26. я устала от плохих новостей;

тот, кто не был смел

угодил в плен четырех стен

ни о чем не рассказывай больше совсем

я устала от плохих новостей

♫ Немного Нервно — Устала от плохих новостей

      Утром на столе стояло блюдо с горкой мелкой рыбешки, обжаренной до золотисто-янтарного цвета. Рядом — идеально круглая тортилья, уже не плоская, как в прошлый раз, и не подгоревшая — сверху румяная, внутри, если присмотреться к срезу, были видны пропитанные оливковым маслом мягкие кусочки картофеля.       И чуррос.       Неровные пористые палочки, присыпанные сверкающими кристалликами сахара лежали веером возле чашки с горячим шоколадом, настолько густым, что на поверхности застыла матовая пленка.       Берлин застыл перед кухонным островом, глядя на эти палочки.       Она специально. Она запомнила, что он говорил о детстве, и теперь… теперь что? Она хочет быть идеальной напоследок? Чтобы попрощаться? Чтобы попросить прощения за свой уход? Чтобы оставить в его памяти что-то, что он мог бы сохранить?       И эта тортилья… Снова тортилья, но на этот раз — идеальная. Ни единого подпаленного края, никакой спешки, никакого хаоса, который был в прошлый раз. Она потратила время и следила за каждой секундой, чтобы не допустить ни единой ошибки.       Она готовится к уходу, с ужасом подумал он. Она закрывает гештальты. Она выстраивает идеальную декорацию, чтобы, когда не не станет, он не мог ее обвинить.       Найроби ела свою порцию с аппетитом, но молча, и выглядела мрачной, глядя куда-то не на него. Куда-то сквозь, может, в свой мир богов или Время Сновидений. Если бы она была истеричной, он бы знал, как ее удержать, если бы она кричала, он бы нашел способ ее заткнуть… но она была абсолютно спокойной и отстраненной, будто разумом уже находилась не здесь.       И он даже не мог ничего ей сказать, потому что тогда она бы закрылась еще сильнее.       — Ты помнишь, — произнес Берлин, взяв один чуррос и макнув в блестящий шоколад, — ты помнишь тот рынок у Сан-Мигель.       — Да, — ровным голосом сказала Агата. — Помню.       — Это… — он заставил себя откусить кусочек. — Это очень по-домашнему. Удивительно. Ты никогда их раньше не готовила. С чего такая прихоть?       Наконец она посмотрела на него.       — Да так… просто. Только не вздумай говорить, что это не вкусно.       «Не нравится — не ешь» Найроби сдержала внутри — не было причин говорить гадости. Никаких, черт возьми, причин. Она же даже хотела сделать ему приятное этими чертовыми чуррос, вспомнила, как их готовили дома… и самой захотелось. И тортилью, и рыбу — это было как-то… знакомо. Тепло. По-родному. Будто где-то на этой кухне возится ее бабушка, или мама прямо за стенкой раскладывает белье в стирку.       — Как я могу сказать, что это не вкусно? — тихо ответил Андрес. — Это… восхитительно. Действительно восхитительно.       Найроби промолчала, ткнув вилкой в кусочек рыбы. Вчера вечером она все-таки залезла в гугл и побродила по разным сайтам, выцепив оттуда некоторые интересные приемы — поможет это или нет, она понятия не имела, но попробовать было можно.       Кроме того, она узнала, как эта дрянь работает. Оказалось, это не только про ветеранов Вьетнама — это про людей, которые пережили разнообразные травмирующие события. Не обязательно война, это могла быть и автокатастрофа, и потеря близкого человека, и тяжелые роды, и даже бэд-трип. Жертвой или участником событий тоже было не обязательно — ПТСР мог развиться и у того, кто был просто свидетелем. Симптомы Агата насчитала у себя не все; кроме флешбеков и кошмаров у нее было чувство вины, и, возможно, немотивированная агрессия. Аппетит не пропал, проблем со сном не было, она не потеряла интерес к тому, что любила раньше, ее не тянуло к спиртному и у нее не появлялись суицидальные мысли.       Может, тогда это и не ПТСР, а действительно сумасшествие? Какая-то шизофрения, если у нее галлюцинации?       Но шизофрения — это бред. Это розовые слоники, зеленые лошади и голоса, которые говорят взять нож и убить соседей, а у нее ничего такого не было. Ее глюки показывали ей то, что произошло на самом деле.       Ладно, прервала Агата саму себя. Хватит. Пока не было причин впадать в панику. Это могло пройти само, и она пыталась что-то с этим делать. Бабушкин завтрак был одним из лекарств — техника заземления, как писали в одной статье. Безопасное место. Что-то, что было до Монетного двора, и что-то, что помогло бы ей занять руки и голову, как вот эта тортилья.       — Сегодня мне нужно поехать в клинику, — сказал Берлин. — Доктору Мориарти нужно посмотреть, как действуют таблетки. Мы ведь хотим знать, есть ли у моей миопатии шансы на поражение, не так ли?       В голове у Найроби что-то радостно щелкнуло.       Точно. Как она могла забыть? Клиника. Таблетки. У них же была доктор, которая знала, кто они такие, и не донесла бы в полицию! Если она проводила эксперименты с миопатией Хельмера, то какой-то ПТСР и даже шизофрения для нее должны быть на один укус. Или она могла просто дать совет. Или выписать рецепт. Или дать ей тот чертов сертралин. Главное, чтобы не говорила ничего Берлину или Профессору, но… или рисковать, или задрать лапки и позволить себе сойти с ума.       — Я же еду с тобой? — быстро спросила она. — А то вдруг ты по пути забудешь, кто ты, и отвезешь нас в Интерпол.       — Конечно, — Андрес как-то криво улыбнулся. — Кто-то же должен следить, чтобы я не привез нас в тюрьму вместо клиники.       Найроби кивнула и принялась с аппетитом уплетать чуррос.       Берлин с неким горьким удовлетворением заметил, что она снова на него не смотрит. Будто это было ее прощание с земными радостями — она выбрала свои любимые вещи, довела до идеала и наслаждалась этим вкусом, потому что знала, что скоро этот вкус исчезнет из ее мира навсегда.       — Ты чего не ешь? — настороженно спросила Агата, заметив, что он к своей тарелке почти не притронулся. — Это что, хуже того клея, что ты ел в детстве?       Она заметила? Берлин внутренне вздрогнул. Но не мог же он сказать, что есть просто не получается, потому что он думает, что она прощается? В груди закипело что-то вроде отчаяния, смешанного с восхищением.       — Худшее, что может случиться с гурманом, — с полуулыбкой произнес он, — это столкнуться с совершенством. Понимаешь, когда блюдо доведено до идеала, любая попытка притронуться к нему кажется… святотатством. Я просто боюсь разрушить эту композицию.       — Тогда давай сюда, — заявила Агата, забрав у него тарелку. — Я это не для натюрмортов готовила.       Она… живая?       Берлина охватило бешеное облегчение. Она была живой. Это была та самая Найроби, которая рушила любой его пафос одним движением руки и плевать хотела на его изысканные метафоры — наглая, голодная и настоящая.       — Какое варварство, — нежно проговорил он. — Ты только что лишила меня возможности пострадать над бренностью бытия ради лишней порции углеводов.       — Варварство — это оставлять еду на тарелке, — Агата ткнула палочкой из теста в его сторону. — Моя бабушка говорила, что это значит плюнуть в лицо всем тем, кто умирал от голода в сорок первом. Тебе бы мгновенно прилетело в лоб деревянной ложкой.       — Твоя бабушка была женщиной железной воли, — усмехнулся Андрес, наконец принимаясь за тортилью.       — Это ее рецепт, — все же сказала Найроби. — Так что имей уважение.       Рецепт… ее бабушки?       Берлина снова пробрала дрожь — но уже в хорошем смысле. Люди, пережившие те страшные годы, не прощаются с миром, а цепляются за жизнь зубами, и если она приготовила что-то из своего детства… это не было прощание? Это, наоборот, была попытка удержаться?       — И рыбу ешь, — непререкаемым тоном заявила Агата. — Это анчоусы.       Берлин взял одну рыбку за хвостик и отправил в рот. Она хрустнула, отдавая солью, морем и теплом.

***

      Окна были опущены до самого низа, и встречный ветер врывался в салон, развевая волосы Найроби. Андрес вел машину почти лениво, положив одну руку на верхнюю часть руля. Мимо проносились ухоженные газоны Варунги, пешеходы с утренним кофе и аккуратные дома за живыми изгородями. Из динамиков негромко звучал какой-то инструментальный джаз.       Агата смотрела в окно, прокручивая в голове план. Он войдет к врачу, а потом или выйдет на анализы, или доктор предложит ему какой-то долгий тест. В любом случае, с ней доктор тоже обязана поговорить, и тогда она скажет… Например, так: «Доктор, у меня есть побочка. Вроде ПТСР после всех этих приключений. Мне нужно что-то, чтобы держать голову в холоде. Выпишете рецепт? Без внесения в общие базы, разумеется.»       Если она откажет, Найроби просто скажет, что это для Андреса. Это сработает. Он ведет себя как параноик, она поверит.       Вдруг вместо джаза в колонках зазвучал механический клавишный перебор, похожий на капающую воду в пустом коридоре. Затем вступил бас, и — голос Брайана Молко с его фирменной надтреснутой интонацией.       «They're picking up pieces of me       While they're picking up pieces of you…»       Берлин вздрогнул так, что машина на секунду вильнула в сторону. Агата вскинула на него глаза.       — Ты чего?       Он сжал руль крепче — так, что побелели костяшки пальцев, и перевел взгляд на дорогу, с трудом заставляя себя не вдавить педаль газа в пол, чтобы просто уехать от этой музыки, от этой больницы и от этой обреченности.       — Ничего, — неестественно сухо сказал, облизнув пересохшие губы. — Просто… Просто у этой музыки… отвратительно точное чувство времени.       Бас-гитара зазвучала глухо и утробно, барабаны играли предельно скупо — не полноценный бит, а редкие и резкие удары тарелок, похожие на звук падающего медицинского инструмента на кафельный пол. Механический перебор клавиш оброс эхом — кристально чисто, но безжизненно. Вступили дисторшн-гитары.       «In a bag you will be before the day is over…»       Бас ушел в самый низкий регистр. Берлин чуть не остановил машину: это звучало как падение в могилу или помещение в мешок — прямое пророчество.       Найроби смотрела в окно, и он не видел ее глаз.       Бас и ударные ушли на второй план, становясь почти неразличимыми. Голос Молко зазвучал так, словно вот-вот сорвется на шепот или всхлип — не просьба, признание поражения.       «Wouldn't know where to begin       I ask the kings of medicine…»       Диссонирующая гитарная нота протянулась, как стон. Как насмешка. Звук стал холодным из-за обилия эха, будто голос звучал не в машине, а внутри бетонной коробки.       Машина проехала через ворота клиники.       Sydney Adventist Hospital окружала пышная зелень — пальмы, кусты азалий и высокие эвкалипты. Воздух пах разогретой на солнце хвоей и легким морским бризом с побережья. Современные стеклянные фасады отражали ярко-голубое небо, отчего здание казалось легким и даже немного воздушным.       Андрес направил машину по широкой дуге, ведущей к главному входу. Когда он наконец заглушил двигатель, Найроби выключила музыку — в повисшей тишине стрекотали цикады и тихо гудела система кондиционирования в госпитале.       — Короли медицины, — одними губами повторил Берлин, глядя на автоматические двери, через которые проходили люди в белых халатах.       Агата дернула дверцу машины, первой выскакивая наружу. Сначала она не вспомнила, что это за песня, а потом… как удар по нервам. Короли медицины потеряли силу и остались только часы… Она не верила в такие штуки, но звучало это паршиво. И что, если доктор скажет, что что-то пошло не так? Что миопатия прогрессирует?       И тогда он…       Она обхватила себя руками. Нет, если бы все было плохо, это было бы уже заметно. Миопатия — это проблема с мышцами. У него все в порядке. У него была побочка с амнезией, значит, это уже как-то работает, это не просто мел. Профессор не нашел бы для своего брата что-то, что не могло бы помочь, это же Профессор, у него каждый жест — ход в шахматной партии. Он не проигрывает.       Но он тоже человек, он может ошибаться, и врачи могут ошибаться, и эти проклятые лекарства могут просто не помочь, и тогда…       Стоп. Хватит. Заземление. Пять-четыре-три-два-один. Что она видит?       Белый бетонный карниз над входом в «San». Серебристая ручка на дверце их машины. Ствол эвкалипта неподалеку — кора отслаивалась длинными полосками. Тени от пальмовых листьев на асфальте. Ее собственные ладони; кожа на тыльной стороне выглядела сухой.       Теперь — звуки. Четыре звука.       Далекий гул самолета где-то над океаном. Треск насекомых в кронах деревьев. Легкий скрежет гравия под чьим-то ботинком в паре метров от нее. Низкое гудение трансформатора за живой изгородью.       Запахи. Нагретая хвоя. Горячий металл — этот запах исходит от кузова. Пыльная свежесть со стороны ухоженных клумб.       Тактильные ощущения.       Шершавая поверхность ткани ее джинсов. И…       Тяжелая ладонь на ее плече.       — Агата, — тихо позвал Берлин.       Найроби вздрогнула, сфокусировав взгляд на его лице. Он мягко взял ее за руки, заставляя разжать пальцы, впившиеся в предплечья.       — Посмотри на меня. Это работает. Это возвращает меня. С каждым днем, с каждой таблеткой, туман рассеивается и я возвращаюсь к себе, — он аккуратно поправил прядь ее волос, отводя за ухо. — И факты таковы: я здесь, я стою перед тобой и чувствую себя живым, как никогда раньше.       И кто кого тут должен успокаивать? Агате стало ужасно стыдно. Ну почему он не может просто быть собой и сказать что-то гадкое? Что-то берлинское? Вроде: «Ты что, собралась рыдать перед дверями клиники, как героиня дешевого испанского сериала? Вытри сопли. Ты не домохозяйка с депрессией. Хватит превращать мою болезнь в свой личный трагический балет, это выглядит жалко». Или: «О, посмотрите на нее. Философская рефлексия у входа в госпиталь. Может, нам стоит вызвать священника, чтобы он окропил эту машину святой водой? Прекрати драматизировать, ты не в театре».       — Мы просто войдем туда, — Берлин чуть сжал ее плечо. — Услышим то, что и так знаем: что все идет по плану. А потом вернемся в машину, и я отвезу тебя в океанариум.       Найроби нервно хихикнула.       — Океанариум? Ты мне еще сладкой ваты купи с мороженым.       — А почему бы и нет? — вкрадчиво усмехнулся Берлин, мягко подталкивая ее по направлению к сверкающим дверям клиники. — Раз уж ты сама подняла эту тему, я куплю тебе самое огромное и приторное розовое мороженое, которое только можно найти в этом городе. И сладкую вату. И даже дурацкий ободок с ушами, если ты вдруг захочешь выглядеть как персонаж мультфильма.       Агате захотелось немедленно провалиться сквозь землю. Или вернуться в машину и самой уехать домой. Или просто там закрыться, желательно спрятавшись под сиденье.       Может, его подменили инопланетяне? Может, это тоже побочка? Какого черта он такой… у нее даже слова не подбирались! Мороженое, черт побери, океанариум, ушки, будто ей восемь и ее ведут на прививку!       И она, как последняя идиотка, хотела это проклятое мороженое и даже ушки. У нее даже ругаться язык не повернулся.       Может, это тоже симптом? Деградация? Регресс? А потом что? Она начнет играть в куклы? Она уже этой ночью всерьез думала, что хочет спать в обнимку с плюшевым вомбатом, и если бы была в комнате одна — даже колебаться бы не стала. Она готовит себе то, что ела в детстве. И теперь это мороженое…

***

      В Сан не было запаха хлорки — пахло дорогим кофе из кафетерия в холле, чем-то неуловимо-цветочным, как в лобби пятизвездочного отеля, и совсем чуточку антисептиком. Вместо резких люминесцентных ламп через огромные панорамные окна проникал рассеянный свет. Белые стены переходили в панели цвета морской волны или песка. На стойке регистрации стояла вазочка с живыми орхидеями.       Найроби заставила себя расправить плечи и не смотреть в пол, будто она здесь пациентка. Хотя… отчасти так и было; она уже почти забыла, что собиралась сказать доктору, и принялась заново прокручивать речь в голове.       — Господин Ривера, доктор Мориарти ожидает вас. Мы уделим вам час, — вежливо произнесла регистратор.       Андрес бросил на Агату быстрый взгляд и исчез за матовой стеклянной дверью, оставив ее в стерильной тишине зоны ожидания.

***

      В кабинете Софии Мориарти по-прежнему пахло эвкалиптом и дорогим антисептиком. Когда дверь открылась, она даже не подняла глаз, полностью погруженная в изучение графика на планшете.       — О, — наконец произнесла она. — Вы все еще живы. Сеньор Ривера, я почти разочарована.       С характерным щелчком доктор отложила стилус и медленно подняла взгляд.       Андрес молча прошел к креслу и сел, сложив руки на коленях.       — Давайте без прелюдий, мисс Мориарти.       — Хорошо, — она сцепила руки в замок. — Тогда по фактам. Как чувствуете себя в плане базовой физиологии? Нет ли странностей с координацией? Жалоб на слабость в конечностях, непроизвольных подергиваний или, скажем так, нежелательных отключений мышечной функции?       — Ничего из этого, — мгновенно ответил он. — Никаких симптомов миопатии. Я чувствую себя абсолютно стабильно. Более того, я бы сказал, что контроль над телом вернулся к показателям десятилетней давности.       София прищурилась, фиксируя что-то в планшете, а потом подошла к нему — сначала коротко коснулась предплечий, проверяя тонус, а затем внимательно осмотрела реакцию зрачков, направив в глаза узкий луч медицинского фонарика.       — Никаких симптомов? — переспросила она, выключая свет. — Вы уверены? Никаких эпизодов спонтанной атонии или необъяснимой мышечной слабости после нагрузки?       — Абсолютно уверен, — подтвердил Берлин. — Если вы ждали, что я начну терять контроль над движением или жаловаться на то, что ноги перестают слушаться, то вынужден вас разочаровать. Все работает идеально.       Она отстранилась, глядя на него с долей профессионального скепсиса и одновременно восторга исследователя.       — Поразительно, — резюмировала София, снова садясь в кресло. — Обычно при такой концентрации препарата на первой стадии наблюдается хотя бы легкий тремор. Либо вы — феноменальное исключение, либо ваш организм решил, что борьба с болезнью важнее, чем побочные эффекты.       — Один раз… — замялся Берлин.       — Да, — кивнула София, глядя на экран. — Зафиксирован один случай провала. Перескажите. Кратко. Механика процесса: момент входа, момент выхода, длительность, наличие субъективного искажения времени.       Андрес замер, глядя на свои руки.       — Час. Переход был мгновенным. Отсутствие памяти о промежуточном этапе. Объективная реальность сменилась… состоянием, в котором контроль над собственными действиями был делегирован чему-то другому, — он помолчал, подбирая слова так, чтобы оставить суть скрытой. — Восприятие было нарушено. Я действовал, руководствуясь мотивами, которые не вписываются в мой нормальный поведенческий паттерн. Состояние характеризовалось повышенной эмоциональной уязвимостью. Выход произошел спонтанно, в момент физического контакта.       София наконец повернулась к нему, скрестив пальцы на планшете.       — Эмоциональная уязвимость? Ривера, вы сейчас описали романтическую глупость, а не диссоциативную фугу. Вы часом не пропустили прием пищи? Или, может, ваша спутница оказала на вас настолько сильное влияние, что мозг просто решил отключить предохранители?       — Это была амнезия, а не сеанс психотерапии, — отрезал Андрес. — Я не собираюсь обсуждать с вами содержание моих личных диалогов или степень… сентиментальности. Факт в том, что я не контролировал себя. Этого достаточно для вашей статистики?       Доктор Мориарти пристально смотрела на него еще несколько секунд.       — Достаточно, — наконец произнесла она, снова разворачиваясь к планшету. — Хотя, с точки зрения нейробиологии, тот факт, что ваша фуга была наполнена именно любовной лихорадкой, а не, скажем, приступами ярости или просто бесцельным блужданием, говорит о том, что препарат работает избирательно. Он вытаскивает наружу то, что вы так тщательно прячете за своим высокомерием.       — Оставим мой мозг в покое, — Андрес подался вперед, крепче сжимая подлокотники кресла. — У меня есть другой вопрос. У моей жены тяжелый ПТСР.       Доктор слегка склонила голову, сменив насмешливый тон на профессионально-нейтральный.       — Продолжайте.       Берлин рассказал все — как Найроби внезапно замирала, глядя на него с ужасом, как ей снился кошмар, как она вздрагивала от резкого звука или вспышки. как говорила о кругах Сансары и не смотрела на свое фото. Доктор Мориарти слушала, не перебивая, а когда он закончил, нажала кнопку на селекторе связи.       — Линда, пригласите сеньору Ривера в кабинет. Прямо сейчас.       Андрес напрягся.       — Не нужно так смотреть, — отрезала София. — Мне нужна ее реакция, а не ваш драматический пересказ того, как она смотрит на звезды.       Через несколько мгновений дверь бесшумно открылась, и Агата вошла в кабинет. Доктор жестом указала на стул рядом с Андресом.       — Сеньора Ривера, я попросила вас войти, потому что наш разговор с вашим мужем касался не только его препарата. Моя работа — гарантировать, что лечение даст результат, но это невозможно, если в уравнении есть переменная, которая тянет систему в обратную сторону.       Найроби медленно опустилась в кресло.       — Диего рассказал мне о ваших… наблюдениях за звездами и о том, как вы реагируете на обычную жизнь. Я не ставлю диагнозы через третьих лиц, но факты таковы: если ваша система жизнеобеспечения дает сбой, это напрямую влияет на его состояние, — продолжила София. — Мы поговорим о нем, о его терапии и о рисках, которые сопровождают препарат, но я хочу, чтобы вы понимали: когда мы закончим, нам придется вернуться к тому, что происходит с вами. Вы здесь, чтобы помочь ему, но если вы сами находитесь на грани — вы оба обречены.       Что?..       Он что — понял, что с ней происходит, и рассказал доктору?..       София сложила руки домиком, глядя на Агату с хищной проницательностью.       — Итак, сеньора, вы готовы?       Найроби быстро метнула в сторону Берлина взгляд, полный обещания убийства с особой жестокостью.       — Готова.       — Его мозг сейчас находится в состоянии, скажем так, управляемой нестабильности, — ровным голосом начала доктор. — Он будет забывать интервалы времени, будет терять нить событий, и — будьте к этому готовы — будет пытаться скрывать это от вас, чтобы сохранить лицо или не дать вам лишний повод для тревоги. Для него сейчас критически важно одно: предсказуемость среды. Когда он сбивается с курса, вы должны стать для него системой навигации. Просто: «Мы здесь, делай это». Иначе препарат просто вымоет из него личность, и тогда спасать будет некого.       — Поняла, — кивнула Агата, внутренне напрягаясь еще больше.       — Что насчет вас, — София небрежно отложила стилус и скрестила пальцы на столе. — Диего интерпретирует ваши сны, ваши мысли о времени и ваши реакции на раздражители как симптомы тяжелого посттравматического расстройства, но я привыкла доверять первичным данным, а не пересказу. Сны, разговоры о концепциях Сансары, реакция на резкие звуки — для кого-то это признаки сломленной воли, для кого-то — просто способ осмыслить опыт. Что происходит с вами на самом деле?       Сансара?.. Черт, при чем тут вообще Сансара?       — Я… — Агата закусила губу.       Ладно. Собраться. Если ее вытащили наружу — надо работать с этим. Она все равно хотела говорить с врачом об этом, только не при Берлине, но раз уж он оказался таким проницательным — пусть слушает.       Поехали.       — У меня флешбеки, — твердо проговорила Найроби, глядя только на Софию. — Началось это совсем недавно. Примерно неделю назад. Спустя полгода после… событий. Триггеры — вспышки белого света, красный цвет, громкие звуки, и однажды, когда он, — она кивнула в сторону Берлина, — заговорил о смерти. Один ночной кошмар. Аппетит и сон в норме. Кажется, бывает что-то похожее на дереализацию. Это либо все, либо я не все разобрала; я реставратор, а не психотерапевт.       — Реставратор… — медленно повторила София. В ее голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Вы не психотерапевт, сеньора, но вы только что дали мне самый четкий клинический анамнез за последнюю неделю.       — Так это ПТСР? — Найроби нервно закусила щеку. — Я искала в гугле симптомы, и, кажется… они сходятся, хотя не все.       — Да, — буднично констатировала доктор. — Это не набор галочек в анкете, это реакция вашей нейрохимии на экстремальный стресс.       — И что мне делать? Техники заземления… сертралин? — Агата попыталась вспомнить, что еще видела в интернете. — Ходить на сеансы, сами понимаете, у меня не получится.       — Я выпишу рецепт, но с одной оговоркой, — София приподняла стилус. — Вы будете использовать сертралин как вспомогательный инструмент в периоды, когда риск флешбеков максимален. Но я не сторонник фармацевтической ваты. Когда накрывает дереализация, используйте температурный шок. Резкий холод — лед в руках, ледяная вода на запястья. Или называйте вслух пять предметов, которые находятся в комнате, и заодно — их физические свойства: «Дерево — твердое, холодное, текстура дуба». Носите на запястье что-то, что имеет ярко выраженную текстуру — например, браслет из грубого материала. Когда вы замираете, вы должны сжать его. Если же вам нужно уйти в свои мысли — уходите, но с таймером. Десять минут на размышления о Сансаре, а потом — возврат к деятельности.       Найроби захотелось огреть Берлина чем-то прямо сейчас. Желательно — стулом.       — Сеансы с психологом вам заменят структурированные задачи, — продолжила доктор. — Найдите в доме что-то, что требует ручного труда и предельной точности. Что-то, что нужно починить, почистить или восстановить. Работа руками с мелкими деталями — лучший антидот для ПТСР, который я знаю.       Рисование, подумала Агата. Пазлы. Телескоп — там тоже нужна точность. Картинка начинала вырисовываться все четче.       София перевела взгляд на Андреса:       — И для вас, Ривера. Когда она зависает, не нужно лезть к ней с вопросами «ты в порядке?». Это бессмысленно. Дайте ей объект, требующий внимания. Если она в этот момент чистит какой-то механизм или гравюру — просто тихо скажите: «Здесь пятно, его нужно убрать». Вопросы есть?       — Вопросов нет, — твердо сказала Агата. — Спасибо, доктор. Вы очень помогли.