3

— А ничё такая сумочка-то, да? — Прервал тишину Марат, похлопав Айгуль по плечу. Та шла, не разбирая дороги, на автопилоте, погружённая в свои мысли, и очнулась она не столько от слов Марата, сколько от его толчка. — А? Да, да… — Рассеянно ответила она, даже не расслышав вопрос, и вдруг почувствовала сильную усталость в руке, в которой, как оказалось, всё ещё изо всех сил сжимала ремешок модной дамской сумочки нежно-голубого цвета с вырезанными над железной защёлкой узорами в виде причудливых лепестков. — Чё да-да? Вечно ты чем-то недовольна! — Третировал её Марат, не понимавший, почему она не гордится добычей так же, как он. — Ты хоть посмотри, что там внутри! Хотя она и сама по себе должна недурно стоить… Айгуль сейчас не хотелось заниматься этой сумкой; она чувствовала себя подавленной. У неё такое периодически случалось после их с Маратом ночных выездов, как они это называли. А в первый раз она вообще не поняла, как это произошло. Когда Марат впервые объяснил ей, что она должна вырывать сумки у припозднившихся прохожих, она сначала решила, что это шутка. Несколько раз они проносились на мотоцикле мимо потенциальных жертв вхолостую, потому что Айгуль никак не могла решиться на преступление. Марат злился, но сперва терпел. Но в какой-то момент он ушёл на выезд один. Айгуль увязалась было за ним, но он оттолкнул её от мотоцикла и уехал, назвав её бесполезной. А под утро вернулся с авоськой продуктов и фингалом под глазом. На вопрос «где взял?» отвечал, что забрал у какой-то старой бабки, которая успела огреть его костылём. Айгуль ему не поверила. Не хотела верить. Не мог же Марат и впрямь…старушку обокрасть… Да и очень уж это было странно: ну какая бабка среди ночи будет сумку с продуктами куда-то тащить? Айгуль поняла, что больше не сможет отпускать Марата одного. Долго пришлось его уговаривать снова брать её с собой, а когда всё-таки взял, уже нельзя было не украсть… Страх. Вытянутая в сторону рука. Рывок. Зажмуренные глаза. И намертво сжатые руки: в одной — куртка Марата, в другой — дамская сумочка. Чувство вины. После первых выездов Айгуль всегда была сама не своя. Не могла унять дрожь. А Марат успокаивал её: «Ты же запрещаешь нам воровать у стариков и детей, чего ты тогда переживаешь? Остальные ещё купят, заработают. А нам как заработать? Даже если работу и найдём, то на нас сразу настучат, упакуют — и в мусарню. Ты же не хочешь возвращаться к родителям? А мы и так рискуем, строя из себя студентиков-молодожёнов перед бабусями, которые нам комнаты в своих халупах сдают». Может, конечно, Марат и дельно говорил, но Айгуль позже научилась находить утешение в другом. Когда она корила себя за то, что так низко пала, когда хотела обзывать себя последними словами за то, что занимается воровством, — тогда она вспоминала себя, стоящую на подоконнике, на краю пропасти, над миром, которому она была не нужна. Она вспоминала, как ей было страшно и грустно; как было больно и пусто в душе; как щемило грудь, отчего было трудно дышать. Почему она должна была жалеть этот мир, который не жалел её? Почему она должна жалеть людей, которые смеялись над ней и презирали её? Разве она была в чём-то виновата? А пожалел её только Марат. Только он один по-настоящему полюбил её и спас, не смотря ни на что. Она осталась жива только благодаря ему. Только для него. Для остальных она — лишь ходячий труп обесчещенной девочки. И так ли важно теперь, на что она тратит свою жизнь, если жизни у неё всё равно что и нет? Есть только любовь. И если ради этой любви она должна нарушать закон — она будет. И если ради этой любви нужно делать других несчастными… А много ли несчастья приносит кража сумки? У самой Айгуль украли нормальную жизнь — вот это несчастье. А сумка… Новую купят, правильно Марат говорит. Они уже подходили к дому, в котором снимали квартиру. Хотя, конечно, назвать это квартирой можно было с натяжкой. В ней ничего не было, кроме самого необходимого: маленького дребезжащего холодильника, плиты, намертво заляпанной каким-то жиром, и рваного, скрипучего дивана. И подчёркивали эту нищету старые выцветшие обои, уже много лет как подранные неизвестным котом. Квартиру эту им сдавала старушка, променявшая городскую шумную суету на деревенский покой. Она была идеальным для Марата и Айгуль арендодателем, так как была и подслеповата, и глуховата, и наведывалась только за деньгами, приезжая в город раз в месяц. Она, конечно, не поняла, зачем молодой паре такое убогое жильё, но радость от того, что квартира понадобилась не алкашам и наркоманам, а вполне приличным на вид людям, была настолько велика, что допрашивала она потенциальных жильцов без особого пристрастия и всему верила на слово. Ребятам и этот крохотный грязный уголок казался райским. Прежде всего потому, что он был дешёвым. Остальное их уже мало волновало. Жить можно — и отлично. Они и жили. Въехали недавно, но Айгуль уже вовсю облагораживала этот скромный кров. Да и что было ещё делать? Выходить на улицу они старались только по необходимости и с большой осторожностью, так что приходилось находить занятия на дому. Марат же относился к этой квартире как к подвалу своей бывшей шайки, а там тоже особого лоска никто не наводил. Потому он не переставал удивляться тому, как Айгуль мельтешила перед ним, словно пчела, деловито летающая по улью. Он смеялся своей мысли о том, что женщины как будто ближе к животным, чем мужчины, потому что их всё время тянет обустраивать «гнездо» и заботиться о потомстве. Сам же Марат предпочитал валяться на диване и жаловаться на отсутствие телевизора. Они поднялись по лестнице тёмного спящего подъезда и вошли в своё нищее убежище. Только теперь Айгуль начала успокаиваться. Она бросила сумку в прихожей, как какой-то совершенно лишний предмет, и прошла в комнату. Не включая свет, она легла на диван. Марат подобрал сумку и последовал за ней. Щёлкнул выключателем. Электрический свет ударил в глаза, хоть на потолке и висела всего одна лампочка без люстры. Марат сел на диван рядом с Айгуль и начал копаться в сумке. — А урожай-то неплохой, — сказал он с лёгким азартом, шебурша содержимым сумки. — Кошелёк классный, модный. Но денег негусто. Хорошо погуляла сегодня, видимо… Зато какие духи! Почти полная склянка. Импортные! — Подделка, — равнодушно буркнула Айгуль, укрывшись с головой одеялом. Марат пару раз пшикнул духами над ней. Квартиру будто сразу заполонил терпкий сладкий запах, приятный, но непонятный. — Пусть подделка, но у бедняков такого точно нет, — Марат пытался заглушить у Айгуль чувство вины, и уже сам начинал чувствовать себя Робином Гудом. — И запах какой-то знакомый. Наверное, у матери моей были такие духи. Значит, хорошие. Айгуль молчала. Она лишь поёрзала под одеялом, свернувшись клубком, словно ей было холодно. Марат сгрёб выпотрошенное содержимое сумки и небрежно засыпал всё обратно. Положил сумку на пол. Склонился над девочкой. — Айгуль, — звал он её, чтобы она показала ему своё лицо. — Айгуль… Ая… Ей очень нравилось, когда он звал её Аей. Что-то было в этом особенное. Ая. Первая и последняя буквы алфавита. Начало и конец. Альфа и Омега. Ей слышалось в этом имени обещание: «Они все отвернулись от тебя, А Я всегда буду рядом». Это было очень уютное имя. Порой ей хотелось, чтобы только так он её и звал. Айгуль осталась где-то там, в другой жизни, холодная и лежащая под окном, а теперь она Ая, влюблённая и любимая преступница, проживающая каждый день как последний. Подумав об этом, она показала своё лицо. В последний день не прячутся и ни о чём не жалеют. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Марат улыбнулся и погладил её тело через одеяло. — Однажды у тебя будет такая же сумка. Хочешь? — С теплотой в голосе заговорил он. — Мы купим. Я тебе куплю. И ты сможешь делать с ней что хочешь. Хочешь — отдашь первой встречной девчонке. Вместе с модным кошельком и импортными духами. Не подделкой. Хочешь? — Хочу, — тихо ответила Айгуль, робко улыбнувшись в ответ. — Мы берём взаймы, потому что по-другому сейчас не можем. Но скоро мы начнём всё с чистого листа. По-честному. По-человечески. Накопим только немного, подготовимся, перезимуем, раз хату нашли… Надолго задерживаться нам тут всё равно нельзя. Опасно. — Мы могли бы уехать в деревню, — предложила Айгуль, перебирая в голове варианты и вспомнив о бабуле, которая сдала им квартиру, уехав в деревню. — Я бы научилась коров доить. — Коров? — Усмехнулся Марат. — А что? Или коз. — А я буду за ними говно убирать и дрова рубить, — уже не сдерживал смех Марат. Айгуль на мгновение стало обидно, что он насмехается над её предложением, но Марат так искренне и заразительно смеялся, что она засмеялась тоже, хотя сама не понимала, чему тут было смеяться. А когда приступ смеха прошёл, они обнаружили себя лежащими рядом друг с другом, лицом к лицу. Их носы соприкасались, а глаза жадно смотрели в глаза напротив. Марат медленно залез под одеяло к Айгуль, не отводя от неё взгляд ни на мгновение, и обронил лепесток поцелуя на её тонкую шею. Большая луна равнодушно смотрела в окно сквозь чёрное покрывало ночи, прятавшее детей, что спешили жить и любить.