. Не в первый и, конечно, не в последний раз. Ситуация, однако, напрягает: словно он снова ещё малолетний, немного едкий и юркий. Весь угловатый, тонкий, как будто вздёрнутый до каждого локона волос. И, разумеется, с духом воителя. Во всяком случае, до того момента, когда на него падёт строгий «отцовский» взгляд. Было это страшнее учительских розг, страшнее грустного вздоха de tante. Под взглядом таким становится беспокойно, как будто уменьшаешься в размерах, сжимаешься всем своим существом. Холодно, неуютно. Так и сейчас. Уже взрослый, но все ещё елозит на кресле, старается не обращать внимания на зарождающуюся внутри тревогу. Приглушенный свет — проскальзывает мысль, что именно поэтому опекун стал носить очки, — молчание. Десять минут, пятнадцать. Напряжение нарастает, и как раз в тот момент, когда Андрей уже готов встать и громким хлопком двери окончить эту экзекуцию, Штольц откладывает перо. Пьеса началась. Шелестит бумага со знакомой печаткой, хочется заскрипеть зубами. Сейчас бы прошептать пару литературных и не очень слов, да сжечь эти письма от греха подальше. И от Штольца тоже. — Андрей, мне пришли письма... Очень интересного содержания. От хозяйки твоей квартиры в Германии. Мерзкая старуха. После того как узнала о его похождениях, сразу выгнала с квартиры, поменяла замки в тот же вечер — а тайник с письмами так и остался за шкафом, не успел он в пылу скандала их достать. Думал, не найдет, да и зачем ей за шкафом что-то искать? Но нашла, отцу нажаловалась. — Я не стал читать _все_ эти письма из уважения к личности небезызвестного подполковника, а также — к твоей частной жизни... — чуть мягче продолжает Андрей Иванович. Видно, что он не знает с какой стороны подобраться так, чтобы не обидеть, не задеть. Оттого и подбирает каждое слово, ждёт реакцию собеседника. Боится снова испортить отношения? — Да и то последнее письмо, которое я осмелился прочитать, не осилил — обилие эвфемизмов... Крайне удручает. — Андрей почти покраснел, прокручивая в голове строчки, выведенные торопливым, по-военному четким почерком. Тут же собрался — разговор этот не просто так, опекун витиевато куда-то ведёт его, и видно, что продолжать не хочет. Тема ему неприятна или, может, сам нерадивый приемыш? — Андрей, я хотел спросить... У этого ли... — Штольц прокашлялся, — Друга... Ты хотел гостить, когда только приехал в Петербург? О, тогда, по приезде пару месяцев назад, когда не хотел оставаться в отчем доме, он и правду отправил письмо любовнику, с просьбой о предоставлении жилья, на которое, тот, впрочем, не ответил. Пришлось ехать к отцу: и дальше тот скандал, после которого жизнь, на удивление, наладилась. Так что Андрей кивает, не видя смысла скрывать. Лицо опекуна искривляется в гримасе печали и тяжести. — Тогда, ты возможно не знаешь, но... За несколько недель до твоего приезда и за пару дней до отправки тебе этого... Письма... Подполковник играл свадьбу, — с неудовольствием говорит Штольц, протягивая красивое, утонченное приглашение на празднество на имя семьи Штольц. Сцена все сильнее и сильнее начинает напоминать отрывок из комедийного представления не слишком хорошей труппы. В приглашение Андрей даже не заглядывает, лишь тяжело дышит, вжимаясь спиной в спинку кресла и со скрипом впиваясь ногтями в дороге дерево. Ах, вот почему ответ не пришел. Пару минут они сидят в молчании, Андрей пытается прийти в себя и ждёт, пока опекун продолжит. Что дальше? Лекция о недолговечности таких связей? «Я же говорил» и все за этим следующее? Осуждение каждой строчки в письмах и их сжигание? — Мне... Жаль, Андрей, — выдавливает из себя Штольц. Тяжело, пересиливая себя, но искренне и честно. — Знай, если вдруг... В высшем обществе заговорят что-то нелестное о нём или, не дай бог, с ним случится какой-либо курьёз... То я не буду обращать внимания. Сказать бы кому — не поверят. Штольц даёт отмашку на проказничество, маленькую месть. От этого на душе теплеет. Андрей благодарно улыбается. — Спасибо. Я могу идти? Мне надо... Обдумать всё. — Да, отдыхай, — кивает в ответ и уже тянется за бумагами, но тут смотрит на Андрея немного строго. — И, прошу тебя, пусть следующий твой... Друг... Будет помладше. — Только если чуть помладше Вас, дядя, — шутит Андрей, и выходит из комнаты. Ему ещё нужно обдумать то, как он будет подавать свое маленькое блюдо отомщения.