24. долбаный космос;

и карма обнимет меня

и соленая ночь, лаская джазом, собирает в дорогу

и заполняет пространство между мной и тобой теплом

долбаный космос

♫ Alai Oli — Долбаный космос

      Океанский бриз приносил с собой йодистый запах соли и сухой эвкалиптовой горечи. Южный Крест висел низко над горизонтом, где огни далеких кораблей, дрейфующих в бухте, сливались с россыпью звезд. В листве раскидистых папоротников шевелились ночные тени.       Они установили телескоп на краю террасы, где купол неба открывался полностью, так, чтобы между трубой и стеклянным ограждением оставалось ровно столько места, чтобы можно было встать вдвоем, не задевая друг друга.       Найроби встала за штативом, взялась за регулировочный рычаг азимута и за фиксатор, на глаз прикинула угол подъема, и плавно повела трубу вверх. Когда труба уперлась в нужную точку, повернула окуляр, доводя фокусировку до предела, и наклонилась к линзе, прищурив один глаз.       После секундной пляски мушек и теней перед ее взором возникло шаровое скопление Омега Центавра — грандиозный рой тысяч звезд, спрессованных в центре в сверкающее ядро, откуда брызгами расплавленного серебра вылетали одиночные светила. Агата немного повернула ручку тонкой настройки, и звезды в скоплении стали острыми, как иголки, так, что она увидела их спектральную разницу — оттенки от холодного голубого до теплого желтого.       Рауль бы лопнул от зависти. Полчаса бы рассуждал про уникальный коэффициент преломления и про то, что такую детализацию на городском небе получить невозможно, а потом три часа спорил бы о том, что это не Омега, а какой-нибудь другой объект, просто чтобы почесать свое самолюбие. Наверное, сейчас где-то ковыряется в какой-нибудь старой линзе в своей мастерской, даже не подозревая, что якобы слишком авантюрная для серьезной науки Агата только что поймала идеальный фокус на приборе, который он бы назвал произведением искусства.       Агис. Он называл ее Агис… а дедушка звал ее Тита. И мама… Вдруг Найроби стало очень грустно. Может, они правда считают ее мертвой. Может, она им нужна, может, она могла бы помочь деньгами, а она здесь, на другом краю света, и не может даже дать знак, что она в порядке.       И Аксель. Чертова Токио была права — Аксель ее не помнит и не хотел бы такую мать, и это правильно. И… она сама не особенно хотела детей. Аксель родился потому, что не было денег прервать беременность, а потом Агата хотела забрать его больше для того, чтобы что-то себе доказать. Если бы сейчас рядом с ней оказался ребенок, она бы просто не знала, что с ним делать.       Но она даже денег прислать им не может… сидит в этом земном раю, которого не заслужила, и все ее достижения заключаются в том, что она жива.       Ладно. Хватит. Все равно она не способна ничего изменить.       — Ну, зацени, — Агата подалась назад, освобождая окуляр для стоящего рядом Берлина. Он приник к окуляру, а она облокотилась на перила террасы, глядя на очертания береговой линии залива.       В черной воде мерцал красный огонек буя — вспышка, пауза, вспышка. На другой стороне по склонам холмов карабкались огни — чьи-то террасы, подсвеченные бассейны и дорожки.       — Это Омега Центавра, — заговорила Найроби, не глядя на Андреса. — Самое крупное и яркое шаровое скопление в нашей галактике. До него примерно семнадцать тысяч световых лет. Там десять миллионов звезд. Знаешь эту байку, что те звезды, которые мы видим на небе, уже мертвы? — она коротко усмехнулась. — Потому что свет движется с конечной скоростью, и когда мы смотрим на удаленный объект, то видим его таким, каким он был в прошлом.       — Значит, мы смотрим в прошлое, — негромко произнес он. — И этот оптический парадокс превращает все небо в кладбище.       — Нет, — Агата покачала головой. — Это миф, потому что звезды живут миллионы и миллиарды лет, а красные карлики, которых больше всего — триллионы. Звезда не могла погибнуть всего за семнадцать тысяч лет. Хотя есть звезды вроде Бетельгейзе, но даже если она и взорвалась, мы узнаем об этом только через шесть с половиной столетий после ее гибели. И таких звезд считанные единицы, а остальные вполне себе живы.       — Ты мастерски разрушаешь мои иллюзии, — усмехнулся Андрес. Потянулся, разминая затекшие плечи, и подошел к ней вплотную, опираясь на те же перила.       — Я когда-то ужасно расстроилась, когда впервые это услышала, — Агата не смотрела на него. — Ну и Рауль сказал, что это вранье. Красивая сказка, и мне незачем пускать сопли.       — Может, покажешь мне что-то еще? — он чуть коснулся плечом ее плеча. — Что-то, что не собирается взорваться в ближайшие пару миллионов лет?       Найроби шагнула обратно к телескопу и взялась за ручки тонкой наводки азимута и высоты, поведя трубу вниз к северному горизонту. Четверть оборота против часовой стрелки, микроскопический доворот назад — и картинка в окуляре обрела резкость. Среди россыпи звезд проступило призрачно-серое облачко.       — Галактика Андромеды, — довольно сказала она. — До нее примерно два с половиной миллиона световых лет, и в ней около триллиона звезд. Возможно, через четыре с половиной миллиарда лет мы с ней столкнемся, но либо перемешаемся, либо нас выбросит силами гравитации и мы станем странствующим межгалактическим объектом. В любом случае, мы выживем, и, может, даже ничего не почувствуем; нас больше будет волновать то, что наше Солнце начнет превращаться в красного гиганта. Смотри.       Отступив от окуляра, она дала место Берлину, и он сосредоточенно всмотрелся в призрачный свет туманности.       — Надеюсь, к тому времени я буду где-то в другом месте, — тихо сказал он.       — О, конечно, мы все будем в другом месте, — хихикнула Агата. — Где-то в аду с чертями. Хотя мне больше нравится теория, что существует реинкарнация. Когда я училась в Севилье, у меня был друг-буддист, и он говорил, что жизнь — это бесконечное колесо Сансары. И что все вокруг — сон. Майя. Иллюзия, которую наш мозг рисует, чтобы не сойти с ума от сложности реальности. Он был странный, но забавный. Носил длинные волосы, вечно таскал с собой «Сиддхартху» Гессе и «Дхаммападу», и пил чай из термоса, даже когда на улице стояла тридцатиградусная жара.       — Гессе… — эхом повторил Берлин, оторвавшись от окуляра и посмотрев на нее. — Это опасное чтиво для молодых художников. Он обещает, что истина где-то рядом, стоит только прислушаться к реке. Скажи, твой друг нашел эту истину?       — Мой друг нашел поломанный мотоцикл и слетел с моста, — помрачнела Агата. — Так что… возможно, он уже в новом круге.       В глазах Андреса отразились звезды.       — Мне жаль. Надеюсь, в этом новом круге у него нет поломанных мотоциклов.       — Если он достиг просветления, у него там ничего нет. И одновременно есть все. Это какое-то очень сложное состояние, которое нельзя описать человеческим языком, — грустно усмехнулась Агата. — И тогда он вне круга. А если не достиг… родился заново. Как человек или, может… ворона. Мне почему-то представлялось, что если ему не повезет, он будет вороной.       — Не самое худшее перерождение, — Берлин повернулся к ней, прислонившись спиной к перилам. — А кем бы хотела стать ты, если бы твоя очередь подошла?       — Я не буддистка, но, — Найроби задумчиво прикусила губу. — Было бы прикольно влететь в мир богов. Там куча удовольствий и очень долгая жизнь. Хотя мой друг говорил, что потом благая карма богов исчерпываются и они падают в низшие миры, но это когда еще будет.       — Иногда мне кажется, что ты уже там, — Берлин наклонил голову, и от улыбки в уголках его глаз залегла тонкая сеть морщинок. — Ты так смотришь на вещи — сверху, как будто все наши суеты, все эти столкновения галактик и человеческие драмы — просто шум, который не достигает твоих ушей.       Найроби закусила щеку. Уже там… Матео — так звали ее друга — рассказывал и о другом; о промежуточном состоянии. Бардо. Сорок девять дней между смертью и новым рождением, когда сознание переживает различные видения… может, он был прав, и тогда она — в этом Бардо? И все вокруг — видение? Этот телескоп, эти звезды, даже Берлин с его улыбками…       Стоп. Нет. Хватит сходить с ума. Она жива, хочет того или нет, она есть здесь и сейчас, и она не буддистка, чтобы кататься по Сансаре. Она вообще никогда не была религиозной, и вся ее вера заключалась в том, чтобы веселиться на Рождество и Пасху просто потому, что это было действительно весело.       — Давай покажу еще что-то, — Агата решительно шагнула к окуляру.       Поймав положение по видоискателю, инстинктивно вычисляя координаты в уме, она сделала несколько коротких движений маховиком по горизонтали и плавно повела трубу вверх. Повернула кольцо фокуса, и в окуляре проступила сначала тусклая серая дымка, но когда Найроби подстроила резкость, картинка обрела структуру и призрачное облако стало отчетливым.       Овальное пятно светилось молочно-белым светом на фоне абсолютной черноты космоса. По краям — волокна газа, похожие на капилляры или нити паутины. Центр был почти жемчужным, но к краям свет истончался, становясь прозрачным, как дым догорающей свечи.       — Туманность Крабовидная, — гордо произнесла Агата. — В созвездии Тельца. Вот, смотри.       Берлин снова склонился к окуляру.       — Это труп, — сказала Найроби. — До него около шести тысяч пятисот световых лет. Она взорвалась в начале одиннадцатого века. С Земли это было видно даже днем.       Он не шевелился так долго, что Агата начала опасаться, не задел ли он случайно настройки.       — Почти месяц этот взрыв был виден даже днем, — заговорила она, просто чтобы не молчать. — А просто невооруженным глазом — почти два года. Идеально, чтобы пророчествовать конец света, но в европейских хрониках об этом почти ничего нет. Отчасти это странно, потому что она рванула в тысяча пятьдесят четвертом, как раз когда была схизма, но, возможно, именно поэтому у церковников не было времени описывать Апокалипсис.       Наконец Берлин отстранился от окуляра, глядя на Агату с восторгом — будто только что заглянул в бездну и обнаружил, что бездна чертовски красиво оформлена.       — Если когда-нибудь мой финал будет выглядеть так же — как растянутое на тысячелетия свечение, которое кто-то будет разглядывать через телескоп, пытаясь разгадать мои мотивы, — тихо сказал он, — я буду считать, что прожил жизнь не зря.       …вдруг в сознании Найроби вспыхнул красный цвет — цвет их комбинезонов и крови на бетонном полу Монетного двора. Потом — ослепительный белый свет прожекторов спецназа и собственный крик «ненавижу», и медвежья хватка Хельсинки, и выстрелы…       — П-прекрати, — с усилием выговорила она, моргнув, чтобы прогнать видение. — Заткнись. Звезда, блин, сверхновая. Ты вообще все на свете ассоциируешь со своей персоной?       Не дожидаясь ответа, Агата развернулась и зашагала в дом.       Она что, правда сходила с ума? Все эти мысли про Бардо, рай и чистилище… эти глюки… эти кошмары… Это что, теперь будет постоянно? Каждый чертов разбитый стакан, жуткий сон и очередной экзистенциальный кризис Берлина — и ее накроет? Может, ей нужны хотя бы какие-то таблетки? Но какие? И как их купить? Заказать по интернету? Щас. Такое наверняка прослеживается. Разные нужные вещи покупал Берлин через посредника, и попросить тоже никак — как бы это звучало? «Слушай, купи мне сертралин, а то когда ты говоришь о смерти, у меня галлюцинации»?       И все. И привет. Элитный дурдом или морское дно. И лучше это, чем если он начнет ее жалеть — хотя, скорее всего, до морского дна дело не дойдет, но в любом случае, его восхищение тут же аннигилирует. Она богиня, пока она красивый профессионал, а если она едет чердаком — она не красивый профессионал, а обычная чокнутая.       Войдя на кухню, она тут же включила свет и достала из холодильника бутылку имбирного пива. От глотка по горлу растекся терпкий жар, хотя напиток был ледяным; мимолетно Агата пожалела, что пиво безалкогольное, но нет, на ее раздолбанную психику только алкоголя не хватало.       Берлин остановился в дверном проеме и прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди.       — Ты права, — негромко произнес он, нарушая тишину. — Я бываю невыносимо эгоцентричен. Склонность превращать любой хаос в драму с моим участием — это, возможно, мой самый большой порок.       Только сейчас до Найроби дошло, что ее побег выглядел максимально странно. Подумаешь, говорили о звездах, чего она завелась?       — Не обращай внимания, — проворчала она, делая еще глоток пива. — Я не на тебя злюсь, я просто… не знаю. Воспоминания в голову полезли. Этот друг, который буддист, с его мотоциклами и нирваной… — Агата дернула плечом. — В общем, не бери в голову. Это было давно.       Шагнув в кухню, он оперся бедром о столешницу, и чуть склонил голову, изучая ее лицо.       — Ты замерла, — тихо сказал Андрес. — Будто увидела призрака.       Агата опустила бутылку, подозрительно на него уставившись. Конечно, он видел, и, может… нет, понять он не мог. В голову же он ей не заглядывал. Что такое ПТСР, он, конечно, знал, не мог не знать, но ПТСР — это про солдат, вернувшихся из какого-то Вьетнама или Ирака, для них это нормально, а она не солдат из Вьетнама.       — Расскажи мне про мотоцикл, — продолжил Берлин. — Не про философию. Просто расскажи, как это было. Иногда, чтобы выгнать призрака из головы, нужно просто назвать его по имени.       Агата прикрыла глаза. Ладно. Призрак. Настало время офигительных историй.       — Его звали Матео де ла Крус. В тот день я опоздала на пару по истории искусств, а потом ко мне подошла девчонка, с которой мы иногда вместе пили кофе, и сказала, что он… ну… ночь, мост Триана, дождь был, видимость плохая, и его мотоцикл занесло на трамвайных путях. И все. Такое случается. Пожалуйста, не надо приписывать мне лишних драм.       — Понятно, — коротко кивнул Берлин. — Значит, никакой метафизики.       — Абсолютно никакой, — отрезала Агата, допивая пиво. — Дождь, трамвай и переход в новый круговорот смертей и рождений. Потом сказали, что он даже не мучился.       Тогда она думала, что тоже хотела бы так, если умереть — не мучиться. Никакой долгой боли. Вспышка — и все, ты продолжаешь лететь дальше по ночной дороге, и, может, даже не понимаешь, что это конец.       Может, и она в какой-то момент не поняла…       Агата со злостью поставила пустую бутылку на стол, мысленно отвесив себе оплеуху — хватит уже.

***

      Солнце стояло в зените, превращая воду в заливе в ультрамарин. Горизонт стерся: небо сливалось с океаном в единую светящуюся белизну. Ветер со стороны Тасманова моря пах йодом и водорослями.       В эту ночь Найроби не снилось кошмаров — она спала тихо. Среди сбитых подушек на краю, как верный часовой, сидел тот самый огромный плюшевый вомбат; ночью, видимо, сама того не замечая, она придвинула этот нелепый меховой комок к плечу. Казалось, эта дурацкая игрушка была единственным существом в мире, которому она позволяла охранять свой сон.       За завтраком она казалась спокойной. Была ее очередь готовить, и если обычно она делала тост и кофе (не считая тех медальонов из кенгуру), сегодня на столе оказались тортилья и торрихас. Агата вывалила на тарелку огромную пышную лепешку — там было слишком много картофеля, лук где-то поджарился до черноты а где-то остался полусырым. Сверху она щедро присыпала все это зеленью, которую нашла под рукой. Торрихас выглядели не лучше: ломти хлеба, слишком щедро пропитанные молоком с корицей, местами превратились в бесформенную массу, а сахарная корочка с одной стороны успела схватиться карамелью, а с другой — почернеть от слишком горячей сковородки. Остатки корицы небрежными пятнами оседали на тарелке, смешиваясь с подтаявшим медом.       И агуа де севилья. Найроби смешала ананасовый сок с испанским бренди, добавила туда много колотого льда, чтобы перебить вкус алкоголя, а сверху кинула веточку свежей мяты и дольки лимона — кривые, нарезанные почти треугольниками. Сама она это не пила, ограничившись кофе.       Берлину хотелось одновременно броситься к ней и обнять так крепко, чтобы она не смогла сбежать от самой себя, и в то же время — отойти, потому что любой его жест мог стать для нее триггером. И она, конечно, ничего не говорила, а если бы он спросил, как она себя чувствует — сказала бы, что нормально. Она не просила о помощи, не жаловалась, не выдавала себя ни единым словом — только огрызалась и твердила, что в ее жизни нет никакой драмы.       И как ему защитить ее от мира, если главный монстр в ее мире — это он сам?

***

      Агата подняла камеру к глазам, и ослепительная белизна залива заставила ее сощуриться. Слишком много света — указательный палец привычно лег на передний диск управления. ISO — на минимум. Выдержку короче. Еще короче. Наконец, она навела объектив на кувшин с агуа де севилья и крутанула кольцо фокусировки, чтобы выделить этот кувшин и отсечь все остальное.       Снимок получился слишком резким и с подгоревшими тенями. Агата снова подняла камеру — теперь целью была веточка мяты, торчащая из кувшина. Крупный план. Макро.       — Ты проверяешь экспозицию так, будто всю жизнь только этим и занималась, — сказал Берлин.       — Увлекалась немного, — отозвалась она. — Лет в двадцать захотелось побыть фотографом. Ой, смотри!       На край кувшина тяжело опустился огромный улисс, видимо, привлеченный запахом сладкого ананасового сока. Пронзительно-синие крылья размером почти с ее ладонь вздрогнули, вспыхнув неоновым ультрамарином. Агата лихорадочно крутанула кольцо фокусировки, ловя момент, когда край крыла станет резким, как бритва.       — Поймала! Господи! Иди сюда, посмотри, как круто вышло! — она обернулась к Берлину, сияя улыбкой.       Он встал за ее спиной и осторожно наклонился, положив руки на спинку кресла по обе стороны от нее. На маленьком экране камеры среди мутной желтизны напитка улисс выглядел как нечто потустороннее — неоновый синий цвет крыльев словно светился даже сквозь пиксели.       — Господи… — прошептал Андрес. — Агата, это… это почти неприлично. У тебя глаз художника, — добавил он тише, касаясь губами ее волос.       — Руки помнят, — довольно улыбнулась Найроби. — Хочешь, тебя сфоткаю?       — Боюсь, я слишком… театрален для твоего честного объектива. Ты же художница, ты видишь суть. А моя суть… она слишком сложна для одного кадра, — он сделал артистический жест рукой, словно дирижируя невидимым оркестром, и окинул взглядом террасу. — Но… если ты настаиваешь… если ты готова рискнуть своим безупречным вкусом ради этого… сомнительного удовольствия… то как я могу отказать даме?       Найроби закатила глаза. О, конечно, сложная суть. Как же иначе. Внутри шевельнулось желание съязвить в ответ, но… звучало это не как его обычное «ты примитивная», а как «ты слишком безупречна» и язвить не было повода.       Берлин направился к краю террасы и прислонился спиной к перилам, замирая в позе денди — элегантный, отстраненный, с легкой улыбкой на губах, которая могла означать что угодно: от иронии до смертельной усталости.       Привычным движением Агата крутанула передний диск управления, подстраивая выдержку под ослепительное полуденное солнце.       Вместо обычных белых рубашек сегодня он был в свободной сорочке цвета мокрого песка — этот цвет ему очень шел, делая глаза еще темнее и глубже. Рукава были так же, как обычно, закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты, открывая шею и ключицы — он выглядел чертовски красиво.       Резкость — на глаза. Глубина резкости — минимальная. Фон превратился в размытое пятно золота и лазури.       Щелчок.       Идеально; теперь Агата залюбовалась своей фотографией. Это вышло даже лучше, чем с бабочкой. Свет падал слева, почти в профиль, создавая мягкий контур на щеке, лен цвета песка давал невероятный рефлекс на кожу, диафрагма 2.2 сработала как надо: фон стал чистой абстракцией и золото солнца слилось с ультрамарином залива, превратив террасу в декорации к немому кино. И глаза… Она поймала в фокус смесь усталости, скрытого обожания и какой-то почти болезненной нежности.       Найроби сделала два шага навстречу, и протянула ему камеру, не выпуская из рук, чтобы он посмотрел на дисплей. Андрес наклонился, глядя на экран.       — Ты… Ты вытащила из меня то, что я сам в себе не видел уже много лет. Ты… — он перевел взгляд с экрана на нее, — Ты как будто видишь меня насквозь.       — Опыт, — весело хмыкнула она. — Сейчас будет еще одна кулстори из детства, только без трупов. Когда я увлеклась фотографией, моя подруга захотела попробовать себя в модельном бизнесе, и я сделала, наверное, миллиард ее фоток. У нее ничего не получилось, но портфолио я ей отсняла шикарное и заодно набила себе руку на портретах.       Берлин осторожно забрал у нее камеру и отложил на стол. В его глазах отразилось утреннее солнце. Взяв ее ладони в свои, он почти благоговейно коснулся губами ее пальцев.       — Скажи мне, — прошептал он, — а когда ты снимала ту подругу, ты тоже видела в ней… тьму, которую видишь во мне? Или ты видела в ней только свет?       Найроби вздрогнула. Это был какой-то очередной запрещенный прием.       — Я… я видела в ней дуру, которая хочет на подмостки, не имея таланта, — проворчала она. — Там не было света или тьмы. Там был сплошной сахарный сироп с блестками. Это та самая Тифозная Мариса, это она заставила меня смотреть «Сумерки», и голова у нее была забита шмотками, побрякушками и мальчишками. Потом она выскочила замуж и укатила в Барселону.       Андрес протянул руку и убрал прядь волос за ее ухо, задержав пальцы на щеке.       — А если бы у тебя была возможность сейчас позвонить ей, что бы ты сказала?       Найроби представила лицо Марисы и заулыбалась еще шире — отчасти искренне, отчасти нежно, отчасти злорадно.       — О-о-о… Если бы она меня сейчас увидела — она бы просто лопнула. Это же была ее мечта. Дом как из рекламы, бассейн, вид на залив, целое состояние на карточке, и… — она перевела взгляд на Берлина. — Ну… если бы она увидела тебя — она бы просто утопилась в этом заливе. Она, конечно, вроде бы любит своего мужа, но… ее муж работает в страховой компании или что-то вроде того, вечно озабочен котировками акций и тем, чтобы газон был подстрижен ровно до трех сантиметров. Понимаешь? Он скучный, как бежевые обои.       Берлин присел на край стола, глядя на нее с обожанием.       — И она бы сказала, что ты мне совершенно не подходишь, — хихикнула Агата. — Потому что ты… ну, ты. Но она бы завидовала до смерти. А если бы она увидела меня в том платье… — ее улыбка стала по-настоящему хищной. — Она бы плакала. У нее есть вкус, несмотря на всю ее розовость.       — Она бы лопнула от злости, просто глядя на то, как ты здесь сидишь, — он покачал головой с насмешливой улыбкой. — Свободная, с кучей денег на счету и мужчиной, который должен был давно сгнить в тюрьме.       — Сначала она бы лопнула, — Найроби чуть склонила голову набок. — Но… Потом она бы сказала, что именно это мне и нужно, и что это очень на меня похоже — ограбить банк и слинять в Австралию вместе с невероятно харизматичным королем преступного мира.       Моментально она пожалела о том, что это сказала. Конечно, это была вроде как отсылка на Марису, но… сказала же это не Мариса, а она.       С другой стороны, она же хотела хотя бы попытаться как-то показать, что к нему чувствует — она и так сейчас постоянно огрызалась без повода. Раньше хоть повод был, а теперь она просто как будто срывалась на него, когда он вел себя мило и любяще. Торрихас и тортилья с агуа на завтрак были именно поэтому — Найроби вспомнила, что готовила дома ее бабушка, но еда это еда, на еде не написано, зачем ее приготовили.       — Ты это специально, да? — Берлин негромко рассмеялся, качая головой. — Решила выставить меня этаким киногероем, чтобы мне стало неловко?       Ах, неловко?..       Внутри Найроби тут же вскипел азарт.       — Да ты посмотри на себя! Ты будто только что сжег за собой мосты, спасся с тонущего корабля и при этом умудрился не помять свои безупречные манжеты. Эта твоя дико неудобная, раздражающая и чертовски эффектная комбинация ума и патологического самолюбия! От тебя веет такой… отстраненной уверенностью, как будто ты знаешь тайну, которая недоступна всем остальным смертным, и ты прекрасно осознаешь, как действует этот твой взгляд «я-выше-всего-этого-мира».       В его глазах на секунду отразилось нечто, похожее на панику. На скулах проступил предательский румянец, и уголок рта нервно дернулся.       — Ты… — Берлин откашлялся и поднял на нее удивленный взгляд. — Ты действительно считаешь, что я настолько… прозрачный?       Это было уже знакомое чувство — вдруг ей ужасно захотелось его обнять. Шагнуть вперед, обвить руками шею, почувствовать тепло, осознать, что он живой и настоящий, но… черт, сейчас это было максимально не вовремя. Это всегда было не вовремя. Вместо этого Найроби как-то нервно заправила за ухо прядь волос.       — Ты прекрасно знаешь, каким я тебя считаю, — буркнула она.       Вдруг, будто сама природа откликнулась на ее молчаливый призыв разрядить обстановку, на террасу из тени с доисторической невозмутимостью выползла исполинская ящерица. Добрых полметра в длину, покрытая серо-коричневой чешуей с нечетким поперечным узором, она смешно и неуклюже перебирала короткими лапками, оставляя почти незаметный след на нагретом бетоне.       — Господи, — ахнула Найроби. — Какая прелесть!       Достигнув середины открытого пространства, ящерица остановилась, высоко подняла приплюснутую голову с немигающими глазами-бусинками и, словно пробуя раскаленный воздух на вкус, лениво высунула длинный ярко-синий язык.       Брови Андреса иронично поползли вверх.       — У тебя весьма специфические представления о прекрасном. Это существо выглядит так, будто лично присутствовало при падении метеорита, погубившего его сородичей, и с тех пор никуда не торопится.       — Не занудствуй, — хихикнула Агата. — Ты посмотри, какие у нее лапки.       Берлин подошел ближе к краю стола, наблюдая, как сцинк замер в лучах солнца.       — Знаешь, раз уж ты так восторженно реагируешь на это маленькое ископаемое… Нам стоит съездить в Австралийский музей. Там есть зал палеонтологии. Раз уж мы решили обзавестись телескопом и лучшими камерами, было бы преступлением не взглянуть на то, что осталось от настоящих королей.       — Да! — Найроби восхищенно хлопнула в ладоши. — Точно! Здесь же куча всего интересного! Музеи, зоопарк, океанариум… ботанический сад… Луна-парк… я хочу увидеть все!       Где-то под ребрами у Андреса разлилось редкое для него чувство — облегчение. Она не вылечилась, но… она хотела видеть. Она хотела жадно впитывать жизнь.       — Хорошо, — просто сказал он. — Тогда давай заключим сделку. Мы станем самыми дотошными, самыми наглыми и самыми влюбленными в этот город туристами из всех, что когда-либо ступали на австралийскую землю. Мы пересчитаем все кости в палеонтологическом зале, выпьем кофе в каждом ботаническом саду, который найдем, и если в Луна-парке будут требовать кричать — я обещаю орать так, что нас услышат даже в Барселоне.       Агата просияла. Берлин мягко коснулся пальцами ее плеча.       — Я покажу тебе все. Каждый уголок этого залива, каждый музей, каждый горизонт, и если ты захочешь запечатлеть что-то — любую мелочь, любую ящерицу или закат — я буду стоять за твоей спиной с самым дорогим объективом, который смогу достать, чтобы ты видела мир именно таким, каким хочешь видеть.       …а сразу он не мог таким быть? Почему он только сейчас стал настолько… милым? Найроби охватило странное чувство восторга, нежности и досады от несправедливости — если он с самого начала ее любил, что ему мешало вести себя нормально, а не критиковать каждое ее движение?       — Завтра же утром мы отправимся в музей, — подытожил Берлин. — И пусть только попробуют не пустить нас к скелетам, если они знают, кто такой король преступного мира.