21. я не желала ни зла, ни боли — ну что же я не так делаю?

она слушала гром барабанов

вдали в Тель-Авиве

у левого края ладони

южный ветер их нес как корабли

в открытые окна ее комнат

♫ Alai Oli — Ищу тебя

      Кровь тянулась к паркету черной нитью, впитываясь в дерево. Берлин смотрел на зажатый в ладони осколок тарелки и видел в отражении керамики искаженное чужое лицо.       Он сам все разрушил.       Эта его извращенная манера выражать чувства через язвительность, этот панический страх быть обычным, это патологическое желание превратить живое человеческое тепло в бесконечную игру с высокими ставками…       Яркая алая капля, сорвавшись с пальца, разбилась о паркет. Он сделал шаг в сторону раковины, чтобы смыть эту дрянь, но замер и закрыл глаза, опираясь свободной рукой о столешницу. Пустота внутри сменилась острым страхом — что, если это конец?       Что, если он настолько глубоко пропитал все вокруг своим ядом, что она просто не сможет это выдерживать?       Тишина стала такой звенящей, что начала отдавать в ушах — и вдруг…       Кухня перестала существовать. Исчезли недоеденный тост, разбитая тарелка, запах остывшего кофе и остался только кристально чистый фортепианный перебор, проникающий сквозь закрытую дверь ее спальни.       «Lithium… don't wanna lock me up inside…»       Голос Эми Ли ворвался в комнату, как холодный сквозняк. Берлин не шелохнулся — лишь чуть прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него что-то надломилось. Каждая нота падала в тишину кухни, как капля воды в глубокий колодец.       «Lithium… don't wanna forget how it feels without…»       Она не хочет забывать…       А если… а если это такой способ сказать ему то, что она никогда не озвучит?       «I wanna stay in love with my sorrow…»       Слова Эми Ли отозвались внутри него таким резонансом, что он невольно вцепился пальцами в край стола. Он всегда считал свою меланхолию — своей короной и своим доспехом, но сейчас вдруг увидел всю нелепость своей позы. Он влюблен в свое горе, он лелеет каждую трещину в своей душе, превращая в экспонат, — и этим отравил ее.       «Oh, but God I wanna let it go…»       Андрес зажмурился, и перед глазами вспыхнуло ее лицо — не искаженное злостью, настоящее. Та Агата, которую он видел в редкие минуты, когда маски спадали. Она хочет отпустить. Она хочет свободы от его бесконечных интеллектуальных лабиринтов, от его ядовитых метафор и холодного расчетливого сарказма.       Музыка замедлилась. Голос стал надрывным и почти осязаемым.       «Never wanted it to be so cold…»       Он замер, словно пораженный электрическим разрядом. Каждое слово Эми Ли срывало с него слой кожи.       Холод. Так холодно.       Он культивировал этот холод, как редкий сорт орхидей, превращая свою сдержанность в стену, за которой прятал все, что не вписывалось в его идеальный сценарий. Он думал, что этот холод защищает его от реальности, но… что, если он не защищался, а просто медленно убивал все живое, к чему прикасался.       «Just didn't drink enough to say you love me…»       Этот удар был точнее пули.       Андрес закрыл глаза, чувствуя себя так, будто его бросили в ледяную прорубь. Он почти видел Найроби — как она сжалась в комок на краю кровати и обхватила плечи руками, будто пытаясь не рассыпаться от холода.       «I can't hold on to me       Wonder what's wrong with me?»       Она сомневается в себе? Эта женщина, которая видела свет в том, где он видел только тлен; женщина, которая жила искусством, пока он играл в него — сейчас сидит там и думает, что с ней что-то не так? Она винит в этом себя?..       Андрес с силой швырнул осколок тарелки в раковину.       «Don't wanna let it lay me down this time…»       Боже.       Он закрыл лицо рукой. Жалость к ней стала невыносимой — хотелось войти туда, упасть на колени и просить прощения, но он стоял неподвижно и с каждой нотой что-то внутри него умирало.       Умерли и ноты фортепиано — и сразу…       Мир Берлина перевернулся в одну секунду.       Резко, без предупреждения, пространство взорвалось гитарным боем с таким вызывающим оптимизмом, что Андрес вздрогнул.       «Tengo la camisa negra, hoy mi amor está de luto…»       После готического пианино Эми Ли, этот латиноамериканский ритм звучал как издевательство. Хуанес пел о боли, но пел эту боль громко, вприпрыжку, так, будто надел праздничный костюм на свои похороны.       «Y desde que tú te fuiste, yo solo…»       Она пела это прямо сейчас, находясь в соседней комнате. Он был здесь, за дверью! Но она пела — пусть и голосом Хуанеса — «я одна». Для нее он уже умер, он уже покинул ее, и она уже начала жизнь без него.       «Que tengo la camisa negra y debajo tengo el difunto…»       Андрес медленно осел на пол, прислонившись спиной к кухонным шкафам и чувствуя себя преступником на месте убийства, только что осознавшим, кого именно лишил жизни. Она танцевала на трупе их отношений. Она делала это нарочно, чтобы не сойти с ума. Она выбирала этот ритм, чтобы доказать себе, что она жива, даже если внутри нее что-то умерло.       А потом ударили первые, резкие фортепианные аккорды Адель. Тяжелые. Неотвратимые. Пространство заполнил голос, полный нечеловеческой горечи.       «But there's a side to you that I never knew, never knew…»       Эти слова упали на него, как бетонная плита. Внутри Берлина все сжалось и он снова представил ее там, наверху — как она сидит, сцепив пальцы, и слушает, как голос Адель озвучивает то, что она сейчас чувствует к нему.       Она увидела ту самую сторону его души, которую он так тщательно прятал за иронией и шармом, и эта сторона оказалась не демонической и романтичной, как он любил думать. Она оказалась — лживой.       «And the games you'd play       You would always win…»       Андрес горько усмехнулся, глядя на свои руки. Да, он всегда выигрывал. Он выигрывал споры, выигрывал внимание, но какой ценой? Ценой того, что он остался один внизу, на кухне, среди осколков разбитого завтрака, пока она там, наверху, поджигает дождь, чтобы стереть его из своей реальности.       И он заслужил этот огонь.

***

      Найроби отпила глоток ледяной колы и прикрыла глаза. Первой песней в плейлисте на перемотке выпала Эми Ли; если бы это было нечто вроде My Immortal, она бы переключила — под эти ноты слишком легко было расплакаться, а плакать она не видела никаких причин, но это был Lithium. Грустный трек, но не слезоточивый.       У Эми Ли была удивительная способность препарировать собственную темноту, не превращая в жалость к себе.       Эми бы не впечатлили берлинские заигрывания с бездной. Она бы посмотрела на него как врач, которого пациент пытается напугать своей простудой, и спросила бы что-то настолько простое и прямое, что вся его конструкция рухнула бы от нелепости.       Сволочь, опять весь день испоганил.       Самое паршивое — когда он перешел на «а что чувствуешь ты» ей стало… почти неловко. Она же правда не знала, что. Он был красивым, сексуальным, она его хотела, он был интересным, но это была влюбленность или просто симпатия? Она хочет от него честности, а сама?       Хотя она честно сказала, что не знает. Они заперты в одном доме, вынуждены играть пару перед соседями, он козел, но невыносимо обаятельный, и, конечно, она поплыла. И он, похоже, от нее так же поплыл, и вот это — его любовь, про которую он кричал. Когда они переспали, он ждал, что она устроит ему обычную девчачью истерику в духе «между нами все изменилось», а она не повелась и его это заело.       Может, дело вообще не в ней самой… да конечно, дело не в ней самой. Он готовился сдохнуть в Монетном дворе и был уверен, что смертельно болен, теперь он лечится, он заперт, как и она, вокруг него разгуливает сексуальная девушка, ему одиноко, вот он и нашел себе драму с ней в главной роли. Точнее, с собой в главной роли, а она в этой опере — или какая-то чокнутая Галатея, или роковая возлюбленная. Или одновременно. Иначе он бы не портил ей нервы.       И, конечно, эти пять жен, которые ходят за ним призрачным шлейфом. Так себе багаж, особенно если они сами указали ему на выход. Если он устраивал им такие же концерты, то Найроби их понимала, но… а если нет?       Когда у него была та амнезия, и он вел себя с ней… черт возьми, идеально… это же была амнезия. Потеря памяти — не смена личности. Он помнил, как она пьет кофе, какие любит тосты и даже как ее зовут. Это все еще был Берлин, только… хороший.       А если он и с теми женщинами был таким хорошим?       Она знала, что такое бывает. Что есть и такая категория мужчин, и парадокс жизни в том, что именно их чаще всего и бросают, потому что их преданность принимают за слабость, а обожание — за скуку. Может, он был готов строить замки и целовать песок, по которому они ходили, и одна за другой, пять женщин в какой-то момент решали, что он слишком предсказуем или что им хочется кого-то посложнее, и уходили от него не потому, что он был чудовищем, а потому, что им приелся вкус его безусловной любви.       Если так, то… может он просто вывернул себя наизнанку. Если его нежность не оценили, он спрятал эту нежность так глубоко, что теперь сам с трудом находил туда дорогу, потому что если он будет мерзавцем, и его бросят — это будет логично и это не будет ранить так сильно, как если бы его бросили, когда он был хорошим.       Но она тут при чем? Она должна его лечить? Уговаривать? Может, дело вообще не в этом и она придумала то, чего нет, и все именно так, как она решила раньше — ему скучно и он запал на нее, и от скуки начал играть в трагедию?       Это не ее проблемы и не ее дело. Она уже однажды говорила, что понимает, что его бросили, и если опять попытается поднять эту тему… Агату даже перекосило, когда она представила. Нечто вроде «Я все поняла. Тебя ранили пять женщин, которые не оценили твою доброту…». Бр-р, какая гадость.       Тем более, если она не права, он может сказать что-то берлинское в стиле: «Знаешь, в чем твоя главная ошибка, дорогая? Ты думаешь, что если ты назовешь мои шрамы неоцененной добротой, ты станешь той, кто их исцелит. Ты хочешь быть моей спасительницей? Прости, но твой уровень эмпатии едва дотягивает до уровня десертной ложки, в то время как я предлагаю тебе океан. Не пытайся примитивизировать мою жизнь, чтобы тебе было удобнее спать по ночам. Я не нуждаюсь в твоем понимании, как в милостыне от той, кто сама боится заглянуть в собственную бездну».       Господи, как это было бы ужасно. Даже представить и то мерзко.       «But there's a side to you       That I never knew, never knew…»       Аккорды звучали жестко, отрывисто и с глубоким эхом. Адель пела сначала почти интимным шепотом, а потом в голосе появлялся бархатный надлом с легкой хрипотцой.       Адель… Найроби усмехнулась сама себе; представлять, что певицы сказали бы Берлину, стало какой-то привычкой. Почти забавной игрой. Если Гата послала бы его, Санина раздела взглядом до костей, а Эми — разрушила его драму, то Адель бы его просто высмеяла. Она взорвалась бы заразительным, грубым и абсолютно искренним смехом, спросила бы, все ли в порядке у него с головой и попросила бы лучше сделать ей чаю или уйти. И ей было бы абсолютно плевать на его величие.       И ей плевать. И ничего она особенного к нему не чувствует, как и он к ней. Его просто заело, что она не стала выяснять отношения и сломала шаблон.       Может, вообще сегодня не выходить из комнаты? Или наоборот — свалить на весь день? Написать Габриэлю или просто уйти одной?

***

      Поднявшись с пола, Берлин отряхнул брюки от невидимой пыли и прошел к кухонному острову. Взял бокал, откупорил бутылку и налил темно-рубиновое вино — ровно столько, сколько требовал этикет, ни капли больше. Просто чтобы вернуть себе контроль.       Аккорды горящего дождя Адель затихли и зазвучали новые.       «I'm standin' on the bridge…»       Андрес замер. Внутри него что-то оборвалось. Это уже не был симфонический размах или тяжелая готика, это была просто гитара.       «I'm waitin' in the dark…»       Голос Аврил наполнил пространство какой-то звенящей пустотой и прямолинейной, детской, обезоруживающей беззащитностью.       «I thought that you'd be here by now…»       Слова упали на кафель, как осколки невидимого стекла. Где-то она была одна и ждала его, потому что он должен был прийти, но не пришел. Потому что был слишком занят своими шрамами, своими анализами и своей чертовой гордостью, и играл в меланхоличного отшельника.       Прежде энергичный голос вдруг истончился, становясь почти молящим.       «Isn't anyone tryin' to find me?»       Это ударили его в солнечное сплетение с силой физического толчка. Он всегда смотрел на Найроби как на равную — нет, как на опасную, блестящую, невероятную женщину, которая превосходит его в своей естественности… Но сейчас внутри него что-то рухнуло.       Она была просто девочкой. Его девочкой. Она сидела там одна и ждала защиты. Она ждала, что он скажет, что ей больше не нужно быть сильной.       Андрес почувствовал себя самым последним негодяем на земле. Как он мог забыть, что под этой броней из уверенности, под этим огненным темпераментом, который он так любил провоцировать, прячется человек, который имеет право на слабость? Что она может плакать, прижав колени к груди, потому что этот чертовски холодный мир стал для нее невыносим?       Отставив нетронутый бокал, он пошел к ней — было невозможно оставаться здесь. Каждый шаг по лестнице давался ему тяжелее, чем переход через линию огня.       «It's a damn cold night       Tryin' to figure out this life…»       Берлин коснулся панели костяшками пальцев — тихо, почти извиняясь.       — Агата? — голос прозвучал непривычно хрипло. Он представил, как она за дверью вздрагивает, вытирает слезы рукой и пытается быстро нацепить на себя маску безразличия, чтобы он, не дай Бог, не увидел, как ей больно — и внутри все перевернулось от нежности и стыда.       «Won't you take me by the hand       Take me somewhere new?»       — Я знаю, что ты меня слышишь, — сказал Андрес, прислонившись лбом к двери. — Пожалуйста. Не закрывайся.       Найроби отложила в сторону телефон, не успев написать Габриэлю «привет». С момента, как она швырнула на пол его тарелку и ушла, прошло не более получаса; на самом деле она думала, что снова наткнется на него уже к обеду, а может, вообще к ужину, но…       Черт. Ладно.       Встав с кровати, она поправила волосы и открыла дверь.       Берлин стоял, опираясь плечом о косяк. Безупречно отутюженная рубашка была расстегнута на две пуговицы больше, чем обычно, рукава небрежно закатаны, и он смотрел на нее как-то тускло и устало. Сначала Агата хотела спросить «чего тебе?», но… это прозвучало бы жестоко.       — Ты права насчет всего. Насчет паука, насчет Кадиса и насчет моей кислой морды. Я был невыносим, — он вдруг протянул руку, но не коснулся ее, остановившись в сантиметре от плеча. — Прости меня.       Найроби захотелось захлопнуть дверь и залезть под одеяло с головой. Какого черта он… начал вести себя мило? Если она сейчас его пошлет, будет последней стервой, а если не пошлет… а как тогда с ним вообще разговаривать?       — Да я… — растерянно пробормотала она. — Ладно. Давай забудем. Я зря так распсиховалась, ты меня тоже извини.       — Нет, — отрезал Берлин, делая шаг внутрь комнаты. — Мы не будем ничего забывать. По крайней мере, не так.       Найроби запаниковала. Он все еще смотрел как-то очень открыто, и… и что ей делать? Выставить нельзя. Но что, на шею ему броситься? Она же правда понятия не имеет, что чувствует. Если эта сволочь сейчас начнет говорить о любви, глядя на нее такими глазами — сволочью станет уже она.       Андрес протянул ладонь и невесомым движением убрал прядь волос с ее лица.       — Я пришел не для того, чтобы ты прощала меня ради нашего спокойствия. Ты не должна быть сильной, когда я рядом. И если тебе нужно… если тебе хочется… — он понизил голос до бархатного шепота, — просто перестать это делать — я здесь. Я никуда не уйду. Даже если ты будешь молчать, даже если будешь гнать меня, даже если решишь, что ненавидишь меня — я буду здесь.       — Конечно, ты здесь, — зачем-то пробормотала Найроби. — Нас же ищет Интерпол.       Андрес тихо рассмеялся, глядя на нее с таким неприкрытым обожанием, что ей стало даже не по себе.       — Ты сейчас так мило пытаешься вернуть нас в плоскость уголовного кодекса. Ты боишься, что если перестанешь думать об Интерполе, тебе придется подумать о том, что происходит между нами. И это… — его голос снова стал низким и пробирающим до костей, — это самое прекрасное замешательство, которое я когда-либо видел.       Вдруг последние аккорды песни Аврил прорезал захлебывающийся хохот кукабарры.       Взгляд Берлина на долю секунды стал стеклянным, а затем в глазах промелькнуло чистое бешенство.       За дверью раздался бодрый голос Стэна:       — Диего! Эй, дружище! Кармен! Мы слышали музыку, подумали — вы все еще празднуете!       — Прости, дорогая, Стэн не может дождаться, чтобы похвастаться своим рецептом яичницы с беконом! — добавила Эбби, и ее смех слился с эхом кукабарры за дверью. — Мы тут решили, что раз уж День святого Валентина был в пятницу, а в выходные вас не было видно, бранч в понедельник — это именно то, что нужно! Открывайте, мы принесли авокадо-тосты и кое-что покрепче для бодрости!       Впервые Найроби была так искренне рада соседям.       — Так! — быстро выпалила она. — Помним легенду! На Дне Австралии я тебя приревновала, после Валентина…       — На Валентина я облажался гораздо сильнее! — перебил ее Берлин. — Я устроил сцену в ресторане, забыл забронировать столик, который ты так хотела, и вдобавок ко всему… — он сделал драматическую паузу, — я ушел посреди ужина, оставив тебя расплачиваться с официантом, потому что мне стало скучно.       — Ого, — почти с уважением протянула Найроби. — Ну ты и скотина, Диего.       — Скотина? — переспросил он, прижимая ладонь к груди с деланным страданием. — Это даже слишком мягко для человека, который позволил своей возлюбленной в одиночку разбираться со счетом в лучшем ресторане города. Боюсь, Стэн и Эбби будут требовать моей немедленной депортации обратно в Испанию.       — Иди открывай, — бросила Агата.       Андрес подошел к зеркалу, критически оглядел свою виноватую физиономию и распушил волосы. Застегивать рубашку и прятать след ее укуса не стал — наоборот, расправил воротник так, чтобы этот след был виден достаточно четко для внимательного взгляда. Пусть соседи видят: несмотря на всю их драму, между ними есть то, что не отменяется никакими ссорами.       Или пусть просто завидуют.

***

      Стэн и Эбби выглядели воплощением австралийского жизнелюбия. Стэн держал огромную упаковку с авокадо и бутылку игристого. Эбби было открыла рот, чтобы выпалить очередное приветствие, но осеклась, увидев лицо Андреса.       Он выглядел так, будто только что пережил крушение авиалайнера в гостиной собственной квартиры: плечи опущены, в глазах — смесь покорности судьбе и глубочайшего экзистенциального стыда.       — Оу, — протянула Эбби. — Диего? Дружище, ты выглядишь так, будто тебя пропустили через бетономешалку.       — Хуже, — Андрес вымученно улыбнулся и посторонился, жестом приглашая их войти. — Меня пропустили через совесть. И, судя по всему, она оказалась куда беспощаднее любого правосудия.       Стэн присвистнул, потирая затылок.       — Дружище, это звучит… глубоко.       Андрес медленно прикрыл глаза и жестом указал на кухню, где на полу еще валялись осколки.       — Проходите. Только, умоляю, не спрашивайте, почему в доме такой бардак. Я… я пытался приготовить завтрак, чтобы загладить вину, но, как видите, мои кулинарные таланты сегодня находятся в состоянии клинической смерти.       — Что произошло? — Эбби подалась вперед, понизив голос, как будто они обсуждали государственную тайну.       Берлин опустил взгляд на сцепленные пальцы.       — Кармен сама вам расскажет, если сочтет нужным. Я лишь могу сказать одно: я совершил ошибку, которая… заставила меня увидеть, насколько я был слеп к тому, что для нее действительно важно.       Слушающая все с лестницы Найроби мысленно поаплодировала и снова скрылась в своей комнате. Минимум косметики — только быстрый штрих помадой, поправить собранные в пучок волосы, нацепить на лицо оскорбленное выражение (что было совсем не сложно) и можно спускаться.       Терраса была залита светом. Деревянный настил еще хранил ночную прохладу, но воздух уже прогревался. Стэн с хозяйским видом расставлял тарелки на массивном столе из тикового дерева, а Эбби вовсю хлопотала над бутылкой игристого, но при виде Агаты мгновенно подобрались.       — О, Кармен… — прошептала Эбби, прижимая ладони к груди. — Дорогая, мы… мы не хотели лезть в это, правда. Мы просто подумали, что бранч поможет немного развеяться.       Стэн виновато почесал затылок.       — Диего сказал, что вы переживаете не лучшие времена. Мы не будем спрашивать о деталях, если ты не хочешь. Мы просто подумали… ну, вы знаете, как это бывает. В отношениях всегда есть шторма.       Эбби тут же подхватила, стремясь смягчить атмосферу:       — И мы принесли это чудесное игристое! Диего, прекрати смотреть в пол, ты же портишь все настроение! Кармен, садись, пожалуйста. Ты выглядишь просто… ошеломляюще.       Берлин потянул на себя спинку плетеного кресла, освобождая ей пространство, придержал, а когда она села, на долю секунды задержал руку на спинке, как будто проверяя, не встанет ли она, чтобы уйти.       — Эбби права, — тихо сказал он. — Ты выглядишь ошеломляюще. И… спасибо, что пришла. Я знаю, что ты могла бы остаться наверху.       Наконец Андрес сел на свое место с таким видом, будто ждал приговора.       — Ну что! — бодро воскликнула Эбби, передавая бокал Найроби. — Давайте оставим это в прошлом. Мы здесь, солнце светит, а в холодильнике у Стэна припрятан еще один запасной ящик авокадо, так что, Кармен, просто… просто позволь нам сегодня тебя побаловать.       Агата взяла бокал и сделала глоток, подчеркнуто игнорируя виноватый взгляд Берлина. Все это было как-то… неприятно. То, что она ничего не понимает и поэтому не может разобраться в себе, то, что соседи такие искренне милые, и вся эта ситуация в целом. Вся эта Австралия, маска Кармен Ривера и этот… этот. Который то ли актер в драме, то ли влюбился в нее и запутался. Если бы она знала, она бы точно знала, что ей делать. Если актер — пошел к черту. Если не актер — позволить себе растаять окончательно. Но не спросить же прямо «слушай, ты козел или просто дурак?» Да и кто скажет честно, что он козел?       Андрес чуть наклонился к ней — слишком близко для поссорившихся супругов, но достаточно естественно для мужа, который пытается вымолить прощение у своей женщины на глазах у друзей, и понизил голос, но не так, чтобы соседи перестали слышать.       — Знаешь, дорогая, — он перевел взгляд на ее губы, а потом обратно на глаза, — Даже сейчас, когда ты готова меня прикончить, я не могу перестать думать о том, что… — он намеренно сделал паузу, накрыв ее ладонь своей, — что я никогда не встречал женщины, которая могла бы оставить на мне такой след.       Найроби чуть не поперхнулась вином. Берлин слегка повел плечом, поправляя воротник.       — Я был ослом, — добавил он с легкой виноватой улыбкой. — Но я обещаю, что больше не буду пытаться фламбировать наши чувства, как в пятницу. Я просто… я очень хочу, чтобы ты сегодня чувствовала себя самой желанной женщиной на этой террасе. Даже если мне придется ради этого очистить весь запас авокадо в доме.       Какой героизм, мысленно фыркнула Агата. Он готов почистить авокадо. Давайте все умрем от счастья.       Но…       …черт.       Этот след выглядел на его смуглой коже как печать. Как доказательство собственности. Найроби не хотела засматриваться, но засмотрелась на резкие породистые черты лица, тени в уголках глаз, длинные пальцы и губы — теперь она помнила вкус его губ, тяжесть его тела и то, как он шептал ее имя.       — Авокадо не исправит того, что ты эгоист, — отрезала Агата. — Вы же не знаете, что случилось, — она посмотрела в сторону Стэна и Эбби. — В пятницу вечером он решил, что мы должны отпраздновать Валентина в «Le Petit». Столик, который я просила забронировать еще месяц назад… разумеется, он забыл. Но это еще полбеды.       Эбби ахнула. Андрес сидел, опустив голову.       — Мы пришли туда и устроили сцену администратору, требуя места — это было унизительно, — продолжила Агата. — А когда мы наконец сели… ему стало скучно. Просто скучно, понимаете? Ему не понравилось меню, ему не понравилась музыка, и он решил, что лучший способ завершить наш вечер — это встать из-за стола, бросить мне на тарелку салфетку и выйти на улицу, оставив меня объясняться с официантом, когда пришло время оплатить счет.       — Это уже перебор, Диего, — укоризненно сказал Стэн. — Серьезно. Оставить женщину в ресторане с чеком… это даже не неуважение, это… это по-свински.       — Как ты мог? — Эбби покачала головой. — Ты хоть представляешь, как она чувствовала себя там, в одиночестве?       — Я знаю, — тихо сказал Берлин, обращаясь ко всем, но глядя только на Найроби. — Я не жду, что она меня простит. Я просто… я не знаю, что со мной происходит в такие моменты. Я иногда… я сам себя пугаю своим эгоизмом.       Агата коротко фыркнула.       — Я тоже понятия не имею, что с тобой происходит. Ни малейшего. Я тебя не понимаю, ясно? Совершенно, ни капли не понимаю.       — Ты не понимаешь, потому что ищешь логику там, где ее нет, — Берлин выпрямился и сделал глоток вина, не сводя с нее глаз. — Представь, что ты вдруг осознаешь, что на кону стоит нечто такое, чего ты не можешь просчитать… что-то, что может исчезнуть из твоей жизни в один момент по твоей же глупости… и ты начинаешь совершать поступки, которые выглядят как безумие. Потому, что ты до смерти боишься допустить ошибку, которая лишит тебя того единственного, что имеет значение.       Найроби моргнула. Это даже не нужно было переводить с берлинского, тут почти не было метафор.       Берлин чуть пожал плечами, как бы признавая очевидную слабость, но его лицо при этом оставалось спокойным и даже жестким.       — Эгоизм — это просто прикрытие. Способ сказать: я не хочу, чтобы ты уходила, даже если сам загоняю нас в тупик. Глупо? Безусловно. Но когда ты всю жизнь играл по своим правилам, ты просто не знаешь, как вести себя, когда игра становится по-настоящему важной. В общем, я — мастер создавать проблемы на пустом месте, — закончил он с сухой усмешкой.       Стэн, который до этого слушал его с открытым ртом, нервно хмыкнул и потянулся к тарелке.       — Ну, парень, ты загнул… Это, конечно, сильно сказано. Но Кармен, честное слово, если он еще раз выкинет такое — скажи нам. Мы его просто свяжем.       — Обязательно, — процедила Агата, глядя в бокал.              И вдруг подумала… а что, если тоже так сделать? При соседях это было намного проще. Если он откатит все назад, она сможет заявить, что играла роль, так что…       Конечно, в роли жены нельзя сказать «я не разобралась, влюбилась в тебя или нет», но можно иначе.       — Может, ты прав, — тихо сказала она. — Может, мне… проще считать тебя эгоистом. И прямо сейчас я не понимаю, что чувствую, и меня бесит, что я не могу просто вычеркнуть тебя из головы, но если ты думаешь, что я собираюсь уйти только потому, что ты в очередной раз создал проблему на пустом месте… то ты плохо меня знаешь. А еще, — решилась Агата, посмотрев прямо на Берлина, — возможно, это было уже тогда, когда я в первый раз сказала, что тебя ненавижу.       Андрес смотрел на нее так, будто она была единственным человеком в радиусе тысячи миль.       — Я помню тот день. Я был настолько поглощен своей гордыней, что не видел ничего вокруг. Я хотел, чтобы все было идеально… по моим правилам. И ты ненавидела меня за это. И знаешь, — добавил он, наклонившись к ней, — я только сейчас осознал, насколько ты была права. Твоя ненависть тогда… это было единственное, что было в той ситуации по-настоящему живым.       Стэн и Эбби восхищенно переглянулись.       — Я тогда до чертиков испугалась, — сказала Агата. — Понимаете, — глянула она на соседей, — Диего решил, что правила безопасности — это для слабаков, и просто… пошел на склон в Альпах в метель. Я думала, он не вернется.       — Да, метель была знатная, — произнес Берлин. — Но знаешь, Кармен, все началось гораздо раньше тех Альп. Помнишь наш первый проект? Тот самый, ради которого нас и собрали в одной команде?       Найроби тут же напряглась: это явно было про Толедо.       — Я тогда был в зените своего… скажем так, профессионального цинизма, — Андрес сделал небольшой глоток вина, смакуя момент. — Я смотрел на всех этих людей и видел в них лишь инструменты. Но когда я увидел тебя за работой… я понял, что в этой группе есть только один человек, чья энергия сопоставима с моей. Ты была не просто лучшей в своем деле. Ты была единственной, кто не побоялся смотреть мне в глаза и спорить со мной, когда я вел себя как последний деспот… и ты вела себя так, будто весь этот мир уже принадлежал тебе, и тебе было плевать, кто там считает себя главным.       Найроби невольно гордо приподняла подбородок — она и так знала, что лучшая, но слышать это все равно было приятно.       — Я заметил тебя сразу, — продолжил Андрес. — Еще до того, как мы начали работать. И то, что ты тогда не отступила, то, как ты бросала мне вызов каждый день… именно это заставило меня понять, что я больше не смогу быть один в этой опере. Так что Альпы были лишь логическим завершением того, что началось в тот самый первый день нашей встречи. Просто я слишком долго играл роль того, кому никто не нужен, чтобы признаться в этом даже самому себе.       Да ладно. Найроби замерла — он что, прямо сейчас сказал, что она ему понравилась еще в Толедо? Еще в Монетном дворе? И эти попытки ее оттолкнуть… потому что он боялся?       — Ты выглядел так, будто уже заранее всех нас похоронил, — проворчала она, опустив глаза.       — Всех, — подтвердил Андрес. — Всех, кроме тебя. Потому что ты выглядела так, будто собираешься жить вечно, и мне чертовски захотелось посмотреть, как у тебя это получится.       — Так нечестно, — Агата растерянно покачала головой. — Как мне теперь на тебя злиться?       Андрес слегка склонил голову.       — Я знаю, что нечестно, — тихо ответил он с ноткой самоиронии. — Я мастер играть не по правилам, ты же помнишь? Но иногда… я просто выбираю того, кому хочу проиграть.       Эбби рассмеялась, вытирая выступившую слезу.       — Господи, Кармен, бросай его, он же тебя с ума сведет этими речами!       — Скорее я его прикончу, — усмехнулась Агата. — Но не брошу. Он слишком красиво говорит.