30. под самым-самым синим небом;

мой дом построен под самым-самым синим небом

и в нем вечное лето, море и юные мы

и никогда не случится ядерной войны

и зимы, и твоих разбитых надежд

♫ Немного Нервно — Приходи

      Пар от горячей воды медленно оседал на кафеле, превращаясь в мелкие слезы. Агата стояла перед зеркалом, опершись ладонями о холодный край раковины, и смотрела на свое отражение. В голове щелкали невидимые счеты.       Для начала — финансы.       Он тратил на нее деньги. Телескопы, дизайнерские шляпы, игрушки, растения… Стыдно? Отчасти — да.       А теперь по фактам.       Вомбат на день святого Валентина. Это был подарок. Но — она ничего не подарила в ответ. Неловко — да, но она понятия не имела, что он ей что-то подарит. Это не было свиданием, это было «давай сбежим от соседей», и если бы она решила что-то подарить, тогда как он не собирался — она выглядела бы как идиотка. А он — нет. Он в такой же ситуации выглядел как рыцарь.       Телескоп, камера, планшет и платье. С платьем они заранее договорились, что это его проект. Она даже это не выбирала. Он выбрал, вручил и заплатил. Она просто красиво стояла. Телескоп и все остальное… она собиралась заплатить и уже вынула карту. Он возразил, что «сам хочет купить ей билет в космос» или как-то так. Это был его выбор. У него этих денег — горы, а девать их в Сиднее некуда.       Музей. В музее они были вместе. Он смотрел на те же скелеты динозавров и на те же артефакты аборигенов, на все то же самое, что и она. Это было и для него тоже.       Океанариум и вся та милая чушь, которую они там накупили. Сам по себе океанариум — тоже на двоих. Милая чушь… она попросила только шляпу, пингвина и магниты. Потом он сам чуть ли не к стенке припер ее с требованиями новых хотелок, хотя мог просто промолчать — ну не просит она больше ничего и не просит. Молчит, значит, ей не надо. Если он сказал, что может скупить ей весь тот океанариум по частям — это было надо ему. Ей тоже хотелось всего, что она получила, но это уже не выглядело так, будто она что-то должна.       Ботанический сад. Растения и мед. Растения выглядят красиво не только для нее; эониум — чистый эстетический оргазм абсолютно в его стиле. Щучий язык очищает воздух тоже не для нее одной, более того, она поставила вазон рядом с его кроватью. Мед — для их общей еды, которую приготовит она.       Отлично. А теперь чувства.       Стоило заметить: до того, как стать таким очаровательно милым, Берлин вел себя, как пафосный напыщенный козел, и неважно, по какой причине, и неважно, что она уже не обижалась. Это все равно было. Это свершившийся факт. По сути, сейчас он вышел из глубокого минуса в ноль.       Найроби решила свернуть все эмоции — вообще все — и оставить только дела. Если так, то…       Он разбудил ее от кошмара. Нежно, без шпилек, по-человечески. И что? Она бы сделала так же — ну, может, не настолько ласково, но уж как умеет. То, что он не стал ее высмеивать — тем более не повод считать себя обязанной.       Он боялся, что она собирается совершить самоубийство. Это было… мило, да. Очень. Но это не ее вина. Она не давала повода для страха. Наоборот, она, как могла, скрывала от него свои проблемы.       Но она могла сказать, что не собирается умирать…       Ага, так он ей и поверил. У потенциального суицидника в глазах наблюдателя нет кредита доверия. Если человек рассмотрел у другого «взгляд смертника», любая ее фраза «я не буду этого делать» будет услышана как «я не хочу, чтобы ты за мной следил, если (или когда) я все же это сделаю».       Дальше.       Он убил паука. Господи, серьезно? Любой влюбленный мужчина, видя панику своей женщины, устраняет угрозу. В прошлый раз как он паука убил? Агата могла простить все колкости, но от этого осадочек остался до сих пор.       Теперь — что вкладывает она?       Секс. Да, она сама хочет, но для мужчины важно желание девушки. Без желания все уже совсем не так.       Еда. Она готовит себе, но делает порцию и для него, так что неважно, какая у нее изначальная мотивация. Важен результат.       Самое важное: она не морочит ему голову. Она его не пилит, не вешает на него свои призраки, не ноет и не жалуется. Про ее ПТСР он бы ничего не узнал, если бы ее не накрывало в его присутствии.       Агата потерла щеки. Было все еще неловко, но уже меньше — по крайней мере, она могла выйти из ванной и смотреть Берлину в глаза.

***

      Запах ударил в нос еще в коридоре — соленый и пряный, совершенно неуместный в стерильном утре богатого сиднейского пригорода.       Берлин стоял у плиты в белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами, и выглядел возмутительно органично, помешивая что-то в глубокой сковороде длинной деревянной лопаткой. А на столе, рядом с дымящимся кофе…       …пиньонате?       Медовое, золотистое, усыпанное кедровыми орешками…       Он издевается?       Найроби остановилась в дверях.       Она озвучила меню не для того, чтобы он это готовил! Она сама хотела это сделать! Это был ее искренний порыв, и он никогда не смог бы добиться того же вкуса! Ему вообще не должно нравиться пиньонате!       Он же сам сказал, что хочет это попробовать, так какого черта?       — Я решил, что экспансия твоих кулинарных талантов требует симметричного ответа, — обернувшись, Андрес изящным жестом указал на блюдо, отвечая на немой вопрос в ее глазах. — Иначе я рискую превратиться в ленивого нахлебника, а это, согласись, совершенно не вяжется с моим образом.       Агате захотелось расплакаться и убежать. Или кинуться его обнимать. Или кинуть в него пиньонате, а потом убежать… но бросаться едой было верхом неприличия, так что она сдержалась и просто медленно села на высокий стул.       Зараза пафосная. Он не мог просто пожарить яичницу? Сварить овсянку? Сделать тостада? Он же специально. Он же абсолютно намеренно это делает. Если она скажет что-то язвительное — она будет сволочью.       Ладно. Что сказала бы Тифозная Мариса?       О, Мариса просто была бы счастлива. Она бы всплеснула руками, издала восторженный писк, захлопала бы в ладоши, подлетела к нему, обвила руками за шею, чмокнула бы в щеку (оставив след помады) и пропела что-то вроде: «Дорогой, если ты будешь так баловать меня каждое утро, я совершенно разленюсь! Придется тебе кормить меня с ложечки…»       Или «Ой, ну все, я таю! Я теперь просто обязана надеть то самое платье, которое ты мне купил, чтобы соответствовать такому завтраку. Ты же хочешь увидеть меня в нем сегодня?»       А Найроби даже рот открыть не может, потому что если откроет — оттуда вылетит нечто вроде: «Ты охренел? Я сама хотела сварить эту каракатицу!»       — Вкусно… пахнет, — пробормотала она, внутренне ужасаясь тому, как это звучит.       — Не смотри на меня так, будто я совершил чудо. Ты сказала, чего хочешь, и я просто не смог отказать себе в удовольствии это сделать, — он подошел к столу и поставил перед ней тарелку.       Агата уставилась на соус золотисто-коричневого цвета и белоснежные кольца и щупальца вместе с разваристым картофелем. От тарелки исходил аромат лаврового листа и сухого вина (скорее всего, хереса — Берлин не признавал полумер). Поверх этого натюрморта была рассыпана петрушка, а сбоку лежал поджаренный ломтик хлеба.       Вот поэтому жены от него и уходили. Они просто не выдерживали. Может, считали себя недостойными, может, как и Найроби, думали, что не могут ответить тем же, может, считали это скучным… она никогда бы не ушла от такого обожания, но если бы могла провалиться под землю, сделала бы это прямо сейчас.       По сути, он просто приготовил завтрак и это вроде не было подвигом, обычный бытовой жест, они договорились готовить по очереди. Но как он это делал!       — Спасибо, — буркнула Найроби, взяв вилку. — Но на обед… обед уже сделаю я, — что именно это будет, она не сказала, вовремя предусмотрительно сдержавшись.       Андрес негромко рассмеялся и сделал глоток кофе, глядя на нее поверх края чашки с таким выражением лица, будто он знал о жизни что-то такое, чего она никак не могла уловить.       — Твое рвение похвально, дорогая, — мягко сказал он. — Но боюсь, сегодня кухне придется отдохнуть. Мы уезжаем, как только ты закончишь с этой несчастной каракатицей.       Найроби моргнула.       — Уезжаем? Куда?       — Я отвезу тебя в зоопарк, — его улыбка стала почти мальчишеской. — Я купил билеты в Таронга. Это на берегу залива. Мы будем смотреть на жирафов на фоне Сиднейской оперы — это же верх эклектики, разве ты не находишь?       Все. Это финиш. Зоопарк. Жирафы. Он же прекрасно понял, что она любит животных, милые игрушки и все такое прочее, и теперь вовсю использует этот ее криптонит.       Может, он хотя бы каракатицу пересолил? Или картошка хрустит?       Искренне на это надеясь, Агата зачерпнула ложкой сразу картофелину и кусочек каракатицы. Картошка оказалась настолько мягким, что рассыпалась на языке, и впитавшей в себя соус целиком, став сладковатой и с легкой горчинкой от подгоревшего лука. Волокна каракатицы расходились под языком, оставляя йодистый вкус без рыбной резкости. Соус был бархатистым, но не жирным, с паприкой и чесноком, который чувствовался только в послевкусии, и соленым все это великолепие было ровно настолько, насколько нужно, чтобы напомнить о морском прибое.       — Это очень вкусно, — сказала Найроби уже менее натянуто. — Я думала, ты… не особенно расположен к такой еде.       Ну, почти взмолилась она. Давай. Скажи что-то про притоны. Про плебейскую кухню. Про еду для портовых грузчиков. Скажи, что этот соус слишком вульгарен для твоего тонкого обоняния. Скажи: «Знаешь, есть некая первобытная прелесть в том, как вы, люди юга, умудряетесь превратить кусок резины и грязный корнеплод в нечто съедобное. Это напоминает мне о временах, когда человечество еще не изобрело вилку, но уже научилось греться у костра». Или: «Удивительно, как генетическая память заставляет тебя тосковать по блюдам, созданным от безысходности. Ты ешь это и подсознательно ждешь, что в дверь постучит сборщик налогов, верно?»       — Ты удивишься, но мои рецепторы сформированы вовсе не на дегустациях фуа-гра в посольствах, — Берлин откинулся на спинку стула, глядя куда-то в окно. — Моя мать не была маркизой, а я не родился с серебряной ложкой во рту, как бы мне ни хотелось заставить весь мир в это верить. Я выстроил себя сам, по кирпичику, чтобы никогда больше не возвращаться туда, где считают каждый песет на хлеб, и я ел это, — он кивнул на свою тарелку, — почти каждое воскресенье.       Собственно, Агата так и думала, но чтобы он прямо вслух это признал?..       В ее мысленном рейтинге статуса они тут же сравняли позиции. Более того, если уж совсем придираться, Найроби достигла того же уровня (Австралия, миллионы и международный розыск) раньше на одиннадцать лет. И песеты на хлеб не считала — у нее была не самая идеальная и богатая семья, но вполне себе средний класс, просто она связалась не с лучшей компанией, а потом появился Аксель, и все завертелось так, как завертелось.       И он ей еще тыкал в нос ее пыльные притоны, когда сам из мадридских подворотен? Может, и его частица «де» в имени взялась просто потому, что он сам себя так записал? В любом случае, если он считал деньги на хлеб, сценария было два. Либо его отец был разорившимся потомком захудалого дворянского рода, который оставил ему в наследство только громкую фамилию, либо вообще не имел отношения к аристократии, но был таким же амбициозным трикстером, как и сын.       — Вообще ни капли не удивлюсь, — сказала Агата. — Если бы было иначе, ты бы сейчас рулил какой-то крупной компанией, и главной твоей проблемой с законом была бы коррупция.       — Действительно, коррупция — это слишком скучно, — признал Андрес. — В ней нет… поэзии разрушения.       Агата снова подумала о Марисе.       О, Мариса бы этого ему не спустила. Она бы припоминала это каждые пять минут, щебеча нечто вроде: «Ой, Андрес, дорогой, а в твоих мадридских трущобах каракатицу тоже подавали на фарфоре Лимож? Или ты ел прямо из газеты, вытирая руки о штаны, в которых сейчас так пафосно стоишь?» Или: «Надо же, какая драма! Аристократ с помойки… А я-то думала, откуда в тебе эта страсть к блестящему? Это же как у сороки из гетто — тащить в гнездо все, что дорого выглядит». Она бы не слезла с него до самого Рождества.       Мысленно Агата расплылась в улыбке — да, она не умела щебетать о любви, как Мариса, но и пилить так же не стала бы. Она просто услышала, подвела итог в голове и закрыла тему.       Доев каракатицу, она взяла пиньонате, пахнущий медом и жареным миндалем. Надкусила — кедровые семечки хрустнули, и тягучая сердцевина тянулась, как ирис, но таяла быстрее.       — Потрясающе, — подытожила Найроби.

***

      Небо и океан в заливе Порт-Джексон сливались воедино. Справа тянулись скалистые берега. Слева застыл силуэт Оперного театра — его паруса под солнечными лучами казались кремово-жемчужными. Металлические конструкции Харбор-Бридж на горизонте дрожали в раскаленном воздухе.       Паром дрогнул, утробно заурчал двигателями и начал медленно отваливать от причала, разворачиваясь в сторону Таронга.       — Встань здесь, — Андрес мягко потянул Найроби к поручню и встал за ее спиной, превращая себя в живой щит от порывов ветра. Агата ухватилась за теплый поручень и зажмурилась — солнце ударило по векам оранжевым, в лицо плеснуло мелкими брызгами соленой воды.       — Как в «Титанике», — усмехнулась она.       — Боже упаси, — прошептал он ей на ухо и накрыл ее ладони своими. — В нашей версии финал будет гораздо более… жизнеутверждающим.       — Ну да. Здесь же нет айсбергов, — проворчала Найроби.       Это было ужасно. Когда они садились в машину, он помог ей пристегнуться. Он просто взял и пристегнул ремень. Она могла сделать это сама. Она могла вести эту машину сама. Она могла угнать эту машину, черт возьми! Но она сидела и молчала. И всю дорогу молчала, глядя в окно и чувствуя себя каким-то неблагодарным подростком.       Если бы он осыпал ее какими-то платьями и жемчугами, она бы могла сказать, что этого не нужно. Что она этого не хочет, потому что действительно не хотела, но зоопарк? Отказываться от зоопарка у нее не повернулся бы язык.       И вот теперь ее везут на пароме в лучшее место Австралии, а она… красиво стоит и шутит про «Титаник».       Но, собственно, а что ей делать?       Что бы делала Мариса, раз уж эта дура вдруг стала эталоном?       Для Марисы этот паром был бы персональным подиумом, где Берлин — одновременно главный спонсор и восторженный зритель. Она бы каждые пять минут просила, чтобы он ее сфотографировал, меняя ракурсы и кокетливо поправляя бретельку. Она бы щебетала: «Ой, Андрес, посмотри, какой мост!», «Боже, какая вода, прямо под цвет моих глаз, ты заметил?» — и он бы чувствовал себя богом, который сотворил этот Сидней специально для нее. Когда он встал бы у нее за спиной, Мариса бы расслабилась и откинулась на него всем весом, заставив держать ее еще крепче, и промурлыкала бы нечто вроде: «Ты такой сильный». И про «Титаник» она бы не шутила. Или, если бы и шутила, то это было бы что-то из разряда: «Надеюсь, ты не будешь рисовать меня обнаженной, как Джек рисовал Роуз? Хотя… я бы не отказалась».       А Найроби стояла, цепляясь за поручень так крепко, будто ее могло унести ветром, и бурчала что-то про айсберги.       — Знаешь, — подумав, начала она. — В «Титанике»… мне больше всех нравился не Джек. И не Роуз. Мне нравился капитан, который в самом конце остался на корабле, чтобы уйти на дно. То есть, понимаешь… не жертва ради любви, с учетом того, что персонажи были знакомы совсем мало, а это сохранение профессионального достоинства до последней секунды. И оркестр… Они же играли, погружаясь в воду. Мои подруги рыдали над тем, как красиво тонет ДиКаприо, а меня зацепил именно капитан и оркестр.       Берлин сжал ее плечи сильнее прежнего.       Наконец паром приблизился к деревянному причалу в тени огромных деревьев. Они сошли на берег, сели в кабинку, и кабинка, плавно оторвавшись от земли, поплыла вверх.       Агата прильнула к стеклу, мгновенно забыв про «Титаник», Марису и свою эмоциональную недостаточность.       На террасах, утопающих в зелени, неспешно прогуливались азиатские слоны. За ними, через узкую полоску ослепительно-синей воды залива, вздымались стеклянные башни Сиднейского Сити. Чуть дальше у склона вытянулись жирафы, словно специально позируя, глядя в сторону Оперного театра, а еще дальше — бесконечный Порт-Джексон, усеянный белыми точками яхт и паромов.       Слоны, Господи, настоящие!       Так, приказала себе Найроби. Нужно собраться. Она не ребенок. Она не должна вести себя, как ребенок. Она не будет пищать, хлопать в ладоши и улыбаться, как идиотка. Она будет сдерживаться и сохранять хотя бы подобие достоинства.       Будто в океанариуме сохраняла. Зачем сейчас это нужно? Берлин же уже видел, как она сюсюкалась с вомбатом. Он даже приревновал ее к этому вомбату. В чем проблема теперь так же восхищаться жирафами? Что изменилось?       Ладно. Она спокойна. Она будет все фотографировать. Не смеяться. Не визжать. Фо-то-гра-фи-ро-вать. Если там будут сувениры — а они будут — ни слова, что она чего-то хочет. Это жалко. Хотя он может счесть, что это мило, но сама для себя она будет выглядеть жалко, а она в своих глазах и так на дне.       Когда кабинка приземлилась и двери открылись, Агата первой выскочила на платформу.       Перед ней было старинное здание входа в зоопарк в стиле эпохи короля Эдуарда — с характерными арками и куполом. Вокруг — стена из гигантских фикусов, эвкалиптов и папоротников. В разные стороны вели указатели с надписями: «Koala Encounter», «Giraffes», «Gorillas».       Коалы. Господи, здесь были коалы?       Найроби зависла. Все достоинство, кое-как собранное в кабинке, рассыпалось разноцветными конфетти.       — Андрес, — как-то тонко позвала она, — я хочу к коалам.       Плевать, что он о ней подумает. Плевать, что она сама о себе подумает. Она хотела увидеть коал.       — Разумеется, любовь моя, — Берлин взял ее за руку, переплетая пальцы. — Мы пойдем к ним прямо сейчас, и я обещаю тебе, что ты увидишь их столько, сколько захочешь. Если потребуется, я заставлю весь этот зоопарк танцевать перед ними танго, чтобы они проснулись и на тебя посмотрели.       Опять это «любовь моя»… А она даже «дорогой» не сказала.       На стойке висела издевательская табличка «Sold Out», но Берлин дождался, пока смотритель закончит объяснять очередной семье «приходите завтра», наклонился ближе к окошку и положил на стойку сложенную в несколько раз пачку австралийских долларов.       — Нам нужно пять минут тишины рядом с ними. Я уверен, что эта скромная сумма поможет вашему зоопарку закупить еще больше… чего они там едят? Эвкалипта премиум-класса?       Смотритель взглянул на пачку (судя по толщине, там было достаточно, чтобы накормить эвкалиптом всех коал Австралии на год вперед), потом на безупречный костюм Берлина, потом на Найроби, которая стояла рядом, стараясь не смотреть ни на кого, кроме пушистого уха коалы, виднеющегося за забором.       — Проходите через технический вход, — быстро буркнул парень, накрывая деньги журналом. — У вас десять минут, пока не началась следующая официальная группа.       Андрес обернулся к Агате, победно приподняв бровь.       — Прошу, любовь моя. Все вопросы решены.       В голове Найроби завертелся аудит: деньги — черт с ними, денег хватает, но риски? Они дали взятку. Они могли засветиться. Их ищет Интерпол, черт побери!       …нет, точно нет. Взятку видел только тот парень в будке, она была уверена. Он только что положил в карман сумму, которая равна его зарплате за месяц, если не больше, и ему меньше всех выгодно, чтобы их повязали, потому что тогда придется объяснять, откуда у него эти деньги. Он будет стеречь эту калитку как цербер, пока они не уйдут.       А еще с момента ограбления прошло полгода, и, хотя они создали масштабный резонанс, больше всех заинтересована в их поимке была Испания. Австралии было без разницы на европейские деньги. Здесь их могли показать в новостях и тут же забыть. Кроме того, на них были маски. Лицо Берлина засветилось, но его считали погибшим. Лица Найроби не знал никто, кроме заложников, а заложники в Монетном дворе вошли в долю. Даже если бы захотели сдать — у них не было ее фотографии и не было имени. Фоторобот? Для спецагентов ФБР и испанской полиции — аргумент. Для Австралии — бесполезная информация.       И, наконец, Берлин. Он же… Берлин. Он бы не стал тупо подставляться просто чтобы показать ей зверушек.       Так что все в порядке и можно идти к коалам.       Агата прошла следом за ним к небольшому огороженному пространству, где несколько коал лениво устроились в развилках ветвей.       Их шерсть выглядела жестковатой, как у старого плюшевого медведя, и переливалась оттенками серебристого и пепельно-серого. Огромные мягкие ушки подрагивали при каждом звуке. Большие носики постоянно дергались, анализируя воздух. Они были воплощением очарования, но длинные изогнутые когти выглядели опасно — и все равно эти прелестные зверьки не казались способными обидеть даже муху.       Вдруг коала, которая сидела ближе всех, медленно открыла глаза — маленькие, янтарно-коричневые, с вертикальными зрачками — и очень медленно поднесла к мордочке лист эвкалипта.       — Боже, — прошептала Агата. — Какое чудо. Она жует… Давай я тебя с ними сфоткаю? — обернулась она на Берлина.       В его глазах потемнела пронзительная тревога — она опять не хотела фотографировать себя. Она выглядела счастливой и очарованной, но до этого момента все время была напряженной и он понятия не имел, о чем она думает, потом она заговорила о достойном уходе капитана, а сейчас… обычно девушки в таких ситуациях просили, чтобы сфоткали их, а она в первую очередь заговорила о нем.       — Я и так знаю, как выгляжу на фоне эвкалипта. Безупречно, разумеется, но предсказуемо. А вот ты… — Андрес сделал шаг к ней, аккуратно забрал фотоаппарат и развернул к себе, заставляя смотреть в глаза. — Ты выглядишь так… как я никогда раньше тебя не видел.       Отлично, подумала Агата. Она выглядит как идиотка.       Ну и плевать.       Он поднял камеру, наводя объектив на нее.       — Стой. Не двигайся. Я хочу запечатлеть этот момент.       Найроби замерла, уставившись на коалу и чувствуя, как на лице против воли расцветает дурацкая улыбка — потому что коала была просто незаконно милой. Толстенькая, пушистая и спокойно жующая.       Берлин замер, любуясь ее улыбкой, блестящими глазами и тем, как на щеках проступили легкие ямочки. Она выглядела такой беззащитной и счастливой, что он на секунду забыл нажать на кнопку затвора.       На снимке Агата получилась в профиль — ветер немного развеял волосы, солнечный блик играл на щеке, на лице светилась детская радость.       В груди Андреса разлилось сладкое тепло — это была именно она. Это было то, что он хотел увидеть с самого утра — растрепанная ветром, забывшая про свой чертов «Титаник», улыбающаяся какому-то меховому недоразумению его девочка, самая прекрасная на этом континенте.