VI. Прощение

      Минули сутки. Как и было оговорено, Тоука, на весь день оставшаяся дома «по состоянию здоровья», сочинила для школьной подруги причину впредь готовить для неё блюда без мяса. Кен, побывавший, напротив, уже и в университете, и на работе, подоспел к ней домой как всегда пунктуально.       — Ты даже не переоделся? — Тоука ждала в коридоре прихожей, пока тот разувался.       — Хватило бы времени!       — Ты знаешь, я ведь не убью тебя, если ты всего разок куда-то опоздаешь, Канеки.       — Рисковать всё равно не охота, — неловко рассмеялся он, оставив свои туфли перед уступом.       Меньше, чем через час парень и девушка сидели за кухонным столом один напротив другого, перед ними — миски с подогретым раменом и одна общая тарелка с рубленным на кубики стейком. Одного лишь «сточного» аромата, вздымавшегося от бульона, было достаточно, чтобы морщить их носы и точить слёзы из глаз. Тем не менее, решительно вооружившись парой палочек, Тоука не побоялась втянуть в себя первый пучок напитавшихся влагой макарон, ничем, по мнению её вкусовых рецепторов, не отличавшийся от стайки извалявшихся в почве кольчатых червей. Осилив мучительный глоток, она тут же вдогонку набрала себе в рот два кусочка обжаренной человечины с тарелки посередине.       — Нам лучше поберечь мясо, если мы рассчитываем опустошить эти миски до дна, — упрекнул Кен, тоже с трудом проглатывая первую связку варёной лапши.       — Ммм… — изумлённо мычала Тоука в ответ, разжёвывая спасительную человечину, пожертвованную на этот раз из свёртка Канеки; касаясь языка, знакомый вкус как никак перекрывал собой ту несмываемую, тошную тухлость бульона, преимущественно состоявшего, такое чувство, из дождевой воды, что омыла замшелый асфальт.       — Ну? Сильно помогает?       — Так хорошо умеешь шить, готовить… Домохозяйка ты что ли, чёрт возьми?       Кен отделался очередным неловким смешком, потирая затылок. Спустя какое-то время посуда, уже пустая и грязная, была убрана со стола в раковину, а молодые гули переместились на балкон гостиной. Прислонившись к прозрачным дверям-купе не так далеко друг от друга, они обозревали улицу под собой с невпечатляющей высоты второго этажа.       — Как долго планируешь оставаться?       — Как долго ты позволила бы мне остаться?       «Спрашивай то, на что готов знать ответ, тугодум», — мысленно оскалилась на гостя резидентка.       — Серьёзно, завтра ведь у нас обоих выходной? У меня не то чтобы много планов на ближайшее время, кроме как узнать, куда приведёт нас наша с тобой «авантюра».       — Тогда Хинами не оказалась бы против, если б ты вдруг… ну, положим, остался бы тут на ночь? — ей пришлось ловко ретироваться, добавляя: — У меня обязательно найдётся лишний футон, если диван тебя не устроит…       — Я уверен, что нет. Не оказалась бы. Она не оказалась бы против чего угодно, от чего тебе может стать легче.       Завывающий холодный ветер заполнил в их диалоге промежуток, оставленный неоговоренным согласием.       — Семейное…       — Чего?       — Вчера утром ты ответил на мои слова так, «Семейное». Что ты имел в виду?       — Да, извини, стоило бы это как-то прокомментировать… Моя мама умерла около восьми лет назад, в силу тяжёлого стресса. Её, можно сказать, тоже погубила собственная самоотверженность, — он сделал паузу. — Уже скоро, к слову, оборвав связи с оставшимися родственниками, я начал жить самостоятельно. Это и принудило самому себе стать «домохозяйкой», наверное.       — Ого… — она задумчиво хмыкнула, озадаченная забавным совпадением. — Пожаренное тобой мясо почему-то напомнило мне о том же, которое готовил для нас раньше отец.       — Правда?       — Ума не приложу, что насчёт тебя постоянно тяготит меня к такому далёкому прошлому…       — В далёком прошлом мы жили проще оттого, как мало понимали. Уверен, это справедливо для нас обоих, — юноша вдруг повернулся к собеседнице. — Погоди, ты сказала, «для нас»?       — Ах, точно. У меня есть младший брат.       Кен оказался более удивлён этим, чем она ожидала.       — Аято звать. Если мои методы до этого казались тебе суровыми, то знакомиться с ним тебе даже не захочется. Я даже понятия не имею, где он сейчас ошивается, в каком районе устраивает кровавый беспорядок. Но волнуюсь ли я о нём? Если бы! Он давно перестал как заслуживать, так и нуждаться в волнении и опеке.       — Почему он не примкнул к «Антейку», вместе с тобой?       — Мы… стали расходиться во взглядах, говоря мягко. Чем дольше времени проходило с папиной смерти, тем пуще, — в голосе девушки послышалось сомнение. — И всё-таки, я соврала бы, если б сказала, что не скучаю. По им обоим…       Некстати подоспевшее бурчание в животе сбило её с мысли.       — Всё в порядке?       — Как тебе удаётся переносить это с такой лёгкостью, не пойму, — обозлилась Тоука, взявшись за скрученный живот.       — Хотя доктором Кано была пересажена мне довольно значительная часть органов брюшной полости, мой желудочно-кишечный тракт, насколько я понимаю, преимущественно остался нетронут. Конечно, и RC-фактор всё ещё никто не исключал… В общем, по этой части, полагаю, от меня осталось больше человека, чем прибавилось гуля, — он посмотрел на неё ещё раз, в этот раз повременив с притихшими словами: — Должно быть, от моего тебе было проку больше.       — Канеки, если ты сейчас про мясо…       — Всё это началось ещё с того самого боя. Гурман, церковь… правильно? — терпеливо дождавшись её кивка, он мягко продолжил: — Мне кажется, я готов простить тебе того, чего никогда бы не простил ему.       Убедительно сделав вид, что ей наконец-то приспичило, Тоука поднялась на ноги и ускользнула с балкона прежде, чем её щёки успели напитаться румянцем прямо у него на глазах. Укрывшись в ванной, она, не спуская домашних шортов, заняла место на единственном в комнате аналоге стула и переждала на нём накат смущения.       «Ты не знаешь даже, что говоришь такое, дурень», — продолжала ругаться на него в мыслях сконфуженная хозяйка.       Для видимости оторвав от рулона несколько листков туалетной бумаги, она сложила их пополам, утопила в кристально чистой воде и расточительно смыла. Выйдя и убедившись, что Кен ничего не заподозрил, Тоука отправилась на кухню сделать себе и ему по чашке кофе. Как выяснилось за столом, им очень даже было, что обсудить между делом — поступление в университет Камии и связанные с этим подробности как один из примеров. Затем семнадцатилетняя, хоть и без особой охоты, но всё ж-таки решилась провести тому по собственной комнате краткую экскурсию. Выражением своего лица она специально сотворяла впечатление, будто ничего особенного в этом не было, однако в действительности же не много кто, кроме Хинами, удостаивался чести побывать там.       Неизбежное приближение вечера Тоука коротала слоняясь в коридоре у двери своей ванной, откуда порядочное количество времени уже доносился рассеянный шум льющейся воды. Если из ряда всех своих чудовищных поступков она и извлекла какой-то урок, то точно не тот, что помог бы ей успешнее мириться с ожиданием.       «Пустила первым, называется… — наконец пристала к стене та. — Наслаждайся, этот раз был последним».       Но взгляд её украдчиво перебежал к дверной ручке — Тоука напомнила себе, что, хоть защёлка под ней поворачивалась как любая другая и даже убедительно кликала, сама дверь никогда не запиралась. Позволив «интрузивным» позывам взять верх, школьница уже незаметно протискивалась внутрь.       С коварной ухмылкой наблюдая за теневым силуэтом, что беззаботно мылся за душевой занавеской, она поспешно сняла с себя абсолютно всю одежду и одной неряшливой копной покинула её рядом с вещами Кена, сложенными аккуратно по каждому контуру. Тоука с успехом подкралась к тому краю ванны, к которому её текущий «оккупант», если судить по тени, был повёрнут затылком, и юркнула за занавеску прямо к нему.       Беззаботное мытьё юноши приостановилось сразу же, стоило тому услыхать позади себя два влажных шлепка босых пят об эмаль дна. Его намыленная голова было несмело двинулась против часовой стрелки.       — Не оборачивайся, — предупредил голос приятельницы, незримой ему, — если не хочешь умереть.       Кен остался неподвижен. Его ухо резнул характерный звук выдавленного из упаковки геля.       — Без моей помощи, по всей видимости, — две ладони принялись растирать пенящееся мыло под его лопатками, — ты пробудешь здесь до утра.       — Тоука, тебе не стоит…       — Это моя квартира, если забыл вдруг. Ты под моим душем сейчас. Я уж решу, что мне стоит.       Порой Кену казалось, что внушение окружающим своей авторитетной властности с такой бесстыдной и дерзкой уверенностью и вопреки совершенно любому неловкому обстоятельству было в крови у его приятельницы с самого рождения. Не смея ослушаться, он молча смирился с её настойчивостью и взялся домывать черноволосую голову. Мыльные руки, не оставившие на его коже и сантиметра без взбитой пены, наконец отстранились.       — Твоя очередь.       Недоумевающий Канеки осторожно повернулся кругом. Обнажённая девушка стояла к нему спиной; её кисти были застенчиво сложены друг на дружке у основания позвоночника, в одной сжималась бутыль из-под геля для душа.       — Ну и чего ты стоишь? — звериный взгляд метнулся на него через плечо. — Я говорю, твоя очередь.       Опомнившись, Кен перенял от неё упаковку и так же щедро выдавил себе на ладони геля. По секундной паузе, которую он сделал, прежде чем приступить, Тоука догадалась, что его неисправимо любопытные глаза на миг спустились ниже, чем им стоило бы.       — Да, — признала она без стыда, со вздохом закатывая глаза. — Знаю. Крохотная.       От сковавшей его неловкости Кен сглотнул и, стараясь больше не смотреть вниз, принялся за дело. Почавкивающий звук пены, мнущейся под его кистями, только утяжелял воцарившееся над ванной молчание.       — Послушай, Тоука. Твой… ваш с Аято, верней, отец. От чего же он…       — Ты издеваешься что ли? — не сдержала насмешки та. — Лучших времени и места не нашёл, хочешь сказать?       — Извини, я просто… Вот как ты упомянула днём, я всё собираюсь спросить…       — Ну всё, довольно, уговорил. Если верить словам дяди Йомо, он кончил тем же риском, на который посмела недавно пойти я.       — Это же значит…       — Мой папа был каннибалом, Канеки. И думаю, что приплетя сюда яблоко с яблоней, ты не ошибёшься. Отличие лишь в том, что его было некому вовремя остановить.       — Мне жаль.       — Не стоит… И спасибо.       Каждый раз, как его руки невольно заезжали чуть дальше спины, по случайности касались мягких, окроплённых прозрачными каплями боков её нагих живота и груди, он боязливо вздрагивал, но совершенно никакой реакции от неё, как ни странно, в ответ не получал. Вот парень, к своему успокоению, покончил мылить труднодоступные для Тоуки места — морщинистые от влаги ладони его опустились по швам.       — Закрой глаза.       Он послушался. Ещё два мокрых шлепка подсказали ему, что она вновь оказалась к нему передом. Последовавшее молчание намекало лишь на то, что Киришима как следует прогуливалась по его голому телу взором.       — Болит ли… — бесконтактное предчувствие того, к чему дольше всего были прикованы её очи, Кена не обмануло, — он до сих пор?       Первокурсник мотнул зажмурившейся головой. Бесследно затянулись к этому моменту и шрамы на его узких плечах, тонких руках, костлявой талии и худом левом бедре. Разряженный поток непрестанно поступавшей сверху воды смывал с их кожи мыльную пену.       — Я рада, что… — Тоука несмело потянулась к его паху ладонью, но справедливо остановила себя за миг до касания и опустила голову, — что всё зажило без последствий.       Под шелест намоченной занавески она всё же покинула его личное пространство, ступив из ванны на пол. Оставшийся один, Кен снова открыл глаза. Какое-то время вообще не шевелясь, он ещё прислушивался к тому, как Тоука неспешно вытиралась единственным имевшимся в комнате полотенцем, натягивала обратно поверх себя домашнее одеяние. На пути к выходу она задержалась и тогда только приметила подозрительную бездвижность его силуэта за занавеской.       «Извращенец», — с озорной улыбкой владелица квартиры ткнула кнопку на смывном бачке и насладилась визгом ошпаренного мгновением позже гостя: трубопровод ванной, что для недорого жилища не ново, был сообщённым, и посему без охлаждённой воды, ушедшей со вторым расточительным смывом, в душе временно остался один кипяток. Ожоги восемнадцатилетнего гуля, особо отличавшегося способностью к регенерации, быстро прошли, но доходчиво сообщённый ими намёк заставил его поторопиться с гигиенической процедурой.