Всё как всегда и как везде

Вас, должно быть, изрядно замучили наши с Ником проблемы, будто в этой экспедиции ничего интереснее не находится, но прежде чем рассказать о чём-то интересном, мне придётся подвести к тем событиям с далека. Как вы уже поняли, нас с племянником снова постигла неприятная история. И вы не подумайте, что у нас с ним эти качели регулярно случаются, между ними и хорошее есть. На космическом корабле ведь, и правда есть чем заняться помимо работы. У меня смены были чаще. Ник между тем нашёл себе занятие в музыкальном отсеке. Раз в неделю он ходил дополнительно в гончарную комнату, и ещё успевал мешать... я хотел сказать помогать в теплицах. Ник хороший мальчик, я в этом никогда не сомневался, у него доброе сердце – Шелли знала, о чём говорила. В экипаже он может и был младше всех и вызывал неоднозначные чувства, но многие его любили, в особенности женская половина. Например, в тепличном отсеке работала миссис Линн. На Земле она оставила мужа и сына возраста Ника, и неосознанно заменяла себе его моим племянником. Она заботилась о шкете, когда могла, часто забирала его на подработку и показывала как всё устроено. А Ник только рад был. Он парень смышлёный, гений во всём, ему скучно было останавливаться на одном только пилотировании, его интересовало всё, и верите, или нет, но Ник за пару недель освоил такой объём информации, что им одним уже можно было заменить дюжину членов экипажа из разных сфер деятельности. Он один мог справиться с работой двух младших инженеров, трёх пилотов, одного медбрата, ещё трёх аналитиков, а также двух военных и даже одного младшего лейтенанта-коммандера (но тут, если сильно постараться). Мы с ним всё выяснили, я остыл, доверился ему. Ник вырос и теперь я не сомневался в этом. Он стал ответственнее. И верьте, или нет, но за эти пару недель я успел так расслабиться, так довериться всеобщему порядку, что встретившийся мне в один день Ник в плохом настроении, стал будто ударом биты по голове. Тревожный перезвон на сей раз не заглушил здравый смысл и я решил, что нужно разведать всё, пока не стало поздно. Ник последние дни часто стал проводить времени в каюте, стоило только Аоки уйти на смену. Поначалу он часами улучшал Кейлу, и я был уверен, что ему хватит вдохновения взяться за что-то новое. Его общее развитие в разных сферах на корабле меня безумно радовало. Почти каждый день капитан выделял его старания. Это было отличным поводом для гордости, Ник мог даже получить награду за это по окончании экспедиции. Я был уверен, что через пару лет он будет востребованным членом любого экипажа, и даже противники начинали так считать. В один день, когда мы пошли выпить по стаканчику виски с коммандером Свадсоном (последние события нас значительно сблизили), он сам признался, что Ник стал для него открытием, и что никогда в своей жизни он так не ошибался касаемо новобранца. У меня его слова сладкой патокой разливались в душе, уж больно это было неожиданно, а когда он сказал про то, что лично будет рекомендовать шкета в любую подходящую экспедицию, я уж совсем растерялся. Больше мы об этом не говорили – мне было не ловко, а Свардсон всегда скуп на лесть – он высказал своё искреннее мнение и забыл об этом. Странно было осознавать, что Ник сблизил нас с коммандером. Раньше мне казалось, что его выходки способны только портить отношения между людьми на таких должностях. Так было ещё со времён школы. Ник вытворит что-то, а нам с Шелли отдуваться. В академии из-за этого мне пришлось забыть о дружбе с начальством, так как она быстро заканчивалась. С племянником из-за этого я устал спорить и ругаться, всё мне казалось, что это какие-то его манипуляции, чтобы я про него не забывал. Может это было и так, Ник хотел, чтобы я был на его стороне при любых обстоятельствах. Да я и сам хотел бы, но то количество раз, когда мне пришлось унижаться из-за него, давно превысило нормы и я совсем уже разуверился в разумности строить личностные отношения в любом коллективе, где пришлось находится с Ником. Возвращаясь к Томашу... к Свардсону, он был последним человеком, с которым Ник мог меня сблизить. После всего, что случилось в тот день аварии, наверное, эмоции брали верх над контролем. Все были на нервах, напряжены, и тут резко отпустило, будто разжался огромный кулак, которым всех нас сжимал. Мы со Свардсоном вышли тогда с собрания вместе, слово за слово он привёл меня в чувства, помог успокоиться. Я его тоже попытался остудить, так как вся эта шумиха с офицерами сильно его нервировала. Долго рассказывать, на самом деле... но история эта, увы, не о нас, а о том, как иногда сложно поделиться тем, что так нас мучит, и на что неразделённая боль может толкать нас в пик своего развития. О том, что Ник стал закрываться у себя, я знал. По началу его можно было встретить где-угодно кроме пары часов в день, затем эти часы стали увеличиваться, и его состояние подавало нехорошие сигналы. Он перестал шутить, смеяться, передразнивать старших; на мостике его работа упала до уровня среднестатистического пилота и на занятия он больше не ходил. Несколько раз я застал его в каюте за чтением, ещё пару раз за улучшением Кейлы и только однажды он рассматривал проекцию дома, наверное, чтобы подсчитать насколько дольше может теперь воспроизводить бот. И пока вы не подумали, что я совсем идиот и не понимал, что работа над ботом не была его единственной целью, поспешу объясниться: я понимал, что он тоскует, и он был не единственный такой. Экспедиция длилась уже два месяца, это достаточно времени, чтобы успеть соскучиться за домом, в особенности новичкам. И если вы вдруг, даже после этих слов посчитаете меня совсем никчёмным дядей, подумаете, что я только рассказывать умею, а на самом деле пускаю всё на самотёк, то это тоже не так. С Ником я пытался заговорить на протяжении долгой и трудной недели, как только заметил, что его состояние перестало быть привычным. «– У тебя всё в порядке, Ник?» – спрашивал я его за завтраком. Ник не реагировал. «– Давай сегодня посмотрим вместе фильм?» – предлагал я. Племянник пожимал плечами, но так и не приходил. «– Эй, шкет, мне дали задание облететь корабль и сделать анализ корпуса, полетели со мной!» – приглашал я его. Но даже это не разожгло в нём искры. Меня это начинало даже злить в какой-то степени. Ник сам заводил себя в глухой угол и словно не хотел выходить оттуда. Я сопоставлял события и понимал, что могло испортить ему настроение, как и всему экипажу: на одном из собраний капитан предположил, что полёт может затянуться на лишние месяца. Причиной как таковой не было. По плану экспедиции, мы должны были задержаться у одного астероида и сделать анализы, что входило в рассчитанное время прибывания в космосе. Тем не менее, капитан посовещался с учёными экспедиции, и после некоторых споров выплыла информация о задержке. Разумеется это не всем понравилось, точнее не понравилось это каждому, кому на Земле было к кому и куда возвращаться. Даже Свардсон, несмотря на холостую жизнь и не самые тёплые отношения с кем бы то ни было заметно приуныл, но после стаканчика-второго крепкого бурбона, быстро пришёл в себя. Тем же вечером он успокоил меня, заверив, что это совершенно не точная информация, и что не в нашей власти менять что-то, поэтому почему бы не попробовать найти в этом что-то хорошее. Я с ним был согласен, да и не казалось мне это совсем уж ужасной новостью, только за Шелли тревожно стало, что волноваться будет по пустякам. За Ника я тогда тоже переживал, конечно же, но мне показалось, что он воспринял новость мужественно, что он не против подольше побыть в космосе... Я ошибался. Ник перестал приходить ко мне совсем. В течении нескольких недель до этой новости он четырежды оставался у меня на ночь, и ещё столько же приходил, чтобы поболтать и подремонтировать Кейлу. Третий месяц экспедиции выдался сумасшедшим для всех. К тому моменту все уже адаптировались, успели найти себе друзей и неприятелей, поделиться своими тайнами и обустроиться. Вивер стал для нас как небольшой закрытый город и все мы как община жили в нем, следуя общим законам и правилам. Вивер 70-015 стал первой экспедицией на моем опыте с таким дружным составом. Конфликты если и возникали (всё же все мы люди), то протекали тихо в узких кругах и очень быстро затихали. Самым приятным и способствующим спокойствию было отсутствие сплетен, по крайней мере громких. Все мы быстро научились уважать друг друга и личное пространство каждого, потому экспедиция была вполне себе комфортной. Молчание Ника стало агрессивным, ничего ему не скажи и не попроси, даже на простую улыбку он шипел беззвучно, но во взгляде его было столько яда, что смотреть страшно было. Я попытки подобраться к нему по-доброму бросил, перешёл на грубые способы – отдавал ему приказы командные, ругал за расхлябанность, одёргивал, когда он в себе терялся. Это его как наотмашь по щекам било, и казалось даже, что так ему больше нравится общаться. Но мне не нравилось, и вскоре я снова стал смягчаться. Но ничего из предпринятого не стало панацеей. Ник как не делился со мной проблемами, так и продолжил упёрто молчать. Даже к психологу не пошёл, хотя я отправлял его и даже назначал время. До астероида, высадка на который нам предстояло, долетели скоро, и не теряя времени принялись его исследовать. Группа учёных и Свардсон высадились посреди ночи, не дожидаясь дня. Смены составили с большим энтузиазмом, никто не был против поработать ночью лишний раз, лишь бы поскорее убраться отсюда. И до смешного это было иронично, что все мы – большие любители космоса и своей работы, рвались домой уже в третий месяц и были готовы на всё, только бы ускорить план экспедиции. Нашли бы мы червоточину, сделали бы скачок сразу, даже не взирая на опасность и неизвестный исход. Длительная остановка всех ввела в какое-то аморфное состояние. Члены экипажа занимались своими делами менее активно и имели больше свободного времени. Многие часто бегали к палубам, где были окна и смотрели то на маленькую точку где-то вдалеке за хвостом Вивера, то на большую сине-зелено-розовую планету впереди. Это и была наша основная цель. Данные показывали, что планета может быть обитаема, а если и нет, то пригодна для жизни. Вероятно там могла быть какая-то своя фауна, бактерии... проще говоря, всё это нам следовало изучить подробно, да что должно было уйти не меньше месяца. На маленькую точку позади все смотрели мечтательно, желая поскорее вернуться к ней. У пилотов в тот период работы было совсем мало, и только время от времени им предстояло вылетать до астероида, забирать образцы для анализов и возвращаться обратно. Ника отправлять на астероид не спешили, думали, что я против буду, но взвесив все обстоятельства и состояние племянника, я дал добро и его внесли в список третьей смены. Но и там приключилась неприятность. Что происходит со шкетом, я откровенно перестал понимать, он стал неуправляем, и будь у меня строгость Свардсона и его тяжёлая рука, Нику бы не поздоровилось. Эмоциям в экспедиции нет места, а уж тем более таким, какие овладели племянником. Благо в тот вечер, когда случился неприятный инцидент я был на дежурстве с пилотами и контролировал все движения. В одной из рубок, куда меня приставили, народу было не так много, как на других точках. Это был почти самый хвост Вивера и все комнаты тут были меньше. В рубке стояла спокойная атмосфера: внутри было довольно темно, капсулы с космолётами не открывались часто, за мини-лабораторией работало всего три эксперта и ещё двое механика чинили что-то в угловой панели теплоотдачи. Пилотов приставили троих, в том числе и Ника, что радовала меня относительно недолго. Работа шла в темпе, но ненапряженном, мне делать много не приходилось, в основном ходил с планшетом и фиксировал результаты анализов, массу и объем доставленных образцов и время вылетов и прилётов ребят. Их же задачей было погрузка тех самых образцов с астероида – работа довольно нудная, учитывая, что высаживаться им нельзя было. Старший пилот полетел вперёд. Нам предстояло загрузить через отсек один металлургический образец, и какой чёрт меня дёрнул послать за ним Аоки с Ником – понятия не имею. Возможно, я подумал, что ответственное задание как-то растормошит Ника, или надеялся убедиться в том, что хоть работа его отвлекает. Спасибо сигналам интуиции, и мне не пришло в голову пустить племянника одного, отдал его под руководство Аоки. Всю смену Ник вёл себя как чужой, ни «привет» тебе, ни дразнящего «так точно, командер». Было даже неловко. Я его за плечо по привычке взял, когда отдавал распоряжение открывать капсулу с космолётом, а он напрягся так... ей богу, не хватало только ему дёрнуть плечом, и было бы совсем на обиженную молодую девушку похоже. За что Ник мог быть на меня обиженным я понятия не имел! В общем, происходила так какая-то неразбериха с его поведением, но приказы Ник исполнял и это не могло не радовать. Не хватало мне ещё тут истерик. Но-но! Рано радовался! Кульминация того дня была не за горами, как выяснилось. Аоки с Ником договорились, что до астероида летит шкет, а обратно (с грузом) дружок его. Я против не был, пусть полетает в удовольствие, тем более, что Аоки я доверял и был уверен в его холодности рассудка, если случится что-то. Но что можно случится, я и подумать не мог, лететь было совсем недалеко, можно было невооруженным глазом проследить, пока они совсем маленькими не станут, отправляясь на посадку. Космос всё-таки место красивое. Далёкие и близкие галактики маячили нам со всех сторон, и каждый из нах по несколько раз в эту смену посматривал на веднеющийся вдалеке дом. Когда внутреннее крыло прозрачной капсулу открылось, мы с Ником застыли – через крыло наружное теперь было видно чётче и менее искаженно, – и шкет дёрнулся как-то неестественно, рывком натянул на себя маску и запрыгнул в космолёт к Аоки. Жаль, что я не видел его лица тогда, возможно, стало бы всё ясно сразу – мы все были заворожены и где-то на отшибах сознания опечалены, но Ник был зол. Толстый слой внутреннего крыла капсулы опустился, поднялся внешний, космолёт ребят издал рёв похожий на заверенную древнюю машину и отлетел в сторону астероида, выкручиваясь и делая крутые манёвры словно башенный – это Ник за пультом, без сомнений. Меня невольно улыбнуло его непосредственное желание продемонстрировать свои умений, но не, чтобы его похвалили, а потому что просто любил. Я подошёл к капсуле, через её закрытое внутреннее крыло наблюдал за мини-космолётом, в котором полетели друзья. На планшете отображались их координаты, скорость, команды, выполненные на панели управления. Всё шло гладко до самого астероида: ребята долетели спокойно, если не считать Никовых петляний; приземлились ровно там, где следовало, и через минут пять космолёт значительно потяжелел. Меня это даже немного напрягло. Кусок металлургического образца для изучения астероида не должен был быть маленьким, но того веса, что показал мне планшет, не ожидали даже эксперты. Страшно подумать, как трудно было вообще его откопать, и насколько тяжело работать с ним. Ребята вылетели обратно и какое-то время всё шло прекрасно – я даже где-то в глубине своей души почувствовал гордость. Стоял у той капсулы, смотрел сквозь неё и улыбался, будто Ник там медаль получал, уж не судите меня строго за эту слабость. И, вероятно, когда я вам скажу, что увидел, вам покажется это даже забавным, но на деле забавным это не было совсем, и будь я в том чёртовом космолёте, то даже подрался бы с Ником, но Аоки это сделал за меня. В какой-то момент стало происходить что-то странное. Во-первых, скорость космолёта резко изменилась и варьировала с нежелательным отрезком чисел. Во-вторых, команды отдавались совершенно рандомные и нелогичные, я не мог уследить что происходит и что случится дальше. Было похоже, словно кто-то заснул на панели, или ребёнок просто стучит по кнопкам руками. Что там происходит, до меня дошло не сразу, но когда я понял – потасовка, – было уже поздно. – Я с вас обоих шкуры спушу, если сейчас же не прекратите! – гортанно крикнул я в динамик, когда кто-то из них случайно нажал кнопку, принимающую вызов. Меня охватила тогда такая ярость, что пот выступил и каплями скатился до бровей. Я услышал сдавленное рычание и шуршание одежды... и услышал голоса, которые открывали детали происходящего. – Ник, погоди, – отдышавшись прорычал Аоки. – Да что на тебя нашло? – Не учи меня, что делать! – огрызнулся Ник и стало потише. – Да я тебе даже сказать ничего не успел! О чем ты говоришь? Ты на поддержку так реагируешь?! Если хочешь и дальше в подушку плакать, то пожалуйста! Будто от Кейлы – твоей железяки поддержки больше! Послышался ещё один рывок и несдержанный рык. Мы с экспертами на смене встревожено переглянулись. Космолёт ребят незначительно, но всё же швыряло из стороны в сторону, и благо по этому маршруту никто больше не летел, иначе точно бы случилась авария. – Хэй! – я попытался ещё разок их окликнуть, но у меня сбилось дыхание, когда в короткое мгновение нажалась очередная кнопка. В ужасе и ожидании я бросил взгляд на космолёт, с надеждой, что не произойдет того, что должно. Всё произошло именно так, как должно было: багажник в хвосте космолёта раздвинулся и из него, будто совсем лёгкий шарик, выплыл булыжник довольно больших габаритов синеватого оттенка прямиком в открытый космос. Космолёт остановился и от него перестали поступать тревожные сигналы – ребята осознали, что случилось. Я воспользовался их сконцентрированным вниманием. – Немедленно возвращайтесь в отсек, и молитесь, чтобы это космическое шоу видел только я, – прошипел я, пока совсем не разозлился. Ребята развернули космолёт, должен заметить, без промедлений и так гладко, как даже на экзамене не демонстрировали свои умения. И пока они летели обратно, мне хватило времени, чтобы пересмотреть решение заорать на них без вступлений. Я понимал, что Аоки бы не допустил такого происшествия и не подчинился бы эмоциям, о чём свидетельствовал короткий, услышанный мною диалог. А что касаемо Ника... я ничего не понимал, но кричать на него тоже не хотел, учитывая, что обстоятельств я не знал. С нестерпимой медлительностью космолёт вернулся в свою капсулу, крылья её поменялись местами и ребята вылезли из летающего аппарата, оказываясь передо мной. Взъерошенный и красный до корней волос Аоки подошёл ко мне первым и отдал честь. Ник попятился следом, но то и дело посматривая на космолёт, будто впервые его видел и искал там что-то интересное – взгляд его действительно выражал какой-то интеллектуальный мыслительный процесс. Точности ради, хотя и без смысла для упоминания (и так это понятно), Ник был не менее разгорячённым, только его, казалось, совершенно не заботило то, что нужно было хотя бы попытаться объяснить то, что произошло. – Позвольте, командер, – начал Аоки настолько уважительно, что мне даже полегчало. – Позволяю. – Я не мог оторвать глаз от Ника. А он всё ещё глазел на космолёт позади. За стеклом всё ещё летал синеватый булыжник. – Я задел Ника, не специально, разумеется. Ник сказал, что знает, как можно исправить нашу ошибку, говорит, что не сложно... – Неужели? – поднял я брови, но без иронии. – И как же, Ник, ты собираешься это сделать? Ник не отозвался. Его взгляд бегал от камня к космолёту. – Ник! – не сдержался я и гаркнул на него, и видимо так громко, что пацан аж дёрнулся, и обернувшись ко мне тут же выпрямился и отдал честь. У меня в груди сдавило от этого жеста. Нет, он ничего не сделает, пока не объяснит всё. Не позволю. – Ник, – выдохнул я, – давай поговорим? Я же вижу, что ты нестабилен. Но Ник продолжил стоять, опустив руку за спину, где уже пряталась вторая. Глаза его не выражали совершенно никаких прежних эмоций – не было ни дерзости, ни смелости, ни самоуверенности. – Простите, командер, – племянник смотрел сквозь меня. – Я исправлю эту ошибку немедленно, если вы позволите, сэр. Сил бороться с его упрямство в тот момент у меня не было. Тем более, что вокруг работал экипаж. Я решил оставить этот разговор на более подходящий момент. – Позволяю, пилот, – подыграл я. – Выполняйте свою работу. И Ник выполнил. В специальные предназначенные для этого отверстия в корпусе космолёта, ребята подсоединили трос, проведя его изнутри, чтобы не сорвался. Оба залезли в космолёт и не отчитываясь за свои действия, вылетели обратно в пространство. Мне думалось, что проще было бы уже полететь за другим образом, но друзьям так не показалось. Аппарат остановился недалеко от плавающего в пустоте куска металлургического образца, выпустили два конца крепкого металлического троса. А за ним открылся багажник, и из него вылетел Аоки в скафандре, прицепленный отдельным тонким атомом, чтобы не улететь далеко. Он подплыл к булыжнику – диаметр его равнялся высоты парня, – Аоки потянул два конца троса и стал обматывать их вокруг большого куска, стараясь не пропускать петель каждый раз, когда возвращался к началу. По окончанию представления, он просунул тросы через крепление в багажнике и сцепил их между собой. Я смотрел с замершим сердцем, это было опасно и бессмысленно, учитывая, что можно было вернуться за другим образцом. Аоки нажал кнопку на пульте на рукаве скафандра и космолёт загрохотал, развернувшись к кораблю. Тросы подтянулись и кусок астероида почти залез в багажник, но узел не позволил, так же как и не позволил залететь обратно Аоки. Пришлось продолжить движение в отсек неспешно. Космолёт вернулся в капсулу в течении безумно длинных пяти минут, и только когда Аоки оказался в безопасном пространстве, внешнее крыло опустилось. Но стоило переднему подняться, меня передёрнуло. Открылся космолёт, из него выпрыгнул Аоки и тут же принялся помогать астронавту выпутаться из своего троса и ещё двух, в которых он запутался пока летел на прицепе. Мой планшет упал на пол с оглушительным хлопком, но я уже летел навстречу запыхавшемуся астронавту, который вошёл в отсек, теребя непослушный герметичный подшипник шлема. К Аоки уже шли эксперты помочь развязать камень. В стекле я увидел Ника. Ну разумеется, это был он. Кто ещё? И почему я вообще подумал, что это Аоки? Я сцапал его за плечо с такой силой, что впился в плотный материал скафандра и с лёгкостью его продавил; чуть нагнулся, чтобы рассмотреть его лицо, скулы у меня предательски дёрнулись, к горлу подошёл ком. – Никогда... – голос у меня дрогнул. – Никогда, Ник... – пригрозил я пальцем (он трясся в лёгком треморе). – Никогда больше не делай так. Он медленно кивнул. Тяжёлое дыхание было таким громким, что заполнило собою весь отсек. У Ника, наконец, получилось снять беркут и он снова кивнул, добавив внятное «не повторится, коммандер».