23. я наполняю бокалы молчанием;

сквозь грусти озера пройду беспечально

в солнечный город святых и отчаянных

где неизвестно, что времени мало

и прячется чувство вины

♫ Немного Нервно — Храни ее, город

      Андрес открыл глаза раньше будильника. Воздух был прохладным благодаря кондиционеру, но за тонкой шторкой уже чувствовалось жаркое марево. Две их раздельные кровати, стоящие параллельно, выглядели как два укрепленных лагеря, разделенных широким проливом из ковра и теней. На прикроватной тумбочке — стакан воды, пластиковый блистер с таблетками и томик эссе, закладка в котором не двигалась уже неделю.       Агата лежала на кровати напротив, отвернувшись к стене и подтянув колени к груди.       Вчера она плакала из-за фильма, а потом смотрела на него, как на призрака… и эта ее тревога сначала показалась ему странной (хотя было чертовски приятно, что после того, как он открылся, она не то что не хлопнула дверью, а боялась его потерять), но… это было не странно.       Он всю жизнь наблюдал, как люди ломаются — медленно, по частям, под тяжестью того, что сами пытались не замечать. Прошло полгода с Монетного двора. Казалось бы, много, но…       Вспомнился молодой офицер, с которым Андрес когда-то пил дешевый виски в портовых кабаках Марселя — парень вернулся из горячей точки и полгода жил абсолютно нормальной жизнью, пока однажды в тихом супермаркете не упал на пол от звука лопнувшей лампочки. А еще был знакомый гонщик, который после аварии на трассе, где на его глазах сгорела машина напарника, целых восемь месяцев шутил и улыбался, а потом просто перестал выходить из дома, не в силах вынести тишину.       Агата все эти полгода жила на автопилоте. Сначала — побег, потом — адаптация, потом — бесконечная кипучая злость на него, которая служила ей отличным громоотводом. Пока она была занята борьбой с ним, пока она видела в нем врага, она была слишком занята тем, чтобы держать оборону — но он постепенно превращался в нечто другое. И когда он перестал быть угрозой, когда между ними проросла почти нежность, когда она позволила себе хотя бы на долю секунды расслабиться — вот тогда плотину и прорвало.       Она похоронила двоих друзей в том проклятом здании…       Нет, осознал Андрес. Троих.       Его она тоже похоронила.       Если она начала любить его тогда, когда еще даже не успела возненавидеть… она кричала о ненависти, потому что ее разрывало изнутри, она хотела его пристрелить, потому что он был единственным, кто заставлял ее чувствовать себя живой даже под прицелом, и — она оплакала его. Она попрощалась с ним. Она ушла, уверенная, что оставила его там, привезла эту могилу с собой в Австралию и все это время была замужем за призраком. Она злилась на него здесь не только потому, что он был ублюдком, а и потому, что он не имел права быть живым, если она уже пролила по нему столько слез.       Вдруг Агата резко повернулась на спину и что-то пробормотала во сне, сбросив одеяло на пол. Неразборчивые слова тут же стали отчетливыми.       — Сволочь… не смей… убери руки… я же сказала… не лезь туда, идиот…       Андрес сорвался с места, пересек комнату в два прыжка и опустился на колени у края ее кровати. Ее лицо в полумраке казалось болезненно бледным.       — Агата, — позвал он.       — Ненавижу… — почти простонала она. — Токио… зачем ты… это пианино… пошла к черту… все вы…       Берлин твердо положил ладонь на ее плечо.       — Агата, открой глаза, — приказал он. — Сейчас же.       Она дернулась, издав короткий всхлип, и распахнула веки, но смотрела еще не на него — сквозь него, куда-то в пустоту.       — Агата, — жестко повторил он, сжимая ее плечо сильнее. — Посмотри на меня. Ты здесь. В Воклюзе. В своей комнате. Ты не в том здании, и ты не с ней. Здесь только я.       Наконец ее зрачки начали фокусироваться на его лице.       — Я здесь, — повторил Андрес почти шепотом. — Ты дома. Ты в безопасности.       Агата моргнула. Только что во сне она кричала на Токио, которая сидела в черном платье и играла на пианино, пока они пытались убегать из Монетного двора — полиция уже окружила здание, и Берлин…       …и Берлин смотрел на нее, живой и настоящий. Конечно, живой, он выжил, почему ему не быть живым?       Отлично, просто прекрасно, теперь у нее еще и кошмары. Мало того, что вчера разревелась просто от кино, а потом словила настоящий чертов флешбек — нужно было еще и во сне расплакаться. У него на глазах. Великолепно.       Сейчас он скажет что-то вроде: «Какая ирония, Агата. Женщина, которая требовала лидерства в Монетном дворе, рыдает из-за старой кинопленки и снов, где спорит с пианино? Удивительно, как быстро великая Найроби превращается в капризную девчонку из пригорода, когда жизнь перестает стрелять по ней из автоматов». Или: «Где твой матриархат, дорогая? Ты держала под прицелом спецназ, а теперь не можешь удержать в узде собственные гормоны? Твоя слабость настолько предсказуема, что это становится скучным. Надеюсь, твой кошмар хотя бы был эстетически приятным, а не таким… вульгарным, как твоя реакция на него».       Он наверняка скажет что-то о примитивности ее страхов и обязательно вспомнит паука. Проедется по тому, что она капитулирует перед какой-то эмоциональной дисфункцией, не имеющей даже внятной причины, и отпустит какую-нибудь шпильку про то, что женские слезы — это самое неэффективное оружие, которое она когда-либо использовала.       — Заткнись, — отрезала Агата, приподнимаясь на локте. — Я вчера… перебрала с вином. Второй бокал был лишним. И эти долбаные попугаи с их воплями… Просто заткнись, понял?       Берлин медленно протянул руку и накрыл ее ладонь своей.       — Агата, тебе не нужно оправдываться. Ни за вино, ни за сны, ни за то, что ты сейчас чувствуешь, — тихо сказал он, осторожно погладив большим пальцем ее запястье. — Я ведь говорил тебе вчера… Ты не должна быть сильной, когда я рядом. Сейчас я пойду на кухню и приготовлю завтрак, а ты можешь ненавидеть этих попугаев, меня или весь этот чертов континент, но только после того, как умоешься холодной водой.       Найроби в который раз уже захотелось спрятаться под кровать. Или в шкаф. Или просто под одеяло. Какого черта он вел себя так мило? Это было нечестно! Он должен был иронизировать! Он должен был припоминать ей пауков и смеяться над ее страхами! Тогда она сказала бы, что он козел, и ушла бы в душ, а так… что ей говорить? «Спасибо»? За что спасибо? «Я тебя люблю»? Господи, какой идиотизм, и где логика? «Иди умойся» — «Я тебя люблю»? Гадость какая.       Она его вообще не любит!       Ну ладно, влюбляться она начала. Кто бы на ее месте не начал? Но это не значит, что она будет читать монологи Джульетты.       — Я не оправдываюсь, — отрезала Агата. — Это просто идиотский сон. Там была Токио и сломанный рояль, и эта дура играла Шопена так, как будто выбивала дробь из пулемета.       — Должно быть, это была очень утомительная симфония, — Андрес чуть склонил голову набок. — Могу представить, как это действовало на нервы.       — Она всегда действовала на нервы, — буркнула Найроби, садясь на кровати. — Постоянно этот ее идиотский драйв, эти вечные попытки быть главной героиней фильма, даже когда мы сидели в дерьме по горло! Она меня ужасно бесила. Ей всегда нужно было устроить катастрофу! А когда она хотела выпытать у тебя план с пистолетом у горла… я бы на ее месте тоже хотела тебя пристрелить, но остаться без лидера? Это было бы верхом тупости!       Берлин плавно поднялся с колен и сел на край кровати.       — Убить лидера в разгар хаоса — действительно, стратегическое самоубийство. Но скажи мне… — он чуть наклонил голову. — Тогда… ты хоть на секунду представила, что было бы, если бы пуля у нее в барабане все-таки оказалась настоящей? Ты бы почувствовала, что стало просто тише, или что… — он сделал паузу, — что стало невыносимо пусто?       Найроби вскинула на него какой-то совершенно отчаянный взгляд.       — Слушай, прекрати напрашиваться на комплименты! Если бы мне было плевать, я бы вырубила тебя пулей, а не трубой!       — О, конечно, — он наклонился немного ближе. — И ведь после того, как ты приложила меня этой железкой по голове, я даже не подумал о мести. Ты же знаешь, почему я позволил тебе играть в королеву? Потому что из всех, кто был в том здании, ты была единственной, в чьих руках я готов был оставить этот план… И уж точно единственной, кому я простил бы даже проломленный череп.       — Конечно, потому что Токио была просто дурой с пушкой, и ее можно было без проблем выкинуть копам, а я печатала эти чертовы деньги, пока ты там играл в философа, а она строила из себя кинодиву, — отрезала Найроби. — Без меня плану была бы крышка через три часа, и ты знал, что если я решу свалить или остановить станки — или если ты меня уберешь! — твой «Чернобыль» превратится в груду мусора.       — Даже сейчас, когда мы обсуждаем, что я был готов доверить тебе все, ты сводишь это к эффективности производства, — Берлин улыбнулся уголком губ. — Но если уж мы решили быть честными… Ты была слишком живой для этого здания. И именно поэтому я так отчаянно хотел, чтобы ты выбралась оттуда живой. Даже ценой моей головы.       — Вот только не надо рассказывать, что это было ради меня! — рыкнула Найроби, вскочив на ноги. — Ты просто решил уйти красиво! И не смей вешать мне лапшу, что… выделил меня уже тогда! Там у тебя была Ариадна, забыл уже?       — Ариадна была моей ошибкой, — спокойно возразил он. — Удобной, послушной, предсказуемой ошибкой. Я просто хотел убедить себя, что я все еще человек. А ты была влюблена в Серхио, разве нет?       — Да! — выпалила Агата. — Сначала — да! Он мне нравился! И это совершенно не твое дело!       Развернувшись, она быстро юркнула в ванную, громко хлопнув дверью.       Берлин протянул руку к прикроватной тумбочке, где лежал блистер с лекарствами, выдавил таблетку и проглотил, запив остатками воды из стакана. «Сначала — да…» Она ревновала. Она призналась. Она отрезала путь назад к безупречному идеалу и выбрала его хаос.

***

      Кухню, как обычно по утрам, озарял ослепительный свет. Воздух благоухал крепким кофе, свежим лаймом и легким запахом йода с океана, доносящимся через приоткрытую стеклянную дверь на террасу.       На широкой деревянной доске золотились кусочки манго и дольки папайи, в солнечных лучах блестящие как янтарь. Рядом на тарелке лежали две глянцево-коричневые французские булочки с шоколадом, напоминающие листы пергамента, свернутые в тугой свиток. Две чашки кофе дымились ароматным паром.       И Берлин.       Он стоял к ней вполоборота, в этой своей расстегнутой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и так довольно улыбался, полируя нож, что Найроби захотелось чем-то в него швырнуть.       С одной стороны, было легче — он не стал ее высмеивать, но и перестал быть таким хорошим, они вроде бы даже поругались, но все равно не так, как раньше. Черт ее дернул помянуть Токио; вслед за Токио тут же вытянулись остальные, и… насчет Ариадны прозвучало так, будто она ревновала. Было бы к чему.       Впрочем, увидев булочки, Найроби передумала злиться и села за стол, взяв свою. Одним движением разрезала пополам, любуясь тем, как изнутри медленно тянется темный расплавленный шоколад.       — Знаешь… — задумчиво протянула она, — Когда я была маленькая… мама вечно прятала шоколад на верхней полке, куда я не могла дотянуться. Она думала, что это для особых случаев. Но я с восьми лет знала, как приставить стул к шкафу.       — Значит, ты с восьми лет практиковала искусство взлома? — Андрес негромко рассмеялся, мысленно наслаждаясь образом: маленькая Агата, бесстрашно балансирующая на неустойчивом стуле ради плитки контрабандного шоколада.       — Ой, перестань, — Найроби закатила глаза. — Дай угадаю, что тебе нравилось. Что-то вроде засахаренных лепестков фиалок? Или, может, дорогие французские трюфели с какой-нибудь непроизносимой начинкой из экзотических орехов? Или засахаренные каштаны? Это чертовски по-снобски.       — О, — он покачал головой, — Ты думаешь, я родился с серебряной ложкой в одной руке и томиком Бодлера в другой? Вынужден тебя разочаровать: мой вкус был куда более… вульгарным. Ни дорогих кондитерских, ни изысканных десертов… зато около рынка Сан-Мигель всегда продавали чуррос. Самые обычные, горячие, обваленные в сахаре, которые едят прямо из бумажного кулька, обжигая пальцы. Я обожал макать их в самый дешевый горячий шоколад — такой густой, что в нем стояла ложка. Просто липкий сахар, жирное тесто и этот приторно-шоколадный клей.       Найроби недоверчиво хихикнула.       — Да ладно? Как ты вообще это пережил? У тебя же должен был случиться приступ мигрени от одного вида сахарной пудры на рукавах. Или ты сначала изучал структуру теста на предмет канцерогенов, прежде чем рискнуть укусить?       Андрес тихо рассмеялся и откинулся на спинку стула, скрестив пальцы на груди.       — Однажды, мне было лет девять, я купил самый дешевый и подозрительный шоколад на площади. Он напоминал скорее битум, но я, будучи маленьким эстетом, решил, что это просто особая авторская консистенция, и съел все до последней крошки. И, должен признаться, провел следующие двое суток в таком состоянии, что даже Бодлер не нашел бы достаточно мрачных метафор, чтобы описать мои страдания. Я клялся, что если выживу, то больше никогда — никогда — не притронусь к еде, которую не приготовил сам или доверенный повар.       — Ну ничего себе, — протянула Агата с долей уважения. — А мне как-то повезло с этим. Однажды мы компанией пошли на один пляж, где продавали какие-то сомнительные морепродукты в панировке. К вечеру слегли все. Мою подругу потом полгода называли Тифозной Мэри, потому что ее звали Мариса и она реально была нулевым пациентом… а я была в норме. Ну, — она довольно улыбнулась, — собственно, я ту дрянь и не ела.       Она надкусила уголок булочки, и горьковатая паста растеклась по языку, смешиваясь с солоноватым привкусом масла. Шоколадные прожилки таяли последними, оставляя на небе легкую терпкость; слизнув прилипший к губе кусочек теста, Агата отпила глоток кофе.       Берлин протянул руку, стер с уголка ее губ капельку шоколада, поднес палец к губам и слизнул, не сводя с нее глаз.       По спине у Найроби пробежали мурашки.       — Торговый центр, — быстро сказала она. — Мы сегодня туда едем. За телескопом… и остальным. Нас же там не накроет Интерпол, правда?       — Ты спрашиваешь так, будто мы собираемся прогуляться по Елисейским полям в разгар туристического сезона, — Андрес поднялся со стула, обошел остров и остановился рядом с ней.       Найроби напряглась еще сильнее. Может, хотя бы сейчас он выразится как-то… по-своему. Например: «Ты, как обычно, пытаешься найти логику там, где правит только страх. Уровень твоей тревожности прямо пропорционален твоей неспособности осознать масштаб нашего плана». Или: «Твоя осторожность — это просто отсутствие воображения». Или: «Перестань оглядываться. С таким выражением лица ты буквально кричишь Интерполу: "Я здесь, арестуйте меня, у меня проблемы с нервами"».       Тогда она скажет, что он козел, и все станет нормально.       — Моя дорогая, — бархатно заговорил Берлин ей на ухо. — Если бы Интерпол мог накрыть нас там, где нам заблагорассудится купить линзы или набор для выживания, мы бы не сидели сейчас здесь. У них есть спутники, протоколы и тысячи агентов, но нет того, что есть у нас: способности быть везде и нигде одновременно. Я изучил логистику, графики смен охраны, слепые зоны камер и даже время, за которое автоматические двери реагируют на движение. Так что можешь выкинуть это из головы.       Агата подняла голову, глядя снизу вверх. Вот паршивец, он как будто даже стал милым специально для того, чтобы ее бесить! Она же даже не могла огрызнуться, потому что не на что было огрызаться! Он вел себя идеально и при этом не приторно, он разбудил ее от кошмара, приготовил завтрак, сделал кофе, не растекся в сахарных признаниях, но и не говорил ничего гадкого, и как она могла злиться? А она злилась. Какого черта с ней происходит?       Логистику он изучил. Графики и слепые зоны. Как будто ее может затрясти, если она увидит охранника. Это ее должны видеть в кошмарах такие, как Артуро, а не наоборот!       Найроби вонзила зубы в шоколадную булочку так, будто перекусывала чью-то шею.

***

      Торговый центр Westfield Bondi Junction выглядел огромной крепостью из стекла и бетона. Облицованный светлыми панелями и панорамным остеклением фасад отражал беспощадное солнце и ярко синее небо без единого облачка. У главных входов царила типичная для полудня суета: кто-то спешил на автобус, кто-то выходил из паркинга, кто-то просто пытался найти хоть немного тени.       Машина нырнула в темный зев въезда на парковку, и дневной свет резко сменился искусственным желтоватым освещением ламп.       Найроби сидела рядом с Берлином, старалась на него не смотреть и чувствовала себя полной идиоткой.       Чего ей еще надо? Она хотела, чтобы он перестал быть мудаком? Он перестал. Она ехала покупать кучу прекрасных вещей, она была в безопасности, ей даже злиться было не на что, и это совершенно сбивало с толку.       Неужели ее так доконал фильм, Шопен и грустные глаза Броуди? Или тот сон с дурой Токио? Или она неадекватная истеричка и ей обязательно нужно устраивать скандалы?       Нет, она точно не истеричка. Это на нее не похоже. У нее были отношения, и она никогда не хотела закатывать мужчинам сцены просто потому что — а сейчас что не так?       Автомобиль остановился в полумраке паркинга. Берлин заглушил двигатель, вышел наружу первым, обошел машину и открыл дверь с ее стороны.       — Послушай, ты выглядишь так, будто идешь не за телескопом, а на эшафот, — сказал он, чуть сжав ее руку. — Мы здесь, чтобы купить линзы и выбрать тебе платье. Я здесь. Я контролирую периметр. Твоя задача сегодня — просто выбрать то, что тебе нравится. Ты ведь помнишь, как это делается?       Обрадовавшись поводу наконец съязвить, Найроби почти открыла рот, чтобы сказать, что она не настолько тупая, но…       Вдруг лампы дневного света сменили желтоватый оттенок на болезненно-белый. В ушах вместо гула машин и далекого шума торгового центра зазвенело эхо шагов по кафелю Монетного двора. Перед глазами поплыло и стены паркинга на долю секунды раздвинулись, превращаясь в тот самый коридор. Пространство вокруг наполнилось запахом оружейного масла и она увидела Берлина в дверях хранилища, с его прощальным спокойствием на лице.       Найроби моргнула, усилием воли возвращаясь в реальность.       Черт-черт-черт, она что, правда едет крышей? Может, ей нужно к врачу?       О да, прекрасная идея. «Здравствуйте, доктор, у меня проблема, я полгода назад ограбила Монетный двор Испании, держала людей в заложниках, печатала фальшивые деньги и теперь вижу об этом кошмары; пропишите мне какой-то антидепрессант или транквилизатор, который можно достать в тюрьме, куда меня отправят сразу после сеанса».       Берлин поправил пиджак и коротко кивнул в сторону лифта.       — Ну что, идем? Ты так долго подбирала слова, чтобы меня приложить, что мы рискуем пропустить лучший выбор оптики.       Может, сказать ему…       О нет. Только не это. Во-первых, это даже звучало смешно: «Знаешь, Берлин, я тут спустя полгода начала ловить флешбеки». Во-вторых, он мгновенно за это ухватится. Она почти видела, как он картинно поправляет манжеты и говорит: «Как занятно, Агата. Ты так яростно защищала свой матриархат и свою независимость в стенах Монетного двора, а теперь что? Стоит оказаться в тишине и комфорте, как твоя психика начинает проигрывать старую кинопленку? Неужели твой хваленый стержень оказался настолько полым, что его хватает лишь на полгода?»       Или нет. Он не упустит случая напомнить и скажет скорее так: «Ты ведь сама мне говорила — помнишь? — что мои травмы и мои пять жен — это не твоя ответственность. Так почему ты думаешь, что твои ночные кошмары станут для меня чем-то большим, чем очередным досадным шумом в эфире?»       Но еще хуже — если он отнесется к этому серьезно. Если он начнет ее жалеть. Если он начнет убирать из дома все резкие звуки — никакой музыки, никакого кино, никаких упоминаний о прошлом, и будет ходить на цыпочках, постоянно проверяя, не триггернуло ли ее что-то.       Хотя скорее он просто сочтет ее сумасшедшей, и тогда все. Точка. Никому не нужна поехавшая фальшивомонетчица. Ее долю с ограбления у нее не заберут, но с этой своей долей она сможет пойти на все четыре стороны.       Нет. Точно нет, потому что есть риск, что она может сдать полиции всех, так что… может, через Профессора ее просто тихо закроют в каком-то элитном дурдоме. Или вообще уберут. Возиться с телом, конечно, заметно, но если притопить в море — и следов не останется.       Двери лифта с мягким шипением сомкнулись. Андрес нажал кнопку нужного этажа, где располагались лучшие магазины оптики и одежды.

***

      Высокие потолки озарял яркий рассеянный свет, отражаясь от полированного керамогранита под ногами. Мощная система климат-контроля полностью стирала любые запахи улицы, оставляя лишь легкий аромат дорогих духов из парфюмерных отделов поблизости. Вдали играл какой-то раздражающе спокойный магазинный эмбиент.       Страх и раздражение внутри Найроби мгновенно испарились, стоило ей увидеть те самые телескопы за огромными стеклянными витринами digiDirect — от компактных моделей до серьезных рефракторов на массивных штативах, где были представлены такие бренды, как Celestron или Sky-Watcher. Забыв про Монетный двор и собственную поехавшую крышу, она решительно устремилась к двери. Створки уже начали разъезжаться, но Берлин, который до этого момента держался на полшага позади, тронул ее плечо и сделал широкий элегантный жест рукой в сторону входа.       — После вас, дорогая, — негромко произнес он. — Полагаю, мы здесь надолго.       Хотя створка уже была открыта, он задержал дверь ладонью.       — Смотри на этот монтировочный узел, — восхищенно протянула Найроби, остановившись у Sky-Watcher Dobson 10. — Это же параболическое зеркало из боросиликатного стекла с низким коэффициентом расширения. Никаких сферических аберраций на краях. Четкость картинки будет почти идеальной, даже если разглядывать кольца Сатурна в условиях городской засветки.       Продавец-консультант остановился в трех шагах от них, открыл рот, чтобы произнести привычное приветствие, но тут же закрыл и отступил назад, решив, что лучше остаться незамеченным.       Агата перешла к следующей стойке, где красовался компактный Celestron NexStar.       — А здесь… — она указала на блок управления, — встроенная система GoTo с базой данных на сорок тысяч объектов. Прикинь? Мы вводим координаты, и сервоприводы сами наводят трубу на нужный участок неба с точностью до угловой секунды. Это же просто песня. Мне плевать на вес, пусть он хоть десять килограммов весит, зато здесь просветление линз StarBright XLT. Ты представляешь, какое светопропускание? Можно выжать максимум даже в самую неблагоприятную ночь.       Берлин замер, опираясь ладонью на край витрины.       — А посмотри на фокусное расстояние, — она ткнула пальцем в характеристики на ценнике. — Девятьсот миллиметров при апертуре в сто тридцать. Это же потрясающая светосила. Не нужно возиться с часовой выдержкой, чтобы вытянуть детализацию туманностей.       Он уже знал ее историю: изящные искусства, тонкое чувство формы, безупречный вкус, талант фальсификатора… но это? Астрофизика? Оптика?       — Откуда? — вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать, уместно ли спрашивать.       Найроби обернулась.       — Что «откуда»?       — Эти знания, — Андрес шагнул ближе. — Чтобы так понимать оптику… для этого нужно не просто прочитать пару брошюр. Ты когда-то серьезно занималась астрономией?       — Брат увлекается, — улыбнулась Агата. — Старший. Рауль. В детстве он строил чертовы телескопы из водопроводных труб, линз от старых фотоаппаратов и такой-то матери. И таскал меня с собой в пустыню Табернас смотреть на звезды. Часами мог рассказывать про преломление света, про аберрации и про то, как зеркало меняет наше восприятие реальности… в общем, и сейчас может, наверное. С чего бы ему переставать. Так что вот этот! — она уверенно хлопнула ладонью по оранжевому корпусу NexStar 8SE. — Восьмидюймовый. Меньше брать нет смысла — только небо портить, а больше — я замучаюсь его таскать. У него фокусное две тысячи миллиметров.       Рауль был старше на восемь лет и до сих пор жил в Кадисе, работая в небольшой мастерской, специализирующейся на реставрации старинных приборов. К нему приходили, когда было нужно починить линзу камеры 1950-х годов или отъюстировать телескоп, который никто в мире не может настроить. Найроби уже больше года его не видела, а теперь вспомнила — и его лицо, так похожее на ее собственное, и запах его сигарет, и как он критиковал ее за то, что она слишком спешит при настройке фокуса…       …а если он считает ее мертвой? А если все они — вся ее семья — считает ее мертвой? Даже если нет, они точно не ждут, что она вернется, и она не вернется, ей нельзя возвращаться…       И нельзя думать об этом.       Агата повернулась к консультанту:       — Оформите. И добавьте набор окуляров Luminon и фильтр для наблюдения за Солнцем.       Когда она уверенно достала свою карту, Андрес мягко накрыл ее руку своей ладонью.       — Агата, дорогая, — он слегка наклонился к ее уху, — позволь мне оплатить этот… входной билет в твой космос. Ты же знаешь, я не выношу, когда мне отказывают в удовольствии быть щедрым. Особенно когда речь идет о чем-то, что сделает тебя хотя бы на каплю счастливее.       — Я сама могу…       — Это не обсуждается, любовь моя, — жестом фокусника он достал свою карту из внутреннего кармана пиджака и протянул продавцу. — Плюс все те аксессуары, о которых просила леди. И, будьте любезны, доставьте это прямо до дверей. Я не хочу, чтобы у такой хрупкой дамы с такими глубокими познаниями в астрофизике возникло хоть малейшее искушение самой тащить эту коробку к машине.       «Любовь моя»?       Найроби зависла. Телескоп. Любовь. NexStar 8SE. Это было… ладно, это было чертовски приятно, но… ей как на это реагировать?       Хотя это вроде как нормально. За девушек платят. Ему и так некуда девать деньги. Но она же не его девушка.       …она его жена по паспорту. Неважно, что по фальшивому. Крыть было нечем.       — С-спасибо, — пробормотала Агата, заставляя себя выйти из ступора.

***

      Потом они купили фотоаппарат Sony Alpha a7R V; Найроби взяла камеру в руки с такой сноровкой, привычным движением большого пальца проверяя ход диска управления, что продавец-консультант, уже было открывший рот для дежурной лекции, лишь отступил на шаг, поняв, что здесь он лишний. Следом она выбрала iPad Pro 13 (M4) с матовым нанотекстурным стеклом, чтобы ни один блик не раздражал в процессе работы, и тут же подхватила Apple Pencil Pro.       Берлин стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней с нескрываемым восхищением.       Когда с техникой было покончено, он мягко коснулся ее локтя, направляя к выходу из отдела электроники.       За витриной Zimmermann в приглушенном свете мерцали ткани сложных оттенков: полночный индиго, приглушенный шалфей, винный бургунди, текстурный графит. Найроби удобнее перехватила пакеты.       — Если там будут рюши…       — Я помню, — усмехнулся он, опуская ладонь ей на поясницу. — Клянусь, если я хоть где-то увижу рюши, можешь меня пристрелить.       В бутике Агате стало неуютно. Все эти платья, взгляды консультантов, зеркала — все это было совершенно не ее стихией. Заодно в голову снова полезли воспоминания: ее подруга, та самая Тифозная Мэри, любила платья. Это она заставила Найроби смотреть «Сумерки», и была типичной девочкой с девчачьими желаниями и фантазиями. Мариса здесь была бы, как рыба в воде, а Агата хотела скорее уйти.       Андрес медленно прошел вперед, внимательно вглядываясь в ряды рейлов, и наконец вытянул плечики с темно-коричневым платьем. Найроби внимательно осмотрела узор, напоминающий пятна леопарда, глубокий V-образный вырез, вырезы под грудью и свободные струящиеся рукава.       Выглядело неплохо.       Примерить — купить — поблагодарить — свалить.       Взяв платье, она направилась в сторону примерочной.

***

      Шторка зашуршала и медленно поехала в сторону.       Агата остановилась на подиуме перед огромным зеркалом, и Андрес, до этого момента сохранявший позу скучающего эстета — прислонившись спиной к гладкой колонне и скрестив руки на груди — просто завис.       Шоколадно-каштановый оттенок платья идеально смотрелся на ее оливковой коже — цвет выжженной земли Кадиса, цвет древних оливковых рощ и ночи. Бархатистый принт создавал иллюзию живой кожи хищника. Она собрала волосы в небрежный, высокий, растрепанный пучок, и непослушные пряди выбивались наружу, обрамляя лицо и шею. В ушах мерцали дерзкие серьги-кольца.       Берлин медленно отделился от колонны и подошел к ней сзади, не отрывая взгляда от ее отражения в зеркале.       — Боже мой, Агата… — прошептал он. — Я знал, что ты прекрасна, но я не знал, что ты… такая.       — Какая? — буркнула она.       — Как будто ты можешь собрать из ничего целую вселенную — или разобрать на атомы, если тебе надоест смотреть, — Андрес слегка наклонился к ее плечу. — Ты… женщина, за которую можно объявить войну. И я не уверен, что смогу сдержаться, чтобы не начать эту войну прямо сейчас.       — Давай обойдемся без лишней крови, — усмехнулась Найроби.       Стоило признать, платье ей шло, но она все равно чувствовала себя неловко. Ладно телескоп, с телескопом она хотя бы знала что делать, это была полезная вещь, а это? Зачем ей дорогие тряпки? Она даже никуда не ходит. Шокировать Стэна и Эбби? Скорее они оценят идиотизм: шикарный наряд на заднем дворе рядом с барбекю.       Дурацкая была идея, но и отказаться сейчас было как-то неудобно.       Переодевание в свою обычную одежду заняло у Найроби непривычно много времени. Андрес ждал ее у кассы с тем же спокойствием, с каким мог бы ждать окончания перестрелки. На сумму он даже не взглянул.       — Доставят по адресу к ужину, — наконец сказал он, подхватывая пакеты с телескопом и техникой. — А сейчас нам нужно подкрепиться.       — Спасибо, — почти механически проворчала Агата.

***

      Они выбрали небольшое кафе, где с террасы открывался вид на залив. Стены из темного кирпича контрастировали с обилием живых тропических растений в бетонных кадках. Солнце низко зависло над горизонтом, и свет, проходя сквозь листву, отбрасывал на столы кружевные тени, дрожащие от океанского ветра. Из колонок тихо играл джазовый саксофон.       — Севиче из кингфиша, — произнес Берлин, глядя не на официанта, а на Найроби. — Порцию на двоих. И буррату с инжиром. А из напитков… два колд-брю, но подайте их с правильным льдом, не торопитесь. И, пожалуй, принесите позже порцию темного ганаша с морской солью. Нам некуда спешить, верно?       Официант почтительно кивнул и удалился.       Вдруг бармен, спешащий подготовить бар к вечерней смене, не удержал стакан для виски. Тысяча искрящихся осколков разлетелись по плиточному полу с отчетливым звоном, и Агата тут же дернулась, как от удара током. Берлин накрыл ее ладонь своей.       А сам даже не вздрогнул, паршивец. Он же был в том же Монетном дворе, почему у него все нормально? Он же там буквально планировал красивый суицид, он видел все то же самое, что видела она, его пытались убить не только копы, но и свои же союзники, и у него все в порядке?       Вернувшийся официант поставил между ними поднос. Тонкие ломтики кингфиша перламутром мерцали в последних лучах закатного солнца, источая аромат океана и свежести. Темно-винные инжирины на буррате контрастировали с фарфоровой белизной сыра. В каждом прозрачном стакане колд-брю плавал один идеально кристальный кубик льда.       — Чувствую себя героиней Ремарка, — проворчала Найроби. — Только без кальвадоса и туберкулеза.       — Ты знаешь, — задумчиво проговорил Андрес, — я как-то листал твой томик Ремарка и заметил… Ты обвела в рамку одну цитату. «Женщин следует либо боготворить, либо оставлять. Все прочее — ложь». Скажи мне… зачем ты это подчеркнула?       — Мне было жалко Равика и Жоан, — усмехнулась она. — Жоан была как птица со сломанным крылом, которая пыталась убедить себя, что умеет летать. Это ужасно — быть чьим-то отражением и бояться стать чем-то большим. А Равик… Его жалко вдвойне. Он пытался притворяться просто функцией, чтобы ничего не чувствовать. Ну и я это подчеркнула… не знаю даже, почему. Не задумывалась. Просто красиво. Там буквально каждая фраза просится в цитатник.       Берлин долго молчал, глядя, как последние отсветы заката окончательно тонут в темных водах залива. Агата подцепила на вилку тонкий ломтик кингфиша, макнула в соус и отправила в рот.       — Ты права, — наконец сказал Андрес. — Каждая фраза там — это скальпель. И ты ведь понимаешь, почему ты подчеркнула именно это? Ты боишься не того, что тебя оставят, ты боишься того…       — Я боюсь пауков, — перебила его Найроби. — И я сказала, почему это подчеркнула. Не надо ставить мне диагнозы на пустом месте.       — Хорошо, оставим диагнозы терапевтам, — сказал он, лениво помешивая свой кофе. — Тогда скажи мне вот что. В том же томике, на странице с диалогом Равика и Жоан, есть место, где Жоан жалуется на свое несчастье — она говорит, что несчастна вся, до последнего волоска на голове. И ты подчеркнула эту страницу, но выделила только одну короткую фразу в самом конце: «А потом все проходит и постепенно оживаешь».       — А, — Найроби улыбнулась. — Это уже про меня. У меня тогда было жутко паршиво на душе, и как-то отозвалось, потому что потом правда все проходит.       Берлин поднес бокал к губам, глядя на нее поверх края.       — Знаешь, — медленно произнес он, — ты обладаешь поразительным даром делать из катастрофы… бытовую необходимость. Как будто говоришь о ремонте протекающей крыши, а не о том, как у тебя внутри выгорали целые города.       — Что толку возводить страдания в абсолют? — Агата повела плечом. — Так вся жизнь пройдет в депрессии.       — Черт, — Берлин отодвинул от себя бокал, криво усмехаясь. — Ты умеешь ударить по больному, даже не снимая перчаток. Но ты права. Мои страдания — это не античный эпос. Это просто плохая привычка. И, пожалуй, ты единственная, у кого достаточно наглости, чтобы сказать мне это в лицо.       — Вообще-то, — сощурилась она, — только что ты говорил о моей протекающей крыше, а не о своем античном эпосе.       Андрес наклонился вперед, опираясь подбородком на переплетенные пальцы, и указал взглядом на ее почти опустевшую тарелку, а затем на свою, где кингфиш был почти не тронут.       — Ловко. Ты не только технически подкована, ты еще и мастер дезориентации. Сначала ты приземляешь мои высокие материи, потом ловишь на эгоцентризме, а в финале оставляешь меня с холодным ужином и осознанием того, что я веду себя как персонаж второсортной драмы.       — Добро пожаловать в реальность, — фыркнула Агата, доедая последний кусочек рыбы. — Не нравится — не лезь в мои томики Ремарка.