31. ты и твои женщины;

боже мой!

ты и твои женщины,

я и мое сумасшествие —

да что у нас общего?

♫ Немного Нервно — Ты и твои женщины

      Тасманские дьяволы обитали в каменистом овраге, заросшем папоротниками и переплетенными корнями старых деревьев. Земля была усыпана сухой листвой. Сами дьяволы были похожи на маленьких коренастых медвежат с большой головой — угольно-черные, почти у каждого на груди или на крестце была белая полоса, а еще у них были влажные черные носы, маленькие круглые глазки и большие уши. Когда они не пытались откусить друг другу голову, они выглядели очень забавно: ходили вразвалку, смешно переставляя задние лапы, зевали, широко открывая пасть, а часть зверушек грелась на солнце, сбившись в одну пушистую черную кучу.       — Они такие милые, — восторженно протянула Агата. — Смотри, какие они…       Андрес придвинулся ближе, обхватил ее сзади, заключая в кольцо своих рук, и собственнически прижал к себе, положив подбородок на плечо. Ладони накрыли ее предплечья, медленно поглаживая.       — Дорогая, они же настоящие психопаты. Вечно ворчат, кусаются и совершенно не умеют вести себя в приличном обществе. Хотя я понимаю, почему они тебе симпатичны, — прошептал он, и Агата почувствовала, что его губы растянулись в улыбке. — Посмотри, как этот малый в центре кучи отстаивает свое право на солнце. Совсем как ты, когда требуешь идеальной печати на пятисотках.       Найроби снова напряглась — она еще не перестала смущаться после коал, и вот теперь опять… даже это сравнение с животным звучало мило. Не обидно, а мило. К щекам прилил жар, захотелось вывернуться и проворчать что-то резкое, но он держал так нежно и надежно, что любой протест показался бы грубым.       — Андрес, на нас люди смотрят, — пробормотала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но вышло как-то неубедительно.       — Пусть смотрят, любовь моя, — ничуть не смутился Берлин. — Пусть видят, что даже самых опасных хищников в этом парке кто-то способен приручить.       Может, просто закрыть глаза и откинуться на его грудь? И пусть держит?       Мысль была настолько ей несвойственна, что Агата внутренне вздрогнула. Это что только что произошло? Это последствия ПТСР? Это симптомы стресса? Это то самое желание заземлиться и найти безопасность, о чем писали в статьях интернет-психологов?       — Ехидны, — каким-то не своим голосом сказала она. — Дальше… ехидны.       Вольер ехидн был похож на засушливый буш: красноватая земля, сухие ветки, поваленные полые бревна и нагромождения камней. Ехидна напоминала нечто среднее между очень большим ежом и дикобразом — меховая, с длинными светлыми иглами на спине и длинным голым носиком, которым зверек постоянно водил из стороны в сторону. Передвигались они вперевалку, прижимаясь животом к земле.       Пока Агата рассматривала, как смешно ехидна ковыряла носиком кору старого бревна, Андрес молча встал за ее левым плечом, создавая тень, и поправил воротник ее куртки, а потом достал из кармана платок и стер что-то с ее щеки.       Серьезно?..       Найроби снова ощутила себя неблагодарным подростком. Может, тоже воротник ему поправить? Хотя бы чертов воротник она способна поправить, не сломав при этом шею?       Краем глаза Агата посмотрела на Берлина.       Берлин был издевательски безупречен. Ни одной лишней складки, ни единой ниточки, ни даже пылинки, посмевшей опуститься на его плечо — будто он только что сошел с обложки журнала «Жизнь гениальных эстетов в изгнании», а не провел утро на пароме и в фуникулере. Если бы она что-то поправила — она бы все только испортила.       Зараза. Да как он это делает? Он вообще человек или манекен с функцией самоочистки?       — У тебя нос скоро станет таким же розовым, как у этого колючего недоразумения, — мягко усмехнулся он, прикоснувшись тыльной стороной ладони к ее щеке, чтобы проверить, не слишком ли она перегрелась на солнце.       — Зато на тебя даже пыль ложиться боится, — проворчала Найроби. — Ты будто ждешь, когда тебе подадут лимузин прямо к вольеру с валлаби.

***

      Валлаби жили. впрочем, не в настоящем вольере, а в проходной зоне — здесь не было решеток, они просто зашли в калитку. Под подошвами хрустел мелкий гравий, на дорожку неровными полосами падали тени от эвкалиптов, и один из зверьков замер прямо перед ними — очень мягкий, с огромными карими глазками и длинными ресницами. Другие валялись на боку, закинув одну лапу на другую и почесывая пузо, или сидели, опираясь на хвосты, и меланхолично жевали траву.       — Он нас вообще не боится, — шепнула Агата, замедляя шаг.       Зверек действительно не проявлял ни капли беспокойства — лишь лениво повел ухом, рассматривая Найроби с тем самым невозмутимым достоинством, которое она тщетно пыталась сохранить.       Берлин воспользовался моментом, пока она остановилась, и нежно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Это было абсолютно лишним, волосы ей не мешали, но выглядело это настолько интимно, что пара туристов, проходивших мимо, невольно улыбнулась,.       — Ты сегодня чудо как хороша в этом свете, — тихо произнес он.       Внутри у нее все начало предательски плавиться. Ну вот что он творит? Он же видит, паршивец такой, что она не знает, куда деться. Он же специально это делает!       — Перестань, — наконец буркнула Агата, стараясь не смотреть на него. — Мы тут на зверей смотрим, а не… не на меня.       — А я совмещаю, — отозвался Берлин. — Одно другому не мешает.       Совмещает он, вы поглядите.       Найроби посмотрела на валлаби. Валлаби сладко зевнул, совершенно игнорируя их драму.       В ее голове снова завертелись знакомые шестеренки: что-бы-сделала-Мариса.       Мариса бы вжалась спиной в грудь Берлина, заставляя обнять ее еще крепче, закинула бы голову ему на плечо, подставляя шею, и промурлыкала: «Ой, Андрес, ты говоришь это только потому, что у этой бедной зверушки такие же длинные ресницы, как у меня? Ты подлиза, дорогой, но продолжай, мне нравится…» На заправленную прядь она бы игриво прикусила губу, посмотрела бы на него снизу вверх огромными глазами и сказала: «А ты умеешь не только пряди заправлять, м-м? Знаешь, в этом зоопарке становится очень жарко… может, нам стоит найти самый уединенный уголок в зарослях папоротника и проверить, насколько ты хорошо совмещаешь созерцание прекрасного с практикой?»       Что касается прохожих — заметив их улыбки, Мариса бы нарочито громко рассмеялась, помахала рукой и еще сильнее повисла на руке Берлина, всем своим видом демонстрируя: «Да, завидуйте, это мой мужчина, он безупречен, он обожает меня, и мы — самая красивая пара в Австралии».       А Найроби просто смотрела на валлаби, который меланхолично жевал траву, и даже не могла сказать «спасибо» так, чтобы это не звучало как сводка из полицейского протокола.       Она даже поправить чертов воротник ему не могла. Даже этого невербального жеста ее лишили.       Сволочь идеальная.       Агата снова быстро глянула в сторону Берлина — она и так наблюдала, а после того, что сказала доктор, тем более часто сканировала, все ли в порядке. На вид все было в норме… и тут шестеренки в ее голове крутанулись снова.       Доктор говорила, что ему нужна предсказуемость среды.       Предсказуемость!       Если бы Найроби вдруг начала вести себя, как Мариса — как типичная влюбленная дурочка — это было бы максимально непредсказуемо. Для нее это был бы переворот всего фундамента (хотя она просто зависла бы, как сломанный компьютер, не в состоянии произнести ни слова), а для него с его управляемой нестабильностью? Воркующая Агата могла просто окончательно снести ему крышу.       То есть, она делала все правильно. Это не сухость. Это она заботится о его психологическом здоровье.       Боже, благослови Софию Мориарти.       — Ладно, — с облегчением проворчала Найроби. — Теперь пойдем к квоккам. Я хочу посмотреть, они такие же лапочки, как коалы.

***

      Квокки жили в уютном пространстве, огороженном невысоким забором. Здесь было много кустарников с мягкими листьями и островков сочной травы, вдоль тропинки стояли деревянные скамейки, и здесь было много людей, но при этом все переговаривались шепотом.       Выглядели эти животные так, будто их нарисовал художник-иллюстратор детских книг, решивший создать персонификацию счастья — пушистые шарики размером с домашнего кота с округлыми ушками, короткими лапками и слишком тонким хвостиком для такого упитанного тельца. Мех у них был серовато-бурый и на вид мягкий, как фланелевая пижама. Уголки ротиков всегда были немного приподняты вверх, из-за чего создавалось впечатление, что квокка улыбается.       Они были абсолютно беспечны — одна квокка подошла к краю забора, встала на задние лапки и начала с любопытством обнюхивать камеру туриста. Другая выкатилась из-под куста и, недолго думая, уселась напротив Найроби, уставившись снизу вверх.       Агата тут же потянулась за фотоаппаратом — квокка замерла, словно позируя, и чуть наклонила голову набок.       — Андрес, она мне подмигнула? Мне кажется, она мне подмигнула! — Найроби ахнула, быстро делая снимок. — Ты смотри, какие они чудесные! Они же будто рады нас видеть!       Берлин стоял рядом, держа руку на ее талии.       Интересно, а если она захочет плюшевую квокку, это будет считаться за поддержку психологического комфорта, или просто выкачка денег? Агата и сама бы купила, но если достанет кошелек — он может даже обидеться. Она бы на его месте обиделась — если бы была миллионером с таким пафосным характером.       Хм, а если исходить из этого?       Предположим, она — Берлин. У нее горы денег, которые некуда тратить, потому что в Сиднее нельзя купить еще один Королевский монетный двор. У нее терминальный диагноз, аристократическое имя и женщина, которая смотрит так, будто она — сложный математический ребус. Что бы она делала?       …она бы покупала все, что возможно, просто чтобы увидеть, как в глазах этой женщины хотя бы на секунду исчезает настороженность. Потому что это как бы… способ пометить территорию. Если она сейчас достанет свою карту, она буквально скажет ему, что его забота ей не нужна, и это будет как пощечина.       Значит, если она тратит его деньги, он чувствует себя живым.       Черт, в таком случае она же просто святая.       — Андрес, — решилась Найроби, — я хочу плюшевую квокку. И вообще… всякого. Здесь же есть сувениры. Можно? — добавила она, стараясь звучать мягко, а не так, будто приставила ему пистолет к виску.       Берлин расцвел улыбкой и подался вперед, сжав руку на ее талии.       — Разумеется. Мы скупим все, что тебе приглянется. Плюшевых квокк, дьяволов, возможно, даже пару живых ехидн, если я смогу договориться с охраной. Я в восторге от того, что в тебе наконец проснулся здоровый потребительский инстинкт. Это… — он помолчал, подбирая слово, — это делает тебя живой. И это делает меня бесконечно счастливым.       — И мороженое, — Агата кивнула сама себе. — Оно холодное, а тут жарища.

***

      Жирафы обитали на открытой широкой террасе. Людей от животных отделял ров, но ров был практически незаметен, что создавало иллюзию абсолютной близости.       За синевой залива в небо вонзались стальные иглы небоскребов. Белоснежные паруса Оперы были похожи на оригами, и Берлин оценил визуальный парадокс: длинные пятнистые шеи древних существ на фоне зеркальных стекол офисных центров.       Но больше всего Андреса занимало не величие панорамы, а то, как в эту панораму вписывалась Агата.       Она стояла у края, опершись на перила, и смотрела на жирафов, лениво ходящих по вольеру. Берлин стоял чуть позади, в тени раскидистого дерева, и смотрел, как она щурится от солнца и улыбается своим мыслям.       Наконец-то она расслабилась. С утра ее что-то тревожило и он не мог понять, что — может, снова дереализация, может, у нее был флешбек или кошмарный сон (не обязательно говорить во сне, видя кошмары), может, во время этого она была в ванной или в другой комнате, и поэтому он ничего не заметил, а она, конечно, ничего не сказала.       Может, она за что-то злилась на него… нет. Точно нет, в этом случае Агата бы не молчала и сразу выдала, что ее не устраивает. В этом было одно из множества ее достоинств — она не играла в женскую игру «угадай, на что я обиделась», она четко заявляла свои претензии, значит, дело было не в нем.       Но сейчас она вроде бы успокоилась, хотела мороженого и смотрела на жирафов.       Берлина охватила теплая благодарная нежность.       Сравнивать ее с бывшими женами не хотелось, но это получалось само собой.       Его бывшие хотели украшения, дома и статус, и каждое их желание было обернуто в дорогую упаковку из намеков, которые он должен был разгадывать, как утомительный ребус. Агата же просила плюшевую квокку так, будто признавалась в совершении государственного переворота — с легким вызовом, ворчливо и до смешного искренне. В этом не было второго дна, она не пыталась выторговать его расположение или проверить лимит кредитки, она просто действительно хотела эту дурацкую игрушку. И ей было за это стыдно. Она злилась на себя за то, что ей нравится эта милая чушь.       А когда он сказал ей, что на самом деле не аристократ? Любая из его бывших жен на ее месте вцепилась бы в него за это признание, как гончая в горло загнанного зверя. Он буквально слышал их голоса: «Аристократ из трущоб? Какое дешевое притворство…» Или: «И это ты учил меня манерам, когда сам доедал корку хлеба по воскресеньям?»       Они бы припоминали ему это при каждом удобном случае, а Агата просто приняла все как факт. Без драмы и без попытки его уколоть.       Когда он ревновал ее к художнику… он до сих пор ревновал, но в самом начале… о, эти женщины никогда бы не сказали ему: «Ты просто бесишься». Они бы начали играть в загадочную недосказанность, мечтательно улыбаясь в пространство, чтобы заставить его сойти с ума от ревности, не давая при этом ни одного прямого повода для обвинения. Агата же видела его ревность и тыкала в эту ревность пальцем.       А тот вомбат?       Для каждой из его жен эта сцена с вомбатом стала бы легендарной. Они бы вспоминали это на каждом званом ужине (чтобы подколоть) и в каждой ссоре (чтобы добить), говоря нечто вроде: «Осторожнее, Андрес, не подходи к этой собаке, а то вдруг я ее поглажу и у тебя снова начнется галлюциногенный бред от таблеток!»       Они бы годами использовали это как доказательство его неадекватности — а Агата просто… забыла. Точнее, не вспоминала. Точнее, сама выставила условие: он не дразнит ее пауком, а она не тычет ему в лицо вомбатом.       Но тот паук…       Он действительно феерически облажался с пауком. Если бы на месте Агаты была любая из его бывших, вместо сделки он получил бы тотальный бойкот — она бы ушла в другую комнату, заперлась и не разговаривала с ним неделю, заставив вымаливать прощение подарками, которые стоили бы гораздо дороже, чем фолиант Ренессанса. Это был бы их вечный козырь. В любой будущей ссоре, через месяц или год, как только он попытался бы упрекнуть их в чем-то, они бы выкладывали карту паука.       А Агата закрыла тему и здесь.       И когда он назвал ее «имуществом»…       Если бы он назвал так своих бывших — это был бы конец. Они бы процедили: «Мой адвокат объяснит тебе разницу между имуществом и супругой, у которой есть право на половину твоего замка из слоновой кости. Больше не смей ко мне прикасаться». Эта фраза стала бы для него пожизненным приговором. При каждой покупке они бы шипели: «О, господин покупает новое имущество?».       Они бы заставили его извиняться годами. Он бы платил за это слово бриллиантами, поездками и бесконечным покаянием.       А Агата выплеснула ему в лицо коктейль и пошла дальше.       Потом игнорировала, да. Но когда спустя неделю пришли соседи — быстро придумала легенду про ссору и подыграла. Ни одна бывшая не стала бы помогать ему поддерживать эту легенду. Напротив, они бы использовали присутствие Эбби и Стэна, чтобы унизить его максимально изысканно и сделать ничтожным в глазах свидетелей. Они бы наслаждались тем, как он извивается, пытаясь сохранить лицо.       А если бы он посмел сказать бывшим про притоны… даже метафорически, задев их прошлое…       Берлин прикрыл глаза.       Это закончилось бы либо битьем посуды, либо ответным визгом: «Да как ты смеешь! Ты — ничтожество!». Они бы требовали последнего слова, хлопали дверью, а потом полночи писали бы гневные сообщения из другой комнаты. И никогда бы этого не забыли.       А Агата высказала ему все, выплеснула злость, как коктейль, и… вычеркнула случившееся, хотя любая другая уже бы доедала его печень.       А когда у него случился тот единственный приступ амнезии…       Бывшие бы не стали слушать его трагические монологи у окна. Для них его слабость стала бы индульгенцией на все. Они бы торжествовали. Они бы использовали его признание, чтобы вить из него веревки. Они бы никогда не позволили ему забыть этот позор.       Агата же была в ярости, но не торжествовала от того, что он уничтожен, а злилась, потому что ей было больно от его издевательств. Она поставила его на место, но не стала растаптывать его достоинство.       Дальше Берлин принялся перебирать воспоминания с искренним облегчением.       Услышав фразу «Я хочу узнать, каково это — быть рядом с женщиной, которую я не боюсь потерять, потому что уже признался ей во всем», его бывшие почувствовали бы запах крови, и вместо того чтобы выставить его за дверь, как это сделала Найроби, начали бы вить из него веревки прямо на месте. Они бы использовали это, чтобы сделать его своим рабом.       Агата же послала его к черту. И все. Ушла, хлопнула дверью, включила музыку. Съела приготовленный обед, забрала букет из коридора, пришла на ужин и не стала устраивать драму, прямо сказав: «За еду — спасибо». Она была честной: рис — классный, а он — по-прежнему заносчивый мерзавец.       Он мысленно усмехнулся.       А змея…       Если бы это была любая его бывшая, в момент появления восточной коричневой змеи — одной из самых ядовитых в мире — началась бы паника. Она бы завизжала, вскочила на стул или попыталась убежать, спровоцировав бросок, а Берлин бы, конечно, бросился ее спасать, но это превратилось бы в хаотичную трагедию.       После того, как змея была бы убита, жена бы зашлась в истерике, обвиняя его в том, что он привез ее в эту дыру с гадами, и потребовала бы немедленного переезда в отель Ritz.       Агата же доверила ему свою жизнь, не глядя на змею, и не закатила истерику, просто уходя в комнату.       О нет, его бывшие бы не стали включать фламенко и запираться. Для них победа над змеей была бы началом грандиозного шоу одной актрисы. Берлин бы не стучался в закрытую дверь — он бы застал жену на кушетке с бокалом вина (который сам бы ей налил), выслушивая бесконечные жалобы. «Андрес, ты понимаешь, что я могла умереть? У меня до сих пор кружится голова. Принеси мне еще льда. И позвони в службу дезинсекции, я не останусь здесь ни минуты. Ты должен искупить этот ужас, я не в силах даже подняться!»       Они бы требовали, чтобы Берлин сидел у их ног и каялся в том, что в Австралии есть змеи.       А Агата заперлась и включила музыку, потому что не хотела быть обязанной ему за спасение и ненавидела свою уязвимость перед ним.       И ее Академия Севильи…       С бывшими он всегда чувствовал себя учителем, даже если они были капризными, а с Агатой понял, что он — Пенфей. Тот самый подглядывающий дурак, который думал, что контролирует ситуацию, пока вакханки не объяснили ему правду жизни. Бывшие никогда бы не признались, что знают Еврипида лучше него, даже если бы знали — это испортило бы их образ нежных мадонн, а Найроби вылила на него свою Академию искусств и реставрацию гравюр как ушат ледяной воды.       И этот ее художник…       Если бы бывшие увидели его сидящим на ступенях и считающим секунды до их возвращения от другого мужчины…       Берлин мысленно хмыкнул.       Они бы использовали это, чтобы окончательно обесценить его статус. Своим ожиданием он бы подтвердил, что они имеют над ним абсолютную власть, и они бы начали пользоваться этой властью еще жестче. Если бы он попросил их рассказать о дне с другим мужчиной, они бы устроили пытку деталями, начиная в красках расписывать, как им было весело, как этот другой был галантен, как смешил их и как они забыли о времени. Они бы использовали это как нож, чтобы провернуть в его ране.       Агата же подколола его по поводу подсчета секунд, но не стала высмеивать, и, вместо того, чтобы добить, заметила его состояние. Она рассказала правду про пыль, ящики и сэндвич из пакета, не пытаясь вызвать ревность, и попросила сделать ей кофе, что было на самом деле актом милосердия. Этот кофе прекратил его экзекуцию.       И ее валентинка с котятами…       Бывшие никогда бы не купили стремную открытку сами, чтобы просто позлить его. Если бы на тумбочке появилась валентинка, это был бы продуманный вброс. Они бы оставили ее так, чтобы он точно увидел, но прикрыли бы краем журнала. Когда бы он спросил (а он бы спросил), они бы загадочно улыбнулись: «О, это? Просто милый жест от одного знакомого. Он считает, что розовый мне к лицу. Не будь таким занудой, Андрес, это всего лишь бумага». Они бы подтвердили его подозрения, даже если бы открытку прислал курьер по ошибке, лишь бы увидеть, как он мучается.       Агата же прямо сказала, что купила эту розовую дрянь сама, чтобы его побесить.       А их первый секс…       Для всех бывших первая ночь с Андресом де Фонойосой была событием государственной важности. Утром они бы кутались в шелковые простыни или его рубашку, и сидели с загадочно-томным видом, ожидая, когда он начнет свою речь. Сами же они сказали бы нечто вроде: «Ох, дорогой, я до сих пор не могу прийти в себя. Это было… как вспышка. Я чувствую, что теперь все изменилось. Скажи, что ты чувствуешь? Мы ведь теперь не те, что были вчера?» И ни одна из них не пошла бы на кухню жарить хлеб, если бы почувствовала, что он отворачивается — они бы вцепились в него, заставляя продолжать спектакль.       Агата же не дала ему почувствовать себя демиургом, изменившим ее мир, и приняла это как классный опыт, но не как повод менять расписание завтрака. Если с бывшими он был богом, а утро после первой ночи было его бенефисом, то с Агатой впервые почувствовал себя невидимкой. Потому что… бывшие любили его роль, а Найроби просто переспала с ним и не попалась в ловушку его обаяния. Именно за эту способность не превращать жизнь в оперу он и был готов идти за ней до конца, но тогда разозлился и сорвался, и…       О, это тоже в корне отличало Агату от всех женщин, которых он знал.       На вопрос «Что ты чувствуешь?» его бывшие ответили бы либо театральными слезами, либо отработанным «Я люблю тебя, но ты меня убиваешь». Агата же выпалила ему в лицо «Я не знаю!» — и это был самый честный ответ, который Андрес слышал в своей жизни.       А фильмы? Бывшие, хоть и не стали бы показывать те знания, что у них были, не сказали бы ему, что не понимают Антониони или Фассбиндера. Для них было жизненно важно казаться достойными его, так что они бы послушно смотрели нуар, зевая в кулак, а потом повторяли бы его же фразы, выдавая за свои, чтобы он погладил их по голове и назвал утонченными. Найроби же била его на его же поле и не то что не пыталась соответствовать его снобизму — она его высмеивала. Это его шокировало: она могла профессионально разобрать Фассбиндера, но при этом не боялась признаться, что смотрела «Сумерки».       А ее ПТСР…       Берлин болезненно скривил уголок губ.       Если бы у его бывших были панические атаки или кошмары, они бы не молчали, как Агата. Они бы жаловались: «Андрес, посмотри, до чего ты меня довел! У меня опять дрожат руки из-за твоих выходок. Доктор сказал, что мне нужен покой, клиника в Швейцарии и новый гардероб, чтобы отвлечься. Ты виноват в моем состоянии, так что изволь искупить». Они бы выставляли свои страдания напоказ, чтобы он чувствовал вину и платил.       Или же они бы скрывали ПТСР, если бы не могли использовать это для манипуляции, потому что боялись бы, что Андрес их заменит. Но скрывали бы иначе: через алкоголь, таблетки или бесконечные походы по психологам за его счет, делая вид, что все в порядке и они просто немного переутомились.       О нет, даже сравнивать было глупо — только восхищаться ее исключительностью.       Найроби была лучше всех, потому что не пыталась быть лучшей для него. Она просто была. Она даже готовила еду не ему, а себе, просто на двоих.       Он проиграл ей по всем фронтам, и это был самый блестящий проигрыш в его жизни, потому что, потеряв контроль над ситуацией, обрел нечто гораздо более ценное: женщину, которая просто живет рядом, заставляя его каждый день доказывать, что он достоин этого соседства.