27. лето и солнечный ветер;

а мои мысли — воздушные змеи

на спутанных нитках гуляют по крыше

и когда лето и солнечный ветер

я почти верю, что могу выше

♫ Зоя Ященко — Я так люблю лето

      Выходя из больницы, Найроби старательно уговаривала себя, что у нее нет причин злиться.       Он заметил, что она не в порядке — кто угодно бы заметил ее зависания. Он поговорил об этом с врачом. Она сама собиралась поговорить об этом с врачом. Он вроде бы о ней заботился. Ее не определили в дурдом и не утопили — по крайней мере, пока; ей выписали лекарство и дали четкий план действий, и подтвердили, что она не сошла с ума.       Но Агата чувствовала себя полной идиоткой.       И она же могла возразить Мориарти, что не нуждается в десяти минутах размышления о Сансаре, чтобы идиотом чувствовал себя уже Берлин, но… как-то не получилось, что ли. Было бы неловко, и за это она злилась уже на себя, но на него все равно еще больше.       Да чтобы она ему хоть что-то еще рассказала!       В стенах Сан и во дворе Найроби героически сдерживалась, но как только они достигли парковки — решительно остановилась. Берлин тоже затормозил, оборачиваясь на нее.       — Сансара, значит, — процедила Агата. — Мысли о времени. Что ты ей наплел?       — Правду, — почти безжизненно ответил он. — Я сказал ей, что ты перестала быть здесь.       — Что?.. — Найроби поперхнулась воздухом. — Что ты несешь?       — То, что ты боишься признать даже перед самой собой, — отрезал Берлин. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты просто реставратор с парой неприятных воспоминаний? Нет, дорогая. Я видел твои глаза за завтраком. Я видел, как ты готовишься к финалу, в котором меня нет!       — К какому финалу?.. — Агата широко распахнула глаза.       Берлин шагнул вперед, приближаясь к ней почти вплотную.       — Не притворяйся, — процедил он. — К финалу, в котором ты ставишь точку. И назови мне хоть одну причину, почему я должен был молчать?       Агата не знала, кричать на него или смеяться. Это было как-то… чертовски трогательно. Почти мило. Но, черт, а повод-то для этого какой?       — Ты думал, я хочу умереть? — растерянно спросила она. — Серьезно? Потому что… почему?       — Да потому что я знаю этот взгляд! — Берлин схватил ее за плечи, заставляя смотреть прямо в глаза. — Я видел такой взгляд в зеркале каждое утро последние несколько лет!       Найроби моргнула. Нет, конечно, ей было паршиво, но она не думала о смерти — точнее, думала, но не о своей. А он…       Вдруг вместо злости внутри растеклась теплая нежность. Он боялся ее потерять. Он искал в ней то, чего не было, потому что боялся. Тот самый Берлин, который в Монетном дворе не боялся ни убивать, ни умирать, прямо сейчас вцепился в нее так, будто ее могло сдуть ветром.       — И ты ничего не говоришь! — он встряхнул ее за плечи. — Ты вообще ничего не говоришь! Ты молчишь, когда у тебя внутри все горит, ты молчишь, когда тебя накрывает, как будто я — посторонний наблюдатель, как будто у нас не общее будущее!       Невольно ее губы растянулись в совершенно идиотской улыбке.       — Агата! — почти прорычал Берлин. — Что смешного?!       — Ничего, — пробормотала она. — Вообще… ничего. Я же просто вспомнила друга… и его россказни… Ну и как бы я тебе сказала, что у меня… вот это?       — То, что я — последний человек, которому ты хочешь открыться, не означает…       — Да нет! — перебила Найроби. — Просто как бы это прозвучало? Ты слышал, что я говорила доктору, и это же идиотизм! И как бы я сказала это тебе? «Слушай, ты заговорил о своем красивом суициде, и у меня внезапно случился глюк с тобой в главной роли»?       — Да так бы и сказала! — рявкнул Берлин. — Как будто ты хоть раз в жизни подбирала слова!       — Хорошо! — взвилась Найроби. — Давай я больше не буду ничего подбирать! Сначала посмотрим на ситуацию с практической стороны! Я профи, мы оба это знаем, но когда я роняю то, что держу, от какой-то чертовой вспышки — я уже не профи. Я уже не могу быть в работе. Если я не могу быть в работе — на кой черт мне быть здесь?       Его глаза как-то лихорадочно блеснули, и он уже открыл рот, но Найроби тут же перебила, не дав сказать:       — А теперь со стороны метафор! Твое любимое! Принцесса без флешбеков и кошмаров живет в замке среди роз, а принцесса, которую триггерят громкие звуки, превращается в тыкву и отправляется в башню с мягкими стенами!       Берлин замер. Ярость, кипевшая в нем, столкнулась с этим образом и вдруг осела, как пепел.       Принцесса среди роз… Колючая дерзкая Агата, которая могла собрать печатный станок с закрытыми глазами и послать к черту любого диктатора, сейчас говорила о принцессах?       Боже, она же думала, что он ее бросит.       Эта мысль прошила насквозь. Она уже похоронила его однажды, а когда он стал живым и реальным — панически боялась, что любая ее слабость станет доказательством ее негодности. И теперь она боится сойти с ума, боится потерять себя и — боится потерять его. Она живет в этом кошмаре одна, неделю, месяц, сколько бы это ни длилось, и он был единственным человеком, который мог разделить этот страх — но он кричал на нее, требуя от нее честности, хотя она была смертельно напугана.       Сделав шаг вперед, Андрес обнял ее крепко, но очень осторожно, словно боясь повредить крылья хрупкой бабочке, и уткнулся лицом в волосы. Найроби замерла от неожиданности.       — Тсс… — бархатно проговорил Берлин. — Все. Хватит. Хватит, моя девочка.       …что?       Найроби зависла. Это был не то что запрещенный прием, это был демонтаж реальности.       — Поехали в океанариум, — прошептал он, медленно гладя ее по спине. — Я куплю тебе то самое огромное, невыносимо приторное розовое мороженое. Мы возьмем сладкую вату. И клянусь, я куплю те дурацкие ушки. Я надену их сам, если тебе от этого станет легче, и мы будем самыми нелепыми людьми во всей Австралии.       …серьезно?       Она думала, он рассердится еще больше или обидится на такое недоверие с ее стороны, а он…       Господи, как же это было…       Плюнув на свою злость (да и злости было немного), Агата подалась вперед, обнимая его в ответ и прижимаясь всем телом — потому что очень давно хотелось обнять.       — Поехали, — тихо сказала она. — На самом деле… я ужасно хочу это мороженое. И даже не думай, что я отдам тебе свои ушки.       Андрес замер, боясь пошевелиться и спугнуть ее. Внутри все еще ворочался привычный страх — «она увидела твою слабость, она использует это и уйдет», — но этот голос внезапно стал тихим и неважным.       — Не отдашь, значит? — он издал нечто среднее между смешком и всхлипом и крепче прижал ее к себе, зарываясь носом в макушку. — Какая вопиющая жадность. А я-то надеялся, что мы будем бороться за то, кто будет носить их первым.       — Можем сыграть в камень-ножницы-бумага, — нервно хихикнула Агата. — Или просто сразу купить две пары.       Берлин отстранился, чтобы взять ее лицо в свои ладони, и Найроби невольно засмотрелась — его глаза сияли чем-то теплым и очень настоящим.       — Предупреждаю, я мастер международного класса. Серхио потратил три недели, пытаясь вычислить мою систему, и в итоге просто сдался, — он легонько щелкнул ее по носу. — Но твой вариант с двумя парами мне нравится больше.       Вот зараза, он же ее просто обезоружил. Ушки. Мороженое. Господи, она же к такому совсем не привыкла! Она настроилась ругаться, доказывать, почему он не прав, язвить и иронизировать, она планировала так хлопнуть дверью его самомнения, чтобы у него в ушах звенело до самого вечера, и вдруг… и как ей теперь вообще злиться?       Это было почти унизительно. Особенно унизительно, что ей это нравилось и что к лицу и даже к ушам сам собой прилил румянец — потому что ей это нравилось.       Отпустив ее, Андрес открыл дверцу машины и картинно поклонился, приглашая сесть.       — Поехали, моя дорогая принцесса. Нас ждут две пары ушей, ведро розового сахара и полное отсутствие всякого смысла. И упаси Бог этого продавца мороженого попытаться предложить нам что-то умеренно сладкое. Сегодня мы идем ва-банк.       Найроби потерла пылающие щеки. Это было нечестно. Этот паршивец просто выбил землю у нее из-под ног. Она даже придурком назвать его не могла!       Розовое мороженое, черт побери. Потому что он ее любит. Он боялся, что она самоликвидируется просто из-за ее дурацкой болтовни про Сансару. Он считал секунды, пока ее не было, ждал на крыльце и под дверью, ревновал ее к вомбатам и покупал ей телескопы. Тот самый Берлин, который всегда был воплощением контроля и высокомерия и в ответ на любую слабость мог просто рассмеяться в лицо или пустить пулю в ногу, похоже, на самом деле о ней заботился.       — Ладно! — выпалила Агата. — Тогда я хочу еще и бинокль — профессиональный, не сувенирный! И новые темные очки!       И гордо села в машину, не дожидаясь ответа.

***

      Воздух над заливом Дарлинг-Харбор дрожал от солнца. Белоснежные изгибы крыши Sea Life Aquarium напоминали то ли раздутые паруса, то ли гребни гигантских волн. Ослепительный свет многократно отражался от зеркальных стекол фасада и бликующей глади залива, заставляя щуриться даже в самых темных очках. От раскаленных бетонных набережных исходил сухой жар, смешиваясь с соленым запахом океанского бриза и ароматом жареных морепродуктов из ближайших кафе.       Берлин припарковался на открытой площадке под палящим солнцем. В этот раз Агата не вышла из машины сама и дождалась, пока он откроет ей дверь.       Хочет быть заботливым? Она ему это устроит. Он устанет играть в ее личного джинна и скупать ей океанариум по частям, разозлится и все вернется в привычное русло.       Найроби указала пальцем на на стенд с дорогими дизайнерскими шляпами от солнца в элитном магазинчике при океанариуме, расположенный еще до турникетов.       — Купи мне шляпу, — тон кинодивы все же треснул, — …пожалуйста. Только не с цветочками. Цветочки — это пошло.       Андрес подошел к стенду с такой серьезностью, будто выбирал корону для официальной церемонии. Агата засмотрелась, как длинные пальцы скользят по материалам: соломка, плотный лен, высококачественный хлопок. Взяв в руки широкополую шляпу молочно-белого цвета с элегантной черной лентой, он поднес ее к свету, изучая структуру, но вернул обратно. Взял вторую — изящную, в стиле «классический Сидней», но поморщился и тоже отложил.       Он что, реально решил выбирать?.. Именно выбирать?       Хотя это же Берлин, ему даже шляпа нужна самая эстетическая на свете. Найроби скрестила руки на груди, наблюдая за ним.       Наконец он взял минималистичную шляпку с мягкими, но держащими форму полями, благородного кремового оттенка без бантов и цветов, и шагнул к Агате так плавно, что она не успела отпрянуть.       — Повернись, — тихо скомандовал Берлин. Она повернулась и он надел на нее шляпу — поправил выбившуюся прядь и шагнул назад, оценивающе прищурившись.       — Цветочки — это пошло, — согласился он. — Но это… делает твои глаза другими. В них появляется… оттенок опасности.       Нравится ли ей, он спрашивать не стал. Найроби пару секунд подумала, не заявить ли, что хочет другую, но она не хотела другую, она хотела гулять, а не торчать у входа, и на самом деле ей было кристально плевать, что у нее на голове — элегантная шляпка или сомбреро, главное, чтобы было удобно.       — Берем эту, — заключил Андрес, положив руку ей на талию и притягивая чуть ближе, чтобы через стекло магазина видеть, как они смотрятся вместе. — Если попытаешься снять, буду носить ее сам.       — Еще чего, — фыркнула Агата. — Я не собираюсь делиться. Ты еще не понял? Я ужасно жадный человек. Я же работаю с деньгами, у меня профдеформация.       — Хорошо, — шепнул он ей, касаясь губами виска. — Но тогда мне придется потребовать компенсацию. Раз ты такая жадная, тебе придется всю оставшуюся прогулку владеть мной так же внимательно, как этой шляпой. Ты ведь не любишь терять активы, верно? А я, если честно, не собираюсь позволить тебе упустить меня из виду даже на секунду.       Найроби снова покраснела, но полы шляпы это скрывали — во всяком случае, она на это надеялась. Берлин взял ее под локоть и повел ее к кассе с таким видом, будто они только что разделили добычу в золотом слитке.       Вокруг было шумно, дети кричали и визжали от восторга, родители суетились с картами и бутылками воды, солнце превращало бетонную площадку в раскаленную сковороду.       Андрес поправил манжеты, с видом знатока изучая табло с ценами на билеты.       — Прошу, не говори, что ты собираешься стоять в этой очереди, — Агата указала на толпу, растянувшуюся вдоль стеклянных витрин.       — Я бы постоял здесь хоть до заката, если бы знал, что это доставит тебе удовольствие, но, к счастью для нас, у меня есть более эффективный план, — тут же отозвался он.       Найроби застыла, глядя, как Берлин подходит к стойке администрации и о чем-то говорит с сотрудником. Через минуту к нему подошел менеджер в униформе, и, вернувшись к ней, он протянул два VIP-пропуска, которые позволяли миновать не только очередь, но и все основные толпы внутри.       — Идем, — Андрес легко коснулся ее локтя, направляя к отдельному входу.       Серьезно? Без очереди?       Внутри Агаты вскипел азарт. Ладно. Деньги у них все равно были, и ради чего они тогда грабили Монетный двор?       Двери закрылись за спиной; вместо зноя их окутала прохлада, пахнущая озоном, морской солью и фильтрованной водой. Здесь царил полумрак — только холодные голубоватые лучи отражались от поверхностей ледяных вольеров. Вокруг раскинулась имитация антарктического берега — глыбы льда, подсвеченные изнутри диодными лентами, создавали ощущение, что они находятся в глубине айсберга. Папуанские и королевские пингвины с деловитым видом ныряли в черную воду и тут же вылетали обратно.       — Какие они милые… — восхищенно протянула Агата. — Ты только посмотри на них! Мне срочно нужно их сфоткать!       Камера была в сумочке; вынув ее, Найроби принялась настраивать фокус. Щелчок — пингвин в прыжке, в верхней точке полета над водой. Щелчок — другой проплывает вдоль стекла, и силуэт птицы на долю секунды наложился на ее отражение. Щелчок — два пингвина общаются, максимально нелепо растопырив крылья-ласты. Щелчок — Андрес в отражении стекла, стоящий в тени, прислонившись к стене, и смотрящий не на пингвинов, а на нее.       В переходной зоне стояла стойка, где можно было распечатать или купить профессиональные фото, сделанные автоматическими камерами в вольере. Фото ей были не интересны, зато… Агата затормозила у стенда с плюшевыми игрушками.       Денег Берлину, допустим, не жалко. Но смотря на что тратить. Телескопы и камеры — это полезные вещи, платье и шляпа — нечто красивое, а вот такая ерунда, которую он наверняка считает чем-то детским или даже плебейским? Он обязательно высмеет ее за то, что она впадает в детство, может, даже вспомнит, что ей не удалось побыть матерью и теперь она это компенсирует, а она скажет, что он бесчувственный (или похлеще, смотря на то, как он сам по ней проедется), купит пингвина сама и все вернется на круги своя.       — Можно мне ее? — Найроби указала на пухленького пингвинчика с серой спинкой, ярко-желтым клювом, выразительными большими глазками и румянцем на щечках. Сбоку на его голове красовался аккуратный розовый бантик — пингвин явно был девочкой.       — Девочка с бантиком, — тепло улыбнулся Берлин. — Какое удивительно точное попадание в характер.       Найроби моргнула — вот так, значит? Никаких комментариев про ранний маразм?       Андрес взял игрушку с полки, торжественно передал Агате, расплатился, даже не взглянув на ценник, и жестом пригласил ее идти дальше.       Длинный, извилистый прозрачный тоннель был проложен сквозь гигантский резервуар. Свет извне сюда почти не проникал, поглощенный толщей воды, приглушенное зеленовато-синее освещение постоянно колебалось от игры бликов на поверхности, и Найроби показалось, что они оказались на глубине океана. Над головой и по сторонам медленно проплывали огромные акулы — песчаные и серые рифовые; одна проскользила совсем близко, и Агата восхищенно проводила ее взглядом, крепче прижав к себе пингвина.       — Какие они…       — Совершенные, — негромко закончил за нее Берлин. — В них нет ни грамма ненависти, только чистая воля к жизни. Акула охотится не из желания причинить боль, она просто подчиняется закону природы, который гласит: движение — это жизнь. Остановка для них — это медленное угасание.       — Конечно, — фыркнула Найроби. — Не охотишься ты, охотятся на тебя, а если ты вершина пищевой цепочки, то если остановишься — умрешь от голода. Так, — решительно заявила она, вручая ему пингвина, — подержи. Я должна их заснять.       Ее пальцы залетали по диску режимов, подстраиваясь под сложный свет. Сначала Агата резко закинула голову назад, ловя кадр, где две серые рифовые акулы проплывали над ней параллельно друг другу. Щелчок — другая, песчаная, оказалась вплотную к стеклу и слегка приоткрыла пасть, обнажая ряды острых зубов. Щелчок — шероховатый акулий бок и маленький, черный, абсолютно бесстрастный глаз. Щелчок — Берлин; опять в тени, опять у стены, но на этот раз в другом свете и с пухлым пингвином в руках. За его спиной — очередная акула.       Может, и ей сфоткаться… но как-то не было желания. Агата сама не знала, почему — ей хотелось заснять каждый плавник и Берлина во всех ракурсах, но себя почему-то она поймала только в том отражении с пингвином и больше так делать не собиралась.       На выходе из Долины Акул находился сувенирный магазин, напоминающий подводную пещеру — стены были выкрашены в темно-графитовый цвет, потолок скрывался в тенях, и товары освещали направленные точечные споты. Глянцевые поверхности полок и стеклянные витрины создавали иллюзию глубины. Стеллажи напоминали обломки затонувших кораблей или коралловые рифы.       Найроби осмотрелась. Снова купить игрушку? Предсказуемо. И тащить неудобно. Чашку или альбом? У нее есть чашка и ей не нужен альбом, и такое не вызовет у Берлина когнитивный диссонанс. Какую-то дрянь вроде неоновой вывески? О нет, ей самой такое не нравится.       Взгляд Агаты зацепился за магнитики на холодильник. Дешевые и яркие… с одной стороны, это точно бы взбесило Берлина, с другой — главной целью она все же ставила свое удовольствие.       Вот.       Найроби сняла с полки прямоугольную коробку с серебряным контуром на крышке. Внутри лежали акулы и плавники, а поверх фигурок — калька с прозрачным оттиском латинских названий видов акул. В комплект входила небольшая карточка-сертификат, подтверждающая, что это авторский сувенирный набор ограниченной серии.       Вроде бы что-то детское, а вроде бы — не совсем глупое. Но бесполезное. Просто дорогая игрушка.       — Можно? — с тенью вызова спросила Агата.       Ну давай. Ну скажи, что это дурацкая никому не нужная хрень, и что на их безупречном холодильнике не должно быть ничего лишнего.       — Дорогая, ты спрашиваешь разрешения купить то, что, как мы оба знаем, уже стало твоим в тот самый момент, как ты коснулась этой коробки, — спокойно сказал Андрес.       И расплатился, зараза такая.

***

      Зал скатов, в отличие от Долины Акул, был открытым пространством. Рассеянное освещение походило на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу воды. Скаты плыли вдоль дна, плавно колыхаясь, как шелковая ткань. В центре располагались огромные мелководные бассейны с открытым верхом — края здесь были спроектированы так, чтобы люди могли подойти вплотную и даже опустить руку вниз.       Скат мягко проскользил под ладонью Агаты, и она вздрогнула от неожиданности — на ощупь это было похоже на влажную и очень гладкую замшу, на удивление теплую, хотя скаты были холоднокровными. Возможно, такое ощущение появлялось из-за контраста с холодной водой.       — Боже мой, — прошептала Найроби, другой рукой прижав к себе пингвина. — Он как живой шелк.       Берлин стоял чуть позади, сложив руки на груди, и наблюдал за ней с легкой улыбкой. Сам он скатов не трогал и почти на них не смотрел — у нее начало появляться ощущение, что лично он в этом океанариуме любуется совсем не морскими обитателями.       — Как ты думаешь, у них бывает экзистенциальный кризис? — не удержалась Агата.       — Моя дорогая, ты недооцениваешь их драматизм. Посмотри на него, — Андрес указал на крупного пестрого ската, который плавно огибал край бассейна, словно выполняя изящный пируэт. — Он приговорен к бесконечному кружению в этом замкнутом пространстве. Он идеально приспособлен для океана, для течений, для охоты в открытой бездне, но вместо этого вынужден раз за разом описывать одни и те же траектории перед восторженными туристами. Невыносимая легкость бытия.       То есть, он даже не сравнит уровень ее рефлексии со скатом? Найроби прищурилась.       — В отличие от людей, скаты мудры и не тратят время на рефлексию. Они просто скользят, — Берлин чуть склонил голову. — А кризисы — это удел тех, кто слишком много думает.       О. Наконец-то. Хотя бы намек; при желании это можно было истолковать, как: «Тебе не понять мои кризисы, потому что ты тупая, как рыба» — но… это было бы очевидной придиркой. Слишком очевидной.       Найроби с прежней решимостью сгрузила ему в руки пингвина и коробку с магнитиками и взялась за камеру. Снова — все, кроме нее самой. Белое брюшко ската на фоне лазурной воды — из-за специфического расположения рта и жабр на фотографии получилось инопланетное существо с кроткой улыбкой. Край крыла и веер брызг в макро. Четкая тень на светлом песке. Отражение Берлина сквозь толщу воды.       Он так безропотно покупал ей все, что это было уже даже неинтересно. Агата поймала себя на странном чувстве вины — чего ради она пытается его довести? Просто чтобы… что?       Хотя нет никакого подвига в том, чтобы купить игрушку. Он мог купить миллиард таких, и денег осталось бы еще на триллион. Но… с ее стороны это правда был абсолютно глупый детский троллинг, будто она на самом деле маленькая девочка.       Найроби прошла мимо сувенирной лавки со скатами.       Шедший на полшага позади Берлин замер.       Он внимательно следил за ее камерой и замечал, что она фанатично снимала все: рыб, пингвинов, акул, кораллы, отражения — но ни разу не навела объектив на себя, словно старалась не оставить в этом пространстве ни единого следа своего присутствия. Будто фотографировала мир, чтобы запомнить перед тем, как окончательно исчезнуть.       Вдруг Агата показалась ему… ненастоящей. Эфемерной. В шумной толпе она выглядела как блик на стекле — красивый, но готовый погаснуть от любого неосторожного дуновения.       И она перестала даже покупать сувениры… потому что мертвым не нужны вещи?       В Заливе Дюгоней она снова повеселела — невозможно было не залюбоваться этими очаровательными морскими коровами, лениво жующими водоросли. В зале Великого Барьерного Рифа их окружал калейдоскоп цветов: тысячи неоновых рыбок, колышущиеся анемоны и кораллы; Найроби сделала серию макроснимков, пытаясь захватить каждую чешуйку. Следующая зона имитировала джунгли с пресноводными обитателями — здесь жили гигантские арапаймы и крокодилы, а в Коралловом саду можно было посмотреть вниз сквозь стеклянное дно лодки. Агата фотографировала все вокруг, раз за разом ловила в объектив Берлина, но в магазины уже не заглядывала и ни о чем не просила. Первоначальный порыв с игрой в джинна из бутылки с каждой минутой казался все более глупым и эгоистичным — неважно, что ему это ничего не стоило, важно, как это выглядело.       Когда они проходили мимо главного входа в самый большой магазин, Берлин не выдержал — взял ее за локоть и завел внутрь, остановившись посреди центрального зала, где под потолком покачивались мобили в виде китов.       — Для женщины, которая обладает состоянием, способным купить этот океанариум вместе со всеми его обитателями и персоналом, — он выдержал паузу, иронично приподняв бровь, — ты ведешь себя чересчур скромно.       — Я просто…       — Я привез тебя сюда не для того, чтобы ты считала ценники, — перебил ее Андрес. — Я хочу, чтобы ты знала: все, на что упадет твой взгляд в этом здании — от редкого коралла до самого нелепого сувенира — уже принадлежит тебе, если я этого захочу. А я этого хочу.       — Я же уже купила, — Агата кивнула на пингвина, которого все еще крепко держала в руках.       — Шляпа и игрушка? Это даже не разминка, — усмехнулся Берлин. — Я куплю тебе этот океанариум по частям, если захочешь. Выбирай. И не смей думать о практичности. Практичность — это для тех, у кого нет будущего, а у нас с тобой планов на целую вечность. И начни, пожалуй, с того бинокля, о котором ты говорила. Он тебе нужен. Просто потому, что я так решил.       — Ты такой милый, что это просто незаконно, — Агата нервно закусила губу. — Я много чего хочу, но… может, я сама куплю? Ты же понимаешь, насколько это неловко? И это все же еще до дома как-то переть…       — Милая моя, неловко — это когда мне нечего тебе подарить, а все остальное — логистика, которую я беру на себя, — Андрес сделал шаг ближе, перекрывая ей путь к выходу из магазина. — Я жду. Перечисляй. И если ты сейчас начнешь с «мне ничего не надо», я куплю все, что есть на этой витрине, и мы будем раздавать это прохожим на выходе.       Найроби почувствовала себя странно — она была будто загнана в угол, но в этом углу было тепло и уютно. Что ж, если он сам нарывался на роль заботливого миллионера… почему бы и нет?       — Ладно, — она решительно вскинула глаза. — Тогда поехали. Но предупреждаю, виш-лист у меня специфический; можешь считать, что это нереализованный материнский инстинкт. Или что я просто не наигралась. Или что деградирую. Плевать. Я хочу дюгоня, — Агата указала на игрушку, — и вон ту идиотскую кружку с осьминогом, у которого щупальца вылезают за края, когда наливаешь горячее…       Рука Берлина на секунду замерла в воздухе, не касаясь холодного бока кружки.       Горячее.       Значит, она проснется утром, пойдет на кухню, поставит чайник и будет ждать, пока проявится этот нелепый рисунок. Чтобы налить горячее, нужно проснуться. Нужно захотеть кофе. Нужно быть в этой реальности.       Он осторожно обхватил пальцами керамическую ручку в форме извивающегося щупальца и вдруг ему показалось, что если сжать слишком сильно, весь этот хрупкий мир — с яркими огнями магазина, запахом моря и Найроби, которая снова начала улыбаться — просто рассыплется в пыль.       Но у кружки был вес. Она была твердой, холодной и гладкой. Это была улика. Вещдок присутствия Агаты в будущем.       Она будет пить из этой кружки. Она сама этого захотела. Она планирует утро. Андрес твердил себе это, как заклинание.       — Осьминог, — произнес он вслух. — Прекрасный выбор. Это идеально впишется в наш завтрак.       — И набор вон тех светящихся в темноте морских звезд, чтобы приклеить на потолок в спальне! — голос Найроби зазвучал по-настоящему весело.       Берлин принялся активно грабить полки, складывая все перечисленное в корзину с такой сосредоточенностью, будто это были компоненты для самого важного взлома в их жизни.       — Дальше, — продолжила Агата, входя в раж и указывая на самые разные вещи. — Я хочу стеклянные шары, внутри которых маленькие затонувшие корабли. И… о, вот те носки с принтом рыб-клоунов, только обязательно с блестками! И во-он тот здоровенный мягкий скат!       Андрес подхватил ската, поправил на лице игрушки кривой шов и торжественно положил поверх дюгоня.       — Прекрасный список, — заметил он, сгребая с полки коробку с фальшивыми жемчужинами и ракушками. — Добавим к этому еще неоновую вывеску с фламинго? Пусть наш дом выглядит как притон Майами восьмидесятых. Раз уж деградировать — то с размахом, правда?       — Именно, — весело хихикнула Найроби. — И это только начало. К концу ты будешь меня ненавидеть.       — Не льсти себе. Ты не способна дать мне повод для ненависти, даже если потребуешь купить этот океанариум целиком вместе со всеми рыбами, — прищурился Берлин. — Так что не останавливайся.