29. весь этот бред;

ты хороша как узор в прямоугольной бумаге

вечнозеленый цветок и порошок в зеркалах

ты так хороша — длинные пальцы, узкие джинсы, шея и плечи

♫ Сплин — Весь этот бред

      Андрес чувствовал себя странно — уже несколько дней подряд Агата единолично оккупировала кухню. Раньше он вообще не мог представить ее готовящей, но теперь она делала это с такой сосредоточенностью, словно от качества блинчиков или правильной карамелизации лука зависела судьба всей их австралийской ссылки. Ему было неловко, и в этот вечер он собирался мягко, но настойчиво предложить ей сделку: сегодня вечером они заказывают еду из лучшего ресторана в городе, и никаких архитектур вкуса до утра — она же здесь не для того, чтобы его обслуживать.       Вдруг из-за ее двери донесся голос.       Она говорила по телефону?.. Ну конечно, она же была там одна. Не с попугаями же она говорила.       А с кем? С Габриэлем?       О, естественно, с кем же еще!       Спокойно, приказал себе Берлин. Это всего лишь безобидный уличный художник. Он не представляет угрозы. Она же сказала — это ее друг.       Но какого черта друг звонит в такой час? И что такого важного она с ним может обсуждать, что закрывается в своей комнате?       Внутри закипел неприятный вязкий гнев. Ему было стыдно за это — он же обещал себе быть терпеливым, — но каждый миллиметр дистанции, которую она держала, сейчас казался ему личным поражением.       Если этот художник сейчас рассмешит ее…       Берлин сделал шаг ближе, стараясь уловить хоть слово.       — …скажите честно, насколько все плохо?       Голос Агаты звучал деловито и почти рассерженно. Ни с каким другом она не говорила бы так. В мыслях Берлина промелькнуло, что это может быть Серхио, но с чего бы Серхио звонил ей? Если бы брату было что-то нужно, он связался бы с Андресом.       — То есть, таблетки действуют? — уточнила Найроби.       …она звонила доктору?       Берлин застыл, не шевелясь.       — Если он просил ничего мне не говорить… — угрожающе начала Агата, но, похоже, Мориарти ее перебила.       Он прислонился затылком к стене.       Она волновалась. Он знал, что она волнуется, но…       Она не должна так жить. Она не должна просыпаться и первым делом проверять, жив ли он и помнит ли ее. Она не должна звонить врачам в сумерках, выторговывая у судьбы еще пару месяцев стабильности.       — Нет, ничего такого, — уже более спокойно сказала Агата. — Никакого тремора или атонии. Все абсолютно в порядке. И я не замечала никакого… ну, зависания. То есть, вы гарантируете, что все идет как надо?       Боже, она вела наблюдение. Она вычисляла амплитуду его движений. Она фиксировала, не дернулась ли его рука, не завис ли он на долю секунды, подбирая слово…       Его накрыла волна жгучей нежности пополам с горечью.       — Хорошо, — подытожила Найроби за дверью. — Я…       Берлин прислушался всем своим существом.       — Пока флешбеков не было, — отчиталась она так же деловито. — Кошмаров тоже. Было это… дереализация. Такое пакостное чувство, что я ненастоящая. Да, техники заземления работают.       Дереализация…       Андрес зажмурился.       Она не говорила. Ни разу. Ни единым намеком не выдала, когда реальность вокруг нее начинала истончаться.       Или говорила?       Когда она рассказывала про «Атомную Леду», про то, что «ничего не касается земли»… что, если это действительно было о ней?       Он каждый день — в каждой мелочи, в каждом жесте — доказывал ей, что здесь безопасно, что с ним безопасно — и все же… она звонила врачу втайне. Но как еще? Доверие, которое он ломал месяцами, невозможно восстановить за неделю, даже если носить ее на руках. Она привыкла выживать в одиночку, и до сих пор не до конца верила, что он — живой человек, который никуда не денется.       — Хорошо, если что — позвоню в любое время, — донеслось из-за двери. — Спасибо, что сказали. До свидания.       Следом раздался легкий шорох — Найроби положила телефон на стол — и шаги.       Андрес бесшумно скользнул по коридору, не допуская ни единого скрипа паркета под ногами, и завернул за угол кухни ровно за секунду до того, как дверь отворилась. Остановился у кухонного острова, схватил первое, что попалось под руку — нож и лимон — и принялся за работу.       Он сделает все. Он перепишет законы ее реальности, если понадобится. Он сотрет эти тени из-под ее глаз, он вытравит эту привычку постоянно мониторить периметр, словно мир — это все еще Монетный двор, а не их дом в Воклюзе. Он заставит ее забыть, что такое дереализация — простым теплом, которое она начнет принимать как должное. Она должна быть просто женщиной, чьи единственные заботы сводятся к выбору вина или тому, что на ужин будет рыба.       Он не позволит ей быть сильной, когда она этого не хочет. Он создаст для нее этот вакуум, эту стерильную зону счастья, где нет места квантовым распадам. Он будет самым предсказуемым, самым надежным, самым скучным и стабильным мужчиной в этом полушарии, чтобы она сбросила броню.       С какой-то маниакальной решимостью он смахнул ломтики лимона в соусник.       — А-а-а-а! Мать твою!       От неожиданности Берлин чуть не выронил нож.       — Андрес! — завизжала Найроби сверху. — Иди сюда! Убей его! Убей немедленно! Если будешь искать Боттичелли, клянусь, я сама тебя убью!       Паук?       Берлин схватил кастрюлю и разделочную доску, сорвался с места и в три прыжка преодолел лестницу.       Найроби обнаружилась в их общей спальне — сидела у него на кровати. По ее подушке неспешно прогуливался хантсмен, отвратительно шурша лапками по ткани.       — Убей эту тварь! — рявкнула Агата. — Просто убей!       После того, как Берлин облажался с Боттичелли, он специально изучил вопрос в интернете и теперь имел в голове четкий план действий. Не суетиться, чтобы не спугнуть. Прихлопнуть — не выход. Убрать тварь с ее глаз навсегда.       — Не смотри, — приказал он, обходя кровать с той стороны, где паук не мог бы его заметить. Одно резкое движение — и кастрюля с глухим лязгом накрыла тварь. Андрес вдавил края в мягкую наволочку, создавая купол.       — Я больше никогда не буду есть из этой кастрюли, — простонала Агата.       Одной рукой удерживая кастрюлю, второй он медленно и очень осторожно начал просовывать под край разделочную доску. Дождавшись, когда паук переберется, выпрямился, держа контейнер на вытянутой руке.       — Он изолирован, — ровным голосом сказал Андрес. — Ты в порядке?       — Просто уничтожь эту мерзость! — всхлипнула она, глядя на кастрюлю с таким отвращением, будто там находилось что-то радиоактивное.       Берлин тут же кивнул и вышел на террасу, оставив дверь открытой, чтобы она чувствовала приток свежести после оскверненного пространства. Быстро избавившись от паука, вернулся — Найроби все еще сидела у него на кровати, глядя на свою подушку с искренней ненавистью.       — Его нет, — твердо сказал Берлин. — Паука больше не существует. Ни в этой комнате, ни в этом доме, ни в реальности.       — Я туда не лягу, — отрезала Агата. — Говори что хочешь. В ближайшую неделю я туда даже не сяду. Я буду спать здесь! — она зло хлопнула ладонями по матрасу. — Или на полу! Или в гостиной! Хоть на улице! Но не там!       — Агата, перестань, — Берлин сел рядом с ней. — Мы оба знаем, что ты не пойдешь ни на какой пол. Ложись здесь.       Найроби посмотрела на него очень-очень подозрительно.       Разговор с врачом ее успокоил, но в то же время… появились новые вопросы. Если он с ней не прощался, если все эти океанариумы, ботанические сады и покупки были просто для нее, а не в качестве подарка перед уходом, то это… была действительно та самая любовь?       Если так, то спать в одной кровати было логичнее всего, но при этом она была обязана сохранить лицо. Она и так переставала себя уважать каждый раз, когда краснела.       — Здесь, — повторила Агата. — Прямо тут?       — Я не буду тебя трогать, — сказал Андрес. — Если тебе это нужно — я лягу на самом краю.       — О, конечно, на краю! — фыркнула она. — Я не хочу видеть ту чертову подушку, на ней все еще следы лап, так что ты как хочешь, но я буду у стены.       — Хорошо, — кивнул он. Встал, шагнул к ее кровати и забрал оттуда подушку, унося куда-то — Найроби удивленно моргнула; просить она бы не стала, и не думала, что он догадается.       Вернувшись, Берлин поставил рядом с ней на тумбочку бокал ледяной воды. Агата взяла бокал, отпив сразу половину большими глотками.       — Если ты скажешь хоть слово про мой матриархат… — процедила она. — Хоть одно слово…       Господи, хоть бы он это сказал. Что-то вроде: «Дорогая, ты руководила ограблением национального масштаба, хладнокровно управляла сотней заложников, а теперь тебя доводит до истерики восьминогий сожитель размером с ладонь… Какая пленительная метафора человеческой натуры, не находишь?»       Тогда она бы сказала, что пусть спит один со своими пауками и ушла бы в гостиную.       И все было бы как раньше!       Он снова сел рядом и взял ее руку в свою, поглаживая запястье большим пальцем.       — Клянусь, больше ни одного слова про твой матриархат. И… — Берлин чуть склонил голову, улыбаясь уголком губ. — Я знаю, что это прозвучит как попытка подкупить ребенка, но я собираюсь это сделать.       Потянувшись к тумбочке, он достал оттуда коробочку темного шоколада и приоткрыл крышку. Оттуда исходил тонкий аромат горького какао и спелой вишни.       Агата посмотрела на шоколад. Потом на него. Потом снова на шоколад.       — Твой организм только что пережил атаку, а сахар — это самый примитивный, но самый надежный способ вернуться в реальность. Возьми.       — Спасибо, — проворчала Найроби, взяв плитку. Отломив квадратик, отправила в рот, не жуя — первые секунды горькое какао обжигало сухой горечью, а потом по языку растекся вкус вишни с легкой бродильной ноткой. Другой квадратик, немного подумав, протянула Берлину. Он медленно подался вперед, перехватил ее запястье и осторожно взял шоколад губами, не сводя с нее потемневшего взгляда.       Внизу живота у нее разлилось тепло, и во рту пересохло, несмотря на только что выпитую воду.       — Знаешь, — тихо сказала Агата. — Не надо спать на самом краю. Можно немножко… ближе.       — Ты же знаешь, — он понизил голос до низкого рокота, — я не умею делать ничего «немножко». Если я сокращаю дистанцию, я уничтожаю ее полностью.       — Тогда к черту дистанцию, — не выдержала она, вцепившись в его воротник.       По его позвоночнику ударил разряд тока.       — Наконец-то, — прошептал Берлин ей в приоткрытый рот, перехватил за затылок, заставляя запрокинуть голову, и накрыл ее губы своими.

***

      Утро наступало медленно, просачиваясь сквозь щели жалюзи тонкими полосками расплавленного золота. Где-то совсем рядом почти издевательски хохотала кукабарра. Гортанные крики какаду заглушали щебет мелких птиц — Агате показалось, что она проснулась посреди джунглей.       На талии лежало что-то тяжелое… рука?       Медленно в памяти всплыла прошлая ночь. Уродский хантсмен, вишневый шоколад… и Берлин. Который просто убрал паука, принес ей воды, дал шоколадку, и… и дальше все было так же потрясающе, как и в первый раз.       Найроби стало ужасно неловко. Когда они ругались, это можно было списать на естественную разрядку — они взрослые люди, они понимали с самого начала, что между ними искрит, и сбросили стресс. И все.       Но теперь они не ругались. Теперь он вел себя просто невозможно мило и заботливо, и… ее накрыло противное ощущение — как будто это способ расплатиться. Он накупил ей всего, а она взамен с ним спит…       Нет. Стоп. Она хотела этого не меньше. Если бы не хотела — тогда да, это была бы унизительная плата, а так получалось наоборот — ей было хорошо в постели и вне постели тоже. Взаимовыгодное сотрудничество. Все довольны.       Найроби приоткрыла один глаз. Перед лицом была его ключица и край одеяла.       Ладно. Допустим, это было. Это было снова. Это было хорошо. Теперь надо тихо удрать на кухню, сделать себе кофе, и… завтрак? Точно. Заземление. Что-то из бабушкиных рецептов. И обязательно пиньонате — от пиньонате его перекосит, и он не удержится от комментария про плебейские вкусы.       Нет, снова остановила она саму себя. С какой радости она должна сбегать? Это их дом, а не его. Это общая недвижимость, и она имеет право находиться в любой точке этого пространства. Если хочет, пусть сам сбегает куда угодно, а она останется здесь.       Но все равно — как с ним разговаривать? «Доброе утро, дорогой»?       Фу, какой ужас.       А если он проснется и скажет что-то вроде: «Моя утренняя нимфа… Ты выглядишь в лучах этого солнца как ожившая фреска Боттичелли, окропленная росой. Знаешь ли ты, что твой испуг вчера превратил тебя в хрупкий хрусталь, который я готов вечно держать в ладонях, оберегая от жестокости этого мира? Давай останемся в этом моменте навсегда, в коконе нашей любви…»       Агату передернуло. Если он сейчас проснется, потянется с кошачьей грацией и выдаст что-то из своего репертуара влюбленного поэта, она просто выпрыгнет в окно прямо к кукабаррам. Или ударит его подушкой. Нет, сначала ударит, а потом выпрыгнет.       — Доброе утро, — негромко сказал Берлин.       Найроби прикрыла глаза. Если она начнет язвить — будет звучать, как стерва. Если начнет ворковать что-то ласковое — ее стошнит радугой. Если скажет просто «доброе утро» — то не выдержит и съязвит. План был самым идиотским на свете, но мог сработать: прикинуться, что она спит. Она в глубоком сне. Вчерашний паук выбил ее из равновесия и ей нужно восстановление сил, так что она просто физически не способна разговаривать.       — О, — прошептал Андрес ей на ухо, касаясь виска кончиком носа. — Какая досада. Кажется, самая прекрасная из вакханок пала жертвой Морфея. А я-то надеялся обсудить меню на сегодня… или, возможно, продолжить…       Его ладонь медленно скользнула по ее плечу вниз к локтю и обратно.       Агата постаралась максимально расслабить лицо. Ее здесь нет. Она не слышит. Она в астрале.       — Спи, спи, моя радость, — невозмутимо продолжил Берлин. — Я буду просто сидеть здесь и охранять твой покой. И, возможно, начну вслух размышлять о том, как именно планирую модернизировать нашу систему безопасности. Это очень скучно. Уверен, под это ты уснешь еще крепче.       Наклонившись, он оставил мимолетный поцелуй на уголке ее губ.       Ладно, подумала Агата. Вроде бы это и не «не обольщайся, ничего не было» и не сахарная вата, и не театральный пафос.       — Меню на сегодня, — проворчала она, не открывая глаз, — рагу из каракатицы и пиньонате. Я хочу именно это, но если хочешь свою паэлью — потом кухня в твоем распоряжении.       — Я буду просто счастлив это попробовать, — улыбнулся Берлин. — Рецепты твоей бабушки — это единственное, что в этом доме обладает неоспоримым авторитетом. Даже для меня.       Найроби открыла глаза и сощурилась.       Он легко поднялся с кровати, и накинул халат.       — Пойду сделаю кофе.       Прежде чем выйти из комнаты, Андрес, словно между делом, заглянул под кровать, а затем нарочито медленно открыл шкаф, внимательно осматривая углы. Агата приподнялась на локте, удивленно на него уставившись.       — Периметр чист, — констатировал он, закрывая дверцу шкафа и поворачиваясь к ней с легкой улыбкой. — Никаких нелегальных иммигрантов с лишними конечностями.       Это было просто незаконно. Это было против правил. Это было, черт возьми, нечестно. Он не имел права быть таким хорошим! Это был просто не он!       Точнее, это был он. Типичный Берлин с его насмешливой иронией, просто звучала эта ирония уже не обидно.       Агата потерла переносицу.       — Зачем ты это делаешь? — не выдержала она. — Я же так привыкну! Это запрещенные приемы!       Андрес остановился в дверях, уже взявшись за ручку, и медленно повернулся, глядя на нее со смесью азарта и почти болезненной нежности.       — Привыкай, — негромко произнес он. — В этом и заключается мой коварный план. Я собираюсь стать твоей самой вредной привычкой.       Ах, вредной привычкой?       Агата сощурилась, привычно ища подвох. Может… он ее дрессирует? Делает ее зависимой от этого комфорта, чтобы потом, когда ему что-то понадобится — ее согласие на безумный план или просто беспрекословное подчинение — она не смогла отказать?       Да щас. Разбежалась. Даже если она влюбится, даже если уже влюбилась — у нее останутся тормоза. Пусть не надеется. Как только запахнет жареным, и его забота превратится в «ты должна ввязаться во что-то опасное» или просто в «ты должна меня слушаться» — если так произойдет — она не то что откажет, она швырнет в него этим кофе и пауком вдогонку.       — В мире, где все распадается на части, единственное, что имеет смысл — это создавать свои собственные запрещенные приемы. И раз уж я нашел тот, который работает на тебе… — он выразительно развел руками, — я не собираюсь останавливаться.       Подмигнув ей совершенно по-хулигански, Берлин вышел, мягко прикрыв за собой дверь.       Агата провела ладонями по лицу. На самом деле, все это не было похоже на манипуляции — или он был гениальным актером, но зачем ему это? Пока они были обязаны безвылазно сидеть в Австралии, а потом… может, Профессор придумает новое дело, а может, и не придумает. Может, у него с Ракель все настолько хорошо, что больше ничего не нужно — у них и так есть деньги и они красиво утерли нос правительству. В любом случае, пока все они находились в отпуске. Кроме этого, Берлин вроде бы действительно искренне боялся ее потерять… и если до вчерашнего дня у нее были смутные подозрения, что он так прощается перед смертью, то теперь и этих подозрений не осталось.       Почему она просто не может поверить, что все правда хорошо? Что ее действительно любят? Ее что, не за что любить? Или он слишком для нее хорош? Найроби мысленно фыркнула — она прекрасно знала себе цену, и во всех рейтингах находилась на одной ступени с ним, а где-то, может, и выше. В рейтинге фальшивомонетчиков тем более. Так почему бы ему ее не любить? Он же не какое-то чудовище.       Все опять приводило ее к тому, что ее на самом деле любят, а она не может адекватно на это ответить.       Агате захотелось выпрыгнуть в окно к кукабаррам.       Просто все принимать — это ужасно. Это некрасиво. Это нечестно — уже с ее стороны. А что она может дать в ответ? Каракатицу? Допустим, но это для нее самой. Она хотела эту чертову каракатицу и не собиралась подстраиваться; если бы она подстроилась, делая на кухне то, что хочет он — она бы стала домохозяйкой, а это было… не в ее стиле. Совершенно. Это ее матери нормально быть домохозяйкой, а ей — нет.       С сексом так же — это было общее желание. И никак иначе, она даже думать не собиралась про другой расклад.       Но тогда как ей на все это отвечать? Чем? У нее даже «спасибо» звучало как проклятие.       Подарить ему что-то? Что? Очередные запонки? Учитывая то, как он чуть не скупил ей весь океанариум — для него это было бы даже обидно, наверное. И как бы она что-то дарила? «Дорогой, я купила это для тебя…»       Фу, Господи, только не это.       Романтический ужин при свечах?       От одной мысли об этом ее передернуло. Тогда он же сам первый над ней и поржет, и будет прав.       Подойти, обнять и сказать «Я тебя люблю»? Вроде бы это просто… с виду просто, а на деле…       Агата закрыла лицо руками. Даже представить было противно. Это была не она, это была какая-то Тифозная Мариса с ее лицом.       Но и принимать все, как должное — это же плохо. Это по-свински. А она именно так и делает! Мало того, у нее эти идиотские флешбеки, и если они возобновятся — а они возобновятся — и она потеряет эффективность, как фальшивомонетчик… это точно конец. Тогда она будет просто балластом.       Получалось так, что Андрес делал все, чтобы она чувствовала себя королевой, а она в ответ — какой-то бесполезный бесчувственный мешок с ПТСР, который умеет готовить рагу, и то, только когда сама проголодается.       Агате захотелось плакать.       Стоп, приказала она себе. Да, он ее любит, потому что ее есть за что любить. Она — лучшее, что с ним случалось. Она прекрасна, она чертовски сексуальна, она видит душу штриха, было бы странно, если бы он ее не любил. Но она… Это как если бы ей принесли подлинник Гойи, а она взамен выдала бы ксерокопию на газетной бумаге. У него — полный спектр эмоций в высоком разрешении, а у нее?       А у нее гребаный ПТСР, тонна сарказма и друг-художник в телефоне.       Может, перестать общаться с Габриэлем? Удалить номер и все?       …тогда это уже не любовь, а первые звоночки абьюза. Если человек прекращает общение с друзьями, это очевидный красный флаг, а она не жертва.       Не жертва, не домохозяйка и не влюбленная тупая фанатка, но — кто она тогда?       Круг замкнулся. Агата провела ладонями по лицу.       Ладно. Отставить истерику. Если по фактам — каковы реальные риски, если она продолжит просто принимать все это и ни черта не давать в ответ?       Риск первый: он ее разлюбит.       Ну разлюбит. Она поплачет в подушку и выпьет ящик вина. И что? У нее здесь половина дома, ее собственные миллионы на счетах и право собственности, которое не зависит от того, целует он ей руки по утрам или нет. Она — соучредитель этого рая. Без ее печати у него бы сейчас не было даже на халат из секонд-хенда. Более того, у нее после этого Монетного двора развился чертов ПТСР, так что ей еще и приплатить должны за моральный ущерб.       Риск второй: он обидится.       Ну обидится. Будет ходить с лицом оскорбленного аристократа, перестанет проверять шкафы и начнет варить кофе только себе. Эмоционально — паршиво. На практике — вообще плевать. Она сама может проверить шкаф, она не сахарная.       Риск третий: он потребует платеж.       Скажет: «Агата, я тебе — нежность, а ты мне — признание в вечной любви по форме три». Ну потребует. Она пошлет его к черту. Будет скандал. И снова — на практике ничего не меняется. Она все еще Найроби, он все еще Берлин, они все еще в Воклюзе.       Риск четвертый: он решит, что она его собственность.       Начнет качать права, запирать двери, решит поиграть в тирана. Может, даже попробует поднимать руку — Кадис научил ее просчитывать даже вероятность цунами.       Тогда она его пристрелит. Прямо в этом шелковом халате, и ей будет плевать на Гойю, на паэлью и на то, как он умеет шептать на ухо. Даже на океанариум и все подарки будет плевать, потому что все это мгновенно аннулируется, если появится насилие.       Наконец, риск пятый: ей будет стыдно. Ей уже стыдно. Но все риски, которые она видела, были эмоциональными.       В сухом же остатке имелось следующее.       Он. Андрес де Фонойоса. Мужчина, который старше нее на одиннадцать лет и который годами выстраивал сложнейшую шахматную партию против целого королевства. Он не наивный мальчик, и если он решил тратить свой ресурс на нежность — это его осознанная инвестиция. Он знает цену своим ставкам, и если ставит на нее — значит, она того стоит.       Она. Агата Хименес. Богиня, способная воспроизвести любую валюту мира с закрытыми глазами. Да, у нее ПТСР, но чья бы корова мычала? Это последствия его плана, его Монетного двора и его пасторальной австралийской ссылки. Если его это устраивает — почему это должно не устраивать ее?       Будущее (возможно, общее). Он не умирает. Его миопатия больше не приговор, а хроническая болячка, которую он успешно лечит самыми дорогими лекарствами в мире. У него есть время. У них есть время. По документам они — муж и жена.       Ее личный баланс. На практике она не теряет ни-че-го. Ее независимость при ней. Ее деньги при ней. Ее доля в этом доме — юридический факт.       Господи, как ужасно это звучало, она даже любовь разложила по табличке.       Агата сердито фыркнула, заставила себя встать с кровати и уныло поплелась в ванную.