25. зависнуть между мирами;

между Сциллой и Харибдой лесная тропа ведет вниз

между Ачишхо и Аигбой не снись мне

защитные круги. деревья мне шепчут: «беги»

и я ныряю в реку, чтобы вынырнуть с другой стороны

♫ Alai Oli — Что само (ft Хмыров)

      Стрекот цикад в кронах смоковниц звучал оглушительно. Влажный жаркий воздух, напоенный запахом раскаленного асфальта и морской соли, дрожал над ступенями главного входа, искажая контуры колонн. Австралийский музей из потемневшего от времени песчаника казался пришельцем из другой эпохи рядом со стеклянными офисными высотками.       Сегодняшняя ночь тоже прошла без кошмаров, а утро — без глюков, и Агата начала надеяться, что все пройдет само. Просто пройдет и все. Может, она не сумасшедшая, может, это всего лишь нервы, и если она перестанет нервничать — все будет хорошо.       Они припарковались в стороне от Колледж-стрит.       — Пять минут пешком, — небрежно бросил Берлин, поправляя зеркало заднего вида. — Заодно проверим, насколько твой хваленый солнцезащитный крем справляется с настоящим ультрафиолетом, а не с тем недоразумением, которое в Мадриде называют солнцем.       Агата мгновенно насторожилась. Почему вдруг пешком? Почему не подземный паркинг? Потому что он видел, как она тогда зависла?       Нужно было срочно придумать более адекватное объяснение. Клаустрофобия? Нет, это полный абсурд, в Монетном дворе у нее были сотни причин для клаустрофобии, и ничего такого не было. Тогда…       Точно.       — Хорошо, — сказала она, нервно прикусив губу. — А то я… терпеть не могу эхо в этих паркингах. У меня от него сразу мигрень.       — Звуковая дезориентация, — понимающим голосом произнес Берлин. — Хорошо, что ты сказала. Впредь будем парковаться исключительно под открытым небом.       Поверил?       Агата подозрительно покосилась на его отражение в зеркале заднего вида — вроде бы выглядел он, как обычно. Как обычно потрясающе, зараза такая. Сидел вполоборота к ней, расслабленный, с каким-то кошачьим изяществом, с таким видом, будто сам спроектировал этот музей, эту жару и этот город, просто чтобы устроить ей свидание.       Даже если не поверил, пока вроде не было причин переживать. Найроби приказала себе успокоиться и первой вышла из машины, не дожидаясь, пока перед ней откроют дверь.

***

      В зале палеонтологии царил искусственный полумрак. Основной свет исходил из точечных прожекторов, направленных под углом к костям, чтобы огромные ребра и черепа отбрасывали на стены длинные тени. Посреди зала на стальных конструкциях парили в прыжке или застыли в угрожающих позах скелеты тероподов. Вдоль стен тянулись длинные витрины, забитые окаменелостями помельче: зубы мегалодонов, отпечатки папоротников, фрагменты панцирей древних черепах. Кое-где среди скелетов были вмонтированы тонкие стеклянные панели с голографическими реконструкциями мышц и кожи поверх костей — в полумраке казалось, что мимо проносится полупрозрачный призрачный зверь.       Агата остановилась у скелета тираннозавра. Массивный череп длиной в полтора метра выглядел слишком тяжелым для этой конструкции, но замер в идеальном балансе. Передние лапы смотрелись почти комично маленькими, зато бедренные кости были толщиной с туловище взрослого мужчины. Челюсти были распахнуты так широко, что в них мог бы поместиться человек в полный рост.       — Один из самых крупных наземных хищников в истории планеты. Около 66 миллионов лет назад этот теропод доминировал в экосистемах позднего мелового периода на территории современной Северной Америки, — вслух прочитала Агата текст на темной панели, стоящей рядом со скелетом.       — Подумать только: столько времени, чтобы превратиться из живого кошмара в набор окаменелостей, — Андрес почти нежно улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.       — Сфоткай меня с ним, — Найроби сняла с плеча камеру. — Буду как Элли Сэттлер из «Парка юрского периода».       Берлин с готовностью принял тяжелую камеру из ее рук, настраивая фокус. Агата отступила на шаг к подиуму, встав под челюстью тираннозавра, и приняла позу, пародирующую героиню фильма: уперла руки в бока и закинула голову. Луч прожектора озарил ее лицо, подчеркивая скулы и шальную искру в глазах. Она была как вызов, брошенный самой смерти — смеющаяся, дерзкая, невероятная.       Он не шевелился, глядя на нее через объектив.       — Ну что ты там завис? — Найроби сдвинула брови, не меняя позы.       Берлин моргнул, возвращаясь в реальность.       — Я просто выбираю ракурс, дорогая. Не каждый день выпадает шанс запечатлеть двух хищников в одном кадре. Один, правда, немного поизносился за миллионы лет, но второй… второй выглядит более чем многообещающе.       Агата не стала проверять, хорошо ли получилась, и сразу же пошла дальше.       Гиганотозавр был длиннее тираннозавра, выглядел более поджарым и почти изящным. Челюсти казались более приспособленными для нанесения глубоких рваных ран, чем для перемалывания костей. Передние лапы были длиннее и внушительнее.       — Смотри, — тихо произнес Берлин. — Если тираннозавр — это император, требующий внимания, то этот парень — наемник. Ничего лишнего. Только результат.       — Красавец, — протянула Агата, шагнув к панели и снова вслух читая написанное, — Один из крупнейших известных сухопутных хищников в истории Земли, обитавший на территории современной Южной Америки. Занимал нишу, аналогичную тираннозавру, но развивался в полной изоляции, демонстрируя конвергентную эволюцию в действии.       — Как думаешь, он был таким от одиночества или просто не нуждался в том, чтобы кто-то другой понимал его методы? — спросил Берлин, повернувшись к ней.       — Одиночество? — Найроби вскинула брови. — Методы? Андрес, это динозавр. Он нуждался в том, чтобы кого-то сожрать.       Он издал короткий тихий смешок.       — Как всегда, твоя приземленность — лучший антидот от моего чрезмерного воображения. Только базовый инстинкт: охота, белок, выживание. Никаких экзистенциальных кризисов у рептилий.       Дальше они оказались у скелета джобарии: длинная шея, уходящая вверх под крутым углом, напоминала колонну, каждый из позвонков был размером с человеческую голову, передние ноги были практически равны по высоте задним. Берлин остановился, задрав голову, чтобы рассмотреть череп, расположенный на высоте пяти метров.       — А вот это, — тихо сказал он, — совершенно другой уровень бытия. Хищник всегда зависит от своей жертвы, он всегда связан с ней, даже если убивает ее. А зауроподы вроде этого… они ни от кого не зависели. Они были слишком большими, чтобы замечать тех, кто бегал у них под ногами. Как думаешь, быть таким — это свобода или просто форма абсолютного одиночества?       — Это поиск листьев, — усмехнулась Агата. — И папоротников. А если случалась засуха, они искали Великую Долину.       — «Земля до начала времен»? — переспросил Берлин с долей удивления.       — Она немного похожа на бронтозавра, — Найроби глянула на джобарию с искренней нежностью.       Ей всегда нравился этот мультик, и она хотела сказать об этом, но сдержалась — и так в последнее время регулярно выплескивала наружу свои воспоминания. Это становилось уже неловко, ее никто не спрашивал, а она вытягивала из чертогов памяти то друзей, то деда, то брата, то шоколадки… А сама ни о чем почти не спрашивала. Как-то не получалось — захотел бы, сам бы рассказал.       Берлин сделал шаг ближе, становясь рядом.       — Ты знаешь, мне нравится твоя версия. Она куда менее утомительна, чем моя, и, пожалуй, намного точнее. В конце концов, большинство великих драм начинаются с того, что кто-то просто проголодался.       — Голод сам по себе драма, — отозвалась Найроби. — Ладно, пойдем теперь в зал культуры аборигенов. Там гораздо больше философии.

***

      Зал Первых Народов был озарен теплым светом. В центре зала тянулось монументальное изображение Радужного Змея, состоящее из тысяч слоев точек, переливающихся в полумраке так, что казалось, будто змей медленно ползет, создавая русла рек и изгибы горных хребтов. Откуда-то сверху доносилось тихое звучание диджериду.       — Время Сновидений, — заговорила Найроби тоном рассказчика. — Когда мир был еще пустым, он был тихим, и тогда из земли поднялся Великий Змей. Он пел имена гор, имена долин, имена каждой реки, которую прокладывал своим телом, и каждое слово становилось частью ландшафта. Мир населяли люди-звери, они путешествовали, и там, где они останавливались поохотиться или отдохнуть — вырастали горы, опадали овраги, появлялись источники, озера и водопады… и солнце просыпалось и засыпало за священной горой Улуру…       Берлин слушал, заложив руки за спину и слегка покачиваясь на носках.       — А сейчас будет метафизика, — сказала Найроби уже обычным голосом. — В австралийских мифах нет линейного времени. Только альчеринга — то самое Время Сновидений. Согласно этой концепции, у каждого существа, у каждого камня, даже у капли дождя есть свой песенный путь. Если ты идешь по своей тропе и поешь ее правильно, то поддерживаешь мир в актуальном состоянии, как бы озвучивая его существование. Когда человек умирает, он возвращается в ту самую песню, в тот самый Сон, из которого вышел. А если все перестанут петь — весь мир просто схлопнется обратно в тишину.       В зале повисла тишина — только диджериду звучало на грани слышимости. Андрес смотрел на нее так, будто пытался услышать ее песню прямо сейчас.       Агата окинула зал взглядом, ища, о чем бы еще рассказать, и увидела витрину, где на подставках из темного дерева покоились на первый взгляд обычные обломки камней и куски выветренного дерева, но стоило подойти ближе, как становились видны почти стершиеся от времени гравировки. Шагнув к витрине, она указала на небольшой овальный предмет из песчаника со сложными концентрическими кругами и извилистыми линиями.       — Чуринга. Вместилище души. Когда ребенок рождается, считается, что он вышел из определенного места — из источника, из скалы или из рощи — где в этот момент спал его предок-тотем, и вот эта штука — это физический документ, подтверждающий этот контракт. Когда человек умирает, его дух возвращается обратно в этот камень. У каждого человека есть тотем. У одного это может быть кенгуру, у другого — ящерица, у третьего — кузнечик или даже дождь. Это нельзя выбрать, это решается еще до рождения.       Берлин слушал ее, не шевелясь, и казался зависшим. Агата мысленно усмехнулась и снова осмотрела зал.       — О! Баньип! — указала она на затененный угол, где стояло ритуальное изображение существа с чертами одновременно пса, крокодила и птицы. — Красавчик, да? Он живет в мутной воде. На самом деле никто не знает, как он выглядит. Есть масса вариантов, но точного описания — нет. Он просто жуткий, и все, что происходило таинственного, приписывали ему. А вон там, — она шагнула к рисунку фигуры с огромными глазами и расходящимися от головы лучами-линиями, — Великий Отец. Бийяме. Он создал горы, реки, законы и инициации, дал людям инструменты для того, чтобы они не перегрызли друг другу глотки в первый же день, а когда все заработало как часы — развернулся и ушел на небо. Мол, справляйтесь сами, ребята. И с тех пор просто смотрит. Удобная позиция, да?       Андрес остановился перед витриной с чурингой, изучая узор на песчанике так пристально, будто надеялся увидеть там свой собственный контракт.       — Удобная, — эхом отозвался он, не оборачиваясь. — Это, пожалуй, самое эффективное управление проектом в истории человечества: создать идеальную систему, делегировать полномочия и наблюдать за результатом с безопасного расстояния.       — А теперь перейдем от метафизики к жутикам, — весело продолжила Агата. — Австралийские аборигены, как, собственно, все древние люди, были ребятами с хорошей фантазией, шаманы у них подкреплялись галлюциногенами, так что бестиарий просто кунсткамера. Воуви — огромный муравей с головой ящерицы. Он может проглотить человека целиком, и опасен ночью, но днем дрыхнет и тогда его легко убить. Намородо — иссохшиеся трупы-вампиры. Тоже активны по ночам. Летают по воздуху, залетают в дома, выпивают из человека всю жидкость, человек превращается в подобие выжатого лимона и потом становится одним из них. Папиниювари — одноглазые великаны. Они живут на краю света — там, где заканчивается небо. Питаются трупами и кровью больных людей. Находят их по запаху, вселяются внутрь и высасывают жизненную силу.       Андрес прислонился плечом к стене, глядя на нее со смесью недоумения, иронии и странного умиления.       — Ты только что заставила меня почувствовать себя крошечной деталью в бесконечной симфонии предков, а теперь сводишь все к муравью с головой ящерицы и вампирам на диете из чужих жидкостей. Это очень… по-земному. И крайне разочаровывающе.       — Эти муравьи и вампиры, между прочим, тоже часть бесконечной симфонии, — фыркнула Агата. — Хочешь красивое? Йок-йок. Это русалки. Они живут в священных водяных ямах, и аборигены им поклоняются, потому что они дочери Радужного Змея. Нити водорослей, которые плавают на поверхности воды — это их волосы. Они могут выглядеть как зеленоволосые молодые женщины с рыбьими хвостами, а могут принять облик крокодила, змеи или рыбы-меч. Они отвечают за плодородие, и могут послать дождь, но если злятся, насылают разрушительные бури. И еще они могут выходить замуж за человеческих мужчин, но редко, и обычно всегда возвращаются обратно в воду.       Берлин медленно кивнул, словно подтверждая некую теорию.       — А вот это уже куда больше похоже на тебя. Скажи честно: ты рассказываешь это, чтобы поиздеваться над моей тягой к романтизму, или предупреждаешь, что в один прекрасный день тоже вернешься в воду, оставив меня разбираться с разрушительными бурями, которые останутся после твоего ухода?       — Я рассказываю, потому что это красиво, — Найроби пожала плечами. — Я что, похожа на русалку?       Он медленно обвел ее взглядом, и Агата ощутила мурашки, будто чувствуя этот взгляд физически.       — Похожа, — наконец произнес Берлин. — И ты это знаешь лучше меня. В тебе есть эта… зыбкость. Ты можешь быть рядом, приземляя все мои метафизические конструкции до уровня папоротников и голода, но я чувствую, что ты не здесь. Ты всегда наполовину там, в своей воде, куда мне путь заказан, и просто временно приняла человеческий облик, чтобы скрасить кому-то досуг в музее.       — Да ладно тебе, — пробормотала Найроби. — Я же тут… стою. А русалки — это просто русалки. Кажется, у всех народов есть легенды про каких-то сверхъестественных женщин, которые выходят замуж за людей.       — Ладно, — в его голосе прозвучала тень досады. — Оставим мифологию в покое. В конце концов, иногда русалки — это действительно просто русалки, а музей — просто здание с экспонатами. Куда мы пойдем дальше?       Оставшаяся часть музея превратилась в спокойную прогулку. Берлин, будто поняв негласную просьбу, сменил тон — перестал препарировать каждый экспонат философскими вопросами.       Зал минералов ослеплял холодной симметрией: огромные друзы аметистов, словно застывшие в вечном крике фиолетовые гроты, необработанные глыбы опалов; Андрес подолгу задерживался у витрин с золотыми самородками, разглядывая их с той же дотошностью, с какой ювелир проверяет чистоту камня, но на самом деле краем глаза постоянно следил за Агатой. Она восторженно описывала цвета и увлеченно разглядывала опалы, перечисляя оттенки так, будто пыталась удержать ускользающий спектр в памяти.       Берлин слушал, заложив руки за спину, и смотрел на на камни, а на то, как светятся ее глаза, когда она говорит о переходе от лимонного к янтарному в расслоении минерала.       В Галерее Сокровищ Найроби замерла перед чучелом тилацина — долго вглядывалась в полосатую спину, погрустнела и словно стала прозрачнее. Андрес хотел подойти, положить руку ей на плечо, сказать что-то поддерживающее, но вовремя прикусил язык. Не сейчас. Она этого не простит.       В зале дикой природы Агата снова оживилась, начала громко и быстро смеяться, рассматривая чучела утконосов и называя казуара пернатым психопатом — будто намеренно старалась не замолчать ни на секунду. Берлин наблюдал за ней и чувствовал, как внутри него растет холод.       Когда путь закономерно привел их к дверям с надписью «Энтомология: Мир членистоногих», Найроби даже не замедлила шаг, резко свернув в сторону коридора, ведущего к выходу.

***

      Когда они вышли из музея, солнце уже опустилось за небоскребы делового центра, а фонари вдоль Колледж-стрит начинали загораться. Из Гайд-парка доносились крики сотен летучих лисиц, просыпающихся в кронах деревьев. Воздух дрожал от стрекота цикад.       Найроби чувствовала себя почти нормально — почти, потому что ей было немного неловко; с одной стороны, хотелось взять Берлина за руку, с другой — это казалось чем-то… чрезмерным. Он ее не трогал, и хвататься за него первой было бы ужасно навязчиво, так что она просто шла рядом.       Они пересекли Колледж-стрит, направляясь в сторону района Дарлингхерст, и Андрес завел ее в небольшое итальянское кафе на Стенли-стрит. Над столиками низко свисали абажуры, создавая круги мягкого света и оставляя углы зала в приятном полумраке. Столики стояли так близко друг к другу, что создавалось ощущение одной большой компании. В воздухе витал легкий аромат ванили и свежего хлеба.       Себе Берлин заказал только эспрессо, а для Найроби — рагу по-тоскански: домашняя паста паппарделле с медленно томленой говядиной была приправлена розмарином и легким оттенком красного вина.       — Ешь, — сказал он. — Ты потратила слишком много калорий, пытаясь убедить меня, что мифы аборигенов — это просто байки шаманов. Это требует колоссального напряжения сил.       Агата накрутила несколько полосок паппарделле на вилку, но те соскальзывали, и тогда она просто поддела ложкой край пасты, подхватив кусочек говядины. Мясо оказалось настолько мягким, что его можно было даже не жевать — волокна таяли на языке.       Все вокруг казалось ей Временем Сновидений — чем-то ненастоящим. Или чем-то реальным, но потусторонним — от вкуса розмарина на языке до сидящего напротив Берлина, который наблюдал за ней, скрестив пальцы в замок.       Вдруг официант, проходя мимо, случайно задел выключатель в нише за барной стойкой, и прежде чем свет стабилизировался, пространство прошила резкая белая вспышка. Свет отразился от начищенной до блеска хромированной кофемашины. За соседним столиком наклонилась вперед женщина в ярко-алом жакете — почти такого же цвета, какого были их проклятые комбинезоны.       Найроби резко вздрогнула, со звоном уронив ложку на стол.       — У этого кафе ужасная электрика, — произнес Берлин, изучая узор на скатерти. — Впрочем, в Южном полушарии все работает через раз.       Не заметил? Проигнорировал? Специально делает вид, что ничего не произошло?       — Ты заметила, что розмарин здесь почти не горчит? — спокойно продолжил он. — Итальянцы умеют обращаться с травами так, чтобы они подчеркивали вкус мяса, а не перебивали его.       — Д-да… Умеют, — пробормотала Найроби, снова беря ложку в руку.       Хотелось встать и просто выйти отсюда, но она была действительно голодной, и если бы ушла — выглядела бы как неадекватная истеричка, так что Агата продолжила есть, уже почти не замечая вкус блюда.       Мысли метались в голове роем перепуганных ос.       Глюков в этот раз не было, но если при каждой вспышке света она будет ронять все, что держит в руках — грош ей цена. Нужно срочно что-то делать. Врач — исключено. Лекарства — тоже. Что-то простое успокаивающее, что готовила дома ее бабушка — может, поможет хотя бы со снами. Что-то вроде самопомощи — в Интернете должны быть какие-то приемы. Уже лучше, чем ничего.       Она в порядке. Теперь надо завести светскую беседу. Что там Берлин только что сказал? Розмарин. Итальянцы. Мясо.       — Розмарин не горчит, потому что его не пережарили, — сказала Агата. — Если его кинуть в раскаленное масло в начале, он сразу дает горечь.       Про это тоже говорила бабушка, и она почти добавила, откуда это знает, но тут же сдержалась — хватит вереницы родственников. До сих пор она их почти не вспоминала, и вдруг полезли в голову все сразу. Лучше перевести тему на него, о себе он всегда говорит долго и увлеченно, и если получит возможность прочитать очередную лекцию о своем величии, тут же забудет про ее короткий испуг.       — Тебе нравится итальянская кухня? — спросила Найроби.       Андрес откинулся на спинку стула, обхватил чашку эспрессо обеими руками и начал рассказывать — об истории пасты, о региональных различиях и о том, как бедность южных провинций превратилась в высокую кухню благодаря тому, что хозяйки умели из ничего сделать искусство. Пока он вспоминал конкретные лавки в Неаполе, описывал вкус настоящего пармезана с такой страстью, будто это был драгоценный камень, и рассуждал о том, как важно чувствовать текстуру еды, Агата доедала свое рагу.       — …и именно поэтому, — продолжил Берлин, слегка жестикулируя свободной рукой, — когда ешь правильную пасту, чувствуешь ритм. Как в хорошей музыке. Ты когда-нибудь задумывалась, почему мы вообще придаем такое значение тому, что кладем в рот? Это ведь единственный способ взять контроль над чем-то внешним, сделать его частью себя, правда?       — Это просто еда, — буркнула Найроби, не поднимая глаз. — Обычная еда. Вкусная, и все.       Обычная еда.       Берлин прикрыл глаза на секунду, борясь с желанием накрыть ее ладонь своей — или схватить ее, прижать к себе так сильно, чтобы она перестала дрожать, и одновременно сорваться на крик.       Он же сказал ей, что с ним она не должна быть сильной! Почему она продолжает сопротивляться? Почему она заставляет его смотреть, как медленно сжигает сама себя изнутри? Он чувствовал себя так, будто пытался удержать в руках песок: чем сильнее сжимал кулак, тем быстрее она просачивалась сквозь пальцы, исчезает в своих воспоминаниях, в своей вине, в своей боли. В своих водах, как те русалки, о которых она рассказывала.       Русалки…       Перед глазами у него всплыло лицо Маркоса — старого знакомого с таким же стальным блеском в глазах. Тот когда-то тоже строил баррикады из фактов и цинизма, а потом в одну тихую среду просто перестал выходить на связь. Когда они взломали дверь его квартиры, все было безупречно чисто. Никаких следов борьбы. Только звенящая пустота, потому что он устал это выдерживать.       …нет, Агата же не сделает это? Она не может. Она такая живая, она само воплощение жизни, она…       …она говорила о мертвых звездах, круге Сансары, мире богов и Времени Сновидений с какой-то особой нежностью. Господи, она же даже не посмотрела на свое фото, как будто не хочет видеть себя в этом мире — хотя ей нравится фотография. Она закрывалась от него, как только могла, врала про фобию звука, списывала кошмар на стресс…       А если это у нее давно?       Осознание накрыло ледяной волной.       Может, у нее не отсроченная реакция? Может, ей просто стало хуже? Может, у нее были панические атаки, просто он ничего не видел? Может, ей снились кошмары, но она просыпалась сама, не метаясь в постели, так, что он ничего не замечал, даже когда спал в соседней кровати? Она же не сказала бы ничего… и кому бы она сказала?       Он же сделал все, чтобы она ему не доверяла.       Как она могла подойти к нему, когда он каждый раз встречал ее взглядом, полным сарказма? Как она могла сказать, что ей страшно, если в ответ он бы, скорее всего, прочел ей лекцию о том, что страх — это низшая форма человеческого существования? Он сам создал этот вакуум, в котором она вынуждена была справляться с этими приступами в одиночку.       — Андрес, — позвала Найроби, прерывая его мысли. — А себе ты почему ничего не заказал? Начал питаться фотосинтезом или здесь паста недостаточно утонченная?       — Сегодня такой странный вечер. Иногда хочется просто помолчать и посмотреть, как ты ешь. Это гораздо интереснее, чем слушать мои собственные разглагольствования о лавках в Неаполе, — Берлин откинулся на спинку стула, расслабленно скрестив руки на груди. — Доедай. Нам еще предстоит поездка домой, а ты сегодня выглядишь так, будто готова объявить войну всему этому шумному городу, если он посмеет встать у нас на пути.