Глава - 18 - Cattedrale Vegetale

6 Апреля 1006 г. После Изгнания Луны. Город-Крепость Конец Мира.       Каменный пол, ощущаемый даже сквозь толстую утепленную шерстяную рясу, приятно охлаждал уставшие ноги. Скинув с плеч тяжелый капюшон, я рухнул на низкую деревянную скамью, выдохнув с облегчением. День, проведенный за изучением грифонийского наречья, отнял последние силы. Теперь, в тишине маленькой кельи, единственным звуком для меня оставался ровный треск факела на каменном очаге. Его мерцающий свет, танцующий на шершавых стенах, успокаивал. Стоило только немного поднапрячь воображение и отбрасываемые тени обретали объем, складываясь в причудливые картины. Запах дыма, смешанный с едва уловимым ароматом старой кожи, наполнял воздух, принося с собой уютное ощущение уединения.       В руках я держал пожелтевшую от времени книгу, её страницы, тонкие как крылья бабочки, шуршали тихо, словно нашептывая древние тайны. Палец, прослеживая извилистые строки готического шрифта, останавливался на каждом слове, как будто ища в них утешение и отдых от напряженной умственной работы. Даже неровная поверхность деревянной скамьи, впивающаяся в бедра, казалась сейчас приятной, знакомой и уютной, как старый друг. За окном ночь уже наполняла келью своей густой темнотой, но внутри царило спокойствие, освещенное дрожащим светом и теплом очага, и шепотом древних книг.       Уставший, раз за разом, я вчитывался в причудливые слова, складывая буквы в слога, вслушиваясь в интонации и стараясь вникнуть в саму суть. Однако утомленный за день организм, не желал ещё больше нагружать себя, от чего текст перед глазами начал медленно расплываться. Клюнув носом, я чуть было не уронил учебник на пол. Чертыхнувшись, я решил отложить освоение нового языка, на следующий день, когда немного отдохну. Аккуратно захлопнув книгу, завязал каптал, скрепляющий страницы, и отложил литературу на край стола. Это рутинное в общем-то занятие, мне порядком поднадоело, однако осознание необходимости изучения языка, подгоняло меня, перескочить данный этап как можно скорее.       С чего, собственно, я вообще взялся за исследование пыльных фолиантов? Всё началось, конечно же, с тех задач, что неожиданно легли на мои плечи. Сразу после того злополучного разговора, на котором решалась наша судьба, мудрое начальство — в лице отца Хлои — попросту не знало, что делать с «ценными специалистами». В результате, нас с Кейрой решили на время перевести подальше от столицы — в один из отдалённых гарнизонов.       Уже в процессе подготовки к этому переезду Арий предложил нам занятия, которые позволяли бы не терять времени даром, и преследовали определенную выгоду, для него лично. Очевидно, он стремился совместить полезное с необходимым. Поскольку орденские грифоны оказались весьма прагматичными и ограниченными в ресурсах, каждому из нас был определён собственный круг задач. Моей новой обязанностью стала работа переводчиком на полставки — именно так она была обозначена в приказе генерала, который передала мне Хлоя в ходе последней приватной беседы, уже в статусе моего куратора. Учитывая, что наше новое руководство не склонно было проявлять терпение, приступить к обязанностям пришлось немедленно, параллельно с процессом адаптации к новой социальной среде.       Когда мы наконец-то отправились в новый город-крепость, ожидания были простыми — разобраться с делами, найти свой маленький угол и начать работать в этом новом мире создавая фундамент для будущего. Но реальность оказалась куда сложнее. Сразу после прибытия стало ясно, что предстоит столкнуться с поистине огромными трудностями. С Шедоу большинство этих проблем отпадало само собой, по причине видовой принадлежности. Для пегаса даже на краю мира, всегда найдется работа, а вот в моем случае были трудности. Я был настоящей диковинкой в этих краях, и мои навыки человека из общества куда как более продвинутого, были едва ли полезны насквозь милитаризированному и религиозному обществу. Первые несколько дней были полны нервозности и неопределённости. Я чувствовал себя очень неуютно, словно неведомая науке зверушка, которой никто не знал, как правильно воспользоваться: то ли ликвидировать от греха подальше, то ли исследовать. Оставались ещё свежими в памяти воспоминания о стенах холодной тюрьмы и томительных днях ожидания. Однако довольно быстро, эта хрупкая иллюзия развеялась. Было ли то приказ генерала, или обитатели крепости, в которую нас переселили оказались такими гостеприимными, но к моему безграничному удивлению, на территории гарнизона, нас приняли весьма тепло, не смотря на броские видовые различия.       Первоначально по задумке иерархов Ордена, нашей интеграцией в общество должна была заниматься сама Хлоя, как мой непосредственный начальник, однако её срочно вызвали обратно в Тарпей. Поэтому грифина, едва успев передать меня и Кейру с вещами в копыта своей хорошей знакомой, буквально тут же извинилась, помахала когтистой лапкой и умчалась в закат на попутной машине, оставив нас на площади собора, где нас уже ждали. И именно в тот момент, когда мне казалось, что наступает светлая полоса, на нас обрушились новые напасти.

***

      За три недели до этого.       Её звали Салли. Салли Уайтмейн. Если бы тогда кто-то спросил меня — что стало для меня переломной точкой, моментом, с которого всё пошло иначе, — я, пожалуй, назвал бы именно эту встречу. Не битву, или забег по заснеженному лесу, не панические попытки выбраться на свет цивилизации, или выживание на грани лезвия. А именно её — тихую, немного сдержанную, но уверенную фигуру на фоне высотного собора, куда мы прибыли как чужаки.       Я запомнил её внешность в деталях — возможно, потому что это был первый единорог, который не пытался меня убить. Кремовая шерсть, платиновая грива, глаза цвета рубина. Немного ехидное выражение лица, с подчеркнутыми бровями, и все это великолепие, облачено в сверкающую под лучами солнца белоснежную мантию. Привлекательная? Даже для человека — безусловно. Но куда важнее было то, как она держалась. Не кокетливо и не надменно — а так, будто всё вокруг находилось под её контролем. Словно собор, стены которого поднимались за её спиной, признавал её своей хозяйкой, а не просто обитателем. На тот момент я не знал, кто она для нас. Не знал, насколько весомой станет её роль, на нашем пути. Но, оглянувшись позже, понял: именно тогда всё изменилось.       Салли взяла нас под опеку с того самого момента, как мы ступили на территорию собора. В её манере не было ни наигранной доброжелательности, ни формальной холодности — она держалась спокойно, с каким-то уравновешенным достоинством. Она словно знала, как должна выглядеть встречающая сторона: без лишней фамильярности, но и без отчуждения. Это производило положительное впечатление. Хотя я, откровенно говоря, плохо понимал, что должно быть нормой среди единорогов. Всё, что я знал — можно было пересчитать по пальцам: магия, рог, свет, высокомерие, презрение к чужакам… и попытки убить. Мой предыдущий «опыт» общения с их народом не оставлял мне особых ориентиров. Салли — в корне не вписывалась ни в один из них.       — Добро пожаловать в собор Служения, — сказала она тогда, с лёгким кивком, приветливо, но без неуместной фамильярности. — Вы, должно быть, устали. Давайте я покажу вам всё по пути к покоям.       Она показалась молодой. Или, возможно, просто выглядела так. Не знаю, как у них с возрастом. Она не вела себя по-детски, не жеманилась, не пыталась угодить. Но в редкие моменты, когда она что-то объясняла слишком воодушевлённо, или забывалась в длинной фразе, перескакивая с одного на другое, в её голосе проскальзывала лёгкость — та самая, что живёт в тех, кто ещё не совсем избавился от привычки радоваться новым вещам, тем кто не успел погрязнуть в жестокой рутине и обыденности мира. Её голос был мягким, спокойным, с весьма интересными интонациями. Мы последовали за ней, пересекли каменную площадь, где жеребята единороги носились по окружности фонтана, а старшие наблюдали за ними с дальних скамеек. Салли бросила взгляд на жеребят и чуть приподняла уголки губ — в ней промелькнуло что-то тёплое, почти домашнее. Один из малышей, увлечённый игрой, едва не налетел на нашу группу, затормозив перед копытами Шедоу. Ошеломленная пегаска, замерла уставившись в широко раскрытые глаза жеребенка, а тот ойкнув в свою очередь старался стать как можно более незаметнее. Молчаливое переглядывание продолжалось пару секунд, пока не вмешалась Уайтмейн. Она остановилась, слегка наклонилась и колыхнув гривой, сказала строго, но без раздражения:       — Осторожней, Уорен. У тебя уже окреп рог, не нужно размахивать головой, ведь ты можешь поранить окружающих. — Жеребёнок стушевался, но тут же получил короткий, одобрительный кивок — и снова исчез в шумной и галдящей пестрой толпе детей.       — Он недавно начал магическую практику, — словно извиняясь объяснила она, обращаясь к нам. — Все через это проходят. Главное — не стыдить, а направить. Ведь в противном случае жеребята могут выдать случайный магический всплеск. А это всегда проблемы. — Заметив, как Кейра поджала уши и опустила взгляд, словно стараясь стать меньше, незаметнее, Салли замолчала. Шаг-другой единорожка прошла молча, не оборачиваясь, однако я увидел — она почувствовала резкую перемену. Атмосфера вокруг словно стала тише, плотнее. Даже галдящие жеребята теперь казались далёкими и неуместными. Я поймал себя на том, что сжал зубы и в напряжении. Салли бросила взгляд через плечо, будто что-то хотела сказать — и не сказала. Лишь коротко вздохнула, пробормотала себе под нос:       — Вот и снова...       Звучало это скорее, как констатация, чем как вопрос или упрёк. Она не могла знать, что именно вызвало такую реакцию. Но явно почувствовала, что мы с Кейрой — насторожились. Как звери, принудительно загнанные на чужую территорию, где глаза слепил слишком яркий свет, а уши раздражали громкие звуки, что вызывало агрессию и неприятие. И всё же, несмотря на неуверенность, Салли решилась попробовать. Осторожно подбирая слова, она заговорила вновь.       — Иногда шум бывает не в радость, — пробормотала она мягко, почти шёпотом, будто проверяя, как мы отреагируем. — Особенно если внутри шторм или пустота. Или... слишком много воспоминаний.       Я ответил не сразу. Кейра и вовсе спряталась в отбрасываемой мною тени. Её коричневые глаза избегали взглядов, уши были прижаты, шаг напряжён. Я догадывался, что она сейчас тонет внутри себя. Мысль, что её могли бы здесь осудить за такую слабость, причиняла мне больше тревоги, чем собственная уязвимость и беспомощность.       — Но это место... — продолжила Салли после паузы, теперь чуть ближе, шагнув ко мне, — оно не требует немедленного доверия. Оно просто ждёт так же, как и я. Если вы захотите расскажете, а если нет я тоже умею молчать.       — Радушие — часть служения, — дополнила она как-то вскользь, будто оправдывая своё внимание к нам. — Но я не настаиваю. Если потребуется тишина дайте мне знать. В этот момент я мельком взглянул на неё. Ни улыбки, ни натянутой вежливости, даже намека на агрессию или насторожености, не пробивалось сквозь её алый взор, только спокойная открытость. Простой жест принятия, в котором не было снисходительности, зато хоть отбавляй терпения. И почему-то именно это подтолкнуло меня к первому, очень простому и такому трудному ответу.       — Нам просто тяжело привыкнуть, к такому вниманию — сказал я тихо. — Здесь всё... Слишком отличается от привычного социума. Не как дома, опасно, враждебно, и это лишь сильнее напрягает... Одним словом чужбина...       Единорожка кивнула. Не было лишних вопросов или уточнений, к которым я уже начинал привыкать в разговорах с теми, кто хотел знать больше, чем им полагалось, как это было, например с Иерархами Ордена, и теми жеребцами, проводившими допрос. Салли же просто приняла ответ, как будто он был полным. Она не давила на нас с требованием ответов, здесь и сейчас, и это сбивало с толку. Такой спокойный, и ленный способ ведения диалога, словно вернул меня на несколько мгновений обратно домой. На старушку Землю, с её обитателями, стремившимися абстрагироваться от суеты, царящей вокруг. Где всем вокруг, за редкими исключениями в виде родственников было на тебя наплевать.       — Это справедливо, — произнесла она чуть погодя. — Когда-то и я была в месте, где всё было не так. Воздух, небо, даже земля казались чужими и незнакомым. Я повернулся к ней боком, не прерывая шага. Она говорила о своем прошлом, обыденно и так просто, чем невольно притянула наше с Кейрой внимание.       — И что ты тогда сделала? — вырвалось у меня. Она чуть усмехнулась, взгляд её на секунду метнулся вверх, туда, где каменные шпили собора терялись в утреннем тумане.       — Сначала — хотела сбежать. Потом — заставила себя остаться. А потом поняла, что, если уж ты оказался в этом месте, значит, что-то в тебе вполне может в него вписаться. Возможно так было суждено, и именно на этом месте я нужнее всего. Это прозвучало так успокаивающе, и уверенно, что невольно вызвало у меня небольшую ухмылку. Обычная констатация факта, сказанная непринужденным голосом, но зато какой мощный был у этих слов эффект. Где-то внутри меня ослабла пружина напряжения, позволив чуть меньше уделять внимания контролю окружения и лучше обдумать слова кобылы. Когда-то она приняла эти или схожие условия и поэтому теперь делилась своим видением мира, никому его не навязывая. Это была весьма достойная и взвешенная позиция, и тем не менее...       — Я не знаю, что впишется здесь, — признался я. — Или кто. Мы не очень похожи на тех, кого здесь, кажется, привыкли видеть. Слишком уж чужие для этой земли. Я мельком взглянул на Кейру. Та шагала чуть позади, не поднимая взгляда. Её белая грива едва колыхалась от ветра, и по тому, как плотно она прижимала крылья, я понял она себя сдерживает, возможно, даже дышит через силу. Сдвинувшись поближе, я аккуратно положил ладонь её на холку, едва касаясь ладонью, напряженных мышц спины. Пегаска вздрогнула, приподнимая глаза на меня, что бы через секунду опустить их вниз. Её крылья немного обмякли, опускаясь к земле.       Салли, уловив мои действия, слегка замедлила шаг и заговорщицки сказала:       — Вам не обязательно сейчас ломать себя, пытаясь влиться в общество. Не торопитесь, никто здесь не ждёт от вас правильности и фанатичного слеповатого поклонения или немедленного действия. Не на территории этого Собора, где я главный настоятель. Здесь много потерянных душ, для которых ворота всегда открыты, множество тех, кто сбежал. От себя, от тяжбы жизни, от проблем и невзгод. Северный собор помнит их всех. Она остановилась и повернулась к нам:       — Я могу показать всё сразу, а могу не торопить вас. В том порядке, в каком вам будет легче понять, зачем вы здесь. Выбор за вами. — Я посмотрел на неё в упор. А потом, чуть опустив взгляд на Кейру, ответил:       — Медленно. Пожалуй, так... будет лучше. Единорожка кивнула. Она не стала спрашивать, не настаивала. Только на мгновение замолчала, будто подбирала слова или ощущения внутри себя, а потом заговорила:       — Вы ведь были когда-то в других местах, и это была не Грифония с её стальными порядками да? — спросила негромко.       — Был, — кивнул я. — Но не встречал ничего похожего. Ни по ощущениям, ни по строю.       — А она? — В ответ я лениво помотал головой из стороны в сторону.       Уайтмейн кивнула, похоже обрадовавшись тому, что я соизволил ответить, на её довольно-таки личный вопрос, от чего на её мордочке появилась робкая улыбка, после чего проговорила: — Значит возможно тут вам будет спокойнее. Наш собор и правда ощущается странным. Он словно бы немного не отсюда. — Сказано было с какой-то странной теплотой. — Иногда мне даже кажется, что он держит дистанцию, как некогда мой наставник. Такой же молчаливый, лишь наблюдает издалека, позволяя мне самой исследовать его тайны. — Я бросил на неё быстрый взгляд.       — Вы здесь служите, но всё ещё не чувствуете себя частью этого места? Знаете, если честно я всегда думал, что церковные служащие, проводящие большую часть жизни при храмах, как-то сродняются с местом обитания. С тем что они могут назвать своим домом. — Салли на это усмехнулась коротко, будто её ловко поймали на чём-то личном.       — В этом виноваты ощущения. Мои прихожане изредка говорят, что-то похожее на ваши слова. И если честно... Порою мне кажется, словно бы я всё ещё кобылка-послушница. Или гость, которого забыли проводить. — Она чуть пожала плечами и, чуть тише, добавила: — Иногда мне кажется, что стены этого собора знают больше, чем я. И ждут, пока я догоню. — Она осеклась, как будто осознала, что сказала лишнего. Взгляд её на мгновение стал отстранённым, но не холодным, а скорее... защищающимся.       — Прошу прощения, — добавила она с лёгкой улыбкой, — я, кажется, снова начала думать вслух.       Я не ответил сразу. В голове у меня возникла странная мысль, которая, подобно пазлу, тасуя факты собиралась в красивую картину.       Она здесь недавно.       Не в смысле сроков, нет. По поступи, речи, интонациям — всё в ней было заучено, отрепетировано, и вышколено. За каждым действием стояла отработанная школа. Однако, это был лишь внешний фасад. А вот то, что таилось внутри ощущалось совсем по другому. Кроткость, робкая честность, тихая радость та, что бывает у тех, кто ещё примеряет на себя новую роль и боится её испортить.       Ученица, ставшая хозяйкой, — подумал я. — И пытающаяся не оступиться, пока на неё смотрят сверху и оценивают.       И почему-то это откровение вызвало не опасение — а лёгкое, настоящее и неподдельное уважение. Неспешный поток мыслей прервала громадная тень, упавшая мне на лицо. Мы наконец-то пересекли площадь перед главной достопримечательностью крепости. Огромные створки главного входа открылись с глухим, раскатистым звуком — будто сами стены Собора вздохнули. Салли шагнула первой. Свет заходящего солнца скользнул по её белоснежной гриве и заиграл бликами в витражах над входом, отбрасывая на стены призрачные отблески, как живые. Кейра, слегка сложив крылья, переступила порог вслед за ней, взглядом скользнув по мощённому полу и высокому нефу, где витражи мерцали, как плеяда звезд. Я же задержался на мгновение, прислушиваясь — не столько к звукам, сколько к самому присутствию этого места. Возникшие на пороге, странные ощущения, вызывали во мне волны мурашек. Кажется это здание было очень непростым.       — Официальная часть, — сказала Салли негромко, не оборачиваясь. — Здесь бывают все: паломники, купцы, чиновники. Сюда приходят за благословением или покоем. Но это только внешняя оболочка. — Мы шли по центральному проходу, мимо рядов скамей и боковых алтарей. Несколько прихожан стояли у стен, кто-то шептал молитву у статуи высокого грифона в латах, чьи лапы с сжатыми когтями вздымались ввысь, удерживая странный золотистый молот. Воздух был напоён ладаном, но под ним ощущался другой запах — старый, пыльный, как в закрытой библиотеке. Салли свернула вбок, к узкому коридору, почти незаметному за массивной колонной. Над входом висел символ — белоснежный крест, обрамленный ещё несколькими крестами поменьше. Ни указателей, ни стражи. Только тень и тишина очеркивали проход.       — А здесь уже только свои, — тихо сказала она, чуть сбавляя шаг. — Те, кто живёт, учится и служит в стенах этого убежища. — Коридор резко расширился, да так — что мы втроем смогли спокойно разминуться. Стены стали грубее, камень — менее отполированным. Исчез мрамор, пропали витражи. Здесь было прохладно и немного темно, пахло травами, воском и легкой едва уловимой гарью. Вдалеке слышался тихий звук — может, чьё-то пение, может, просто ветер гулял по древним шахтам вентиляции.       — В этом крыле — кельи, классы, кладовые и библиотека. Жеребята, послушники, учителя, архивариусы. Некоторые проводят тут всю жизнь. Или почти. — Салли повернулась и впервые посмотрела на нас обоих одновременно. — Мне бы хотелось, чтобы вы увидели настоящее сердце этого места. То, куда обычно не водят гостей.       Неспешно мы миновали резную арку, за которой проход стал темнее. Пол под ногами сменился: от вытертого камня до гладких, почти чёрных плит, холодных и древних, покрытых резными узорами. Собственно собор — с его хоругвями, звонами и светом — остался позади. Здесь начинался другой Дом. Тот, что жил своей жизнью, скрытой подальше от взгляда мирян.       — Пройдёмте, — сказала Салли, и голос её стал тише, серьёзнее. — Теперь мы переходим туда, где Собор по-настоящему начинается.       Мы остановились у перехода между залами — коридор, узкий, сводчатый, хранил прохладу и запах камня. Впереди зиял проём, ведущий в зал, куда нас ещё не пускали. Салли замедлила шаг, будто что-то соображала, и я — не зная, что меня подтолкнуло — вдруг задал вопрос:       — Ты давно здесь? — Она вздрогнула. Едва заметно. Потом быстро выпрямилась, стряхнула с себя паузу и ответила тем же уверенным, чуть суховатым тоном:       — Восемь месяцев если быть точной. Из них четыре прослужила в качестве настоятельницы.       — Это я понял, — я пожал плечами, — я о другом. Здесь — в смысле, в этом зале. Ты его боишься? — Она повернула голову. На лице застыла профессиональная невозмутимость, но в глазах мелькнуло что-то совсем другое — сомнение, растерянность. А потом — лёгкий выдох.       — Нет, — произнесла она. — Но я его… чувствую. Иногда слишком сильно. Больше, чем хотелось бы.       Салли на мгновение прислонилась плечом к стене. Этот жест, совершенно непротокольный, был почти детским. Она будто на секунду позволила себе забыть, что на ней мантия настоятельницы.       — Знаешь, когда меня сюда назначили, я была уверена, что это ошибка. Я ведь только закончила учёбу. Я мечтала… работать с архивами, при соборе или с детьми. Возможно даже выбрать стезю боевого мага, отправившись вслед за друзьями в армию. А вместо этого — храм, реликвии, доклады, церемонии. — Её голос сделался чуть тише, но в нём появилась неподдельная теплота. — Все вокруг смотрели на меня, как будто я уже кто-то. Наставница, хранительница, символ. А я всё ещё иногда думаю, как бы не забыть, куда класть ударение в древнем диалекте северных рунических песнопений.       Я усмехнулся — мне неожиданно стало легче. Она бросила на меня взгляд — и впервые за всё время просто улыбнулась. По-настоящему. Без тени строгости или осторожности. И тут же чуть смутилась, словно спохватилась, что позволила себе лишнее.       — Прости, это, наверное, не то, что ты хотел услышать от главы собора, — добавила она, вновь прячась за маску и потрогав копытом свою мантию.       — Наоборот, — я ответил. — Именно это и хотел. — Мы постояли так в тишине ещё пару мгновений. Где-то сбоку тихо стукнуло копыто Кейры — она чуть переступила с ноги на ногу, словно отстраняясь от самой сцены, но не теряя из поля зрения ни Салли, ни меня. Она не сказала ни слова, не выдала ни одного движения крыльев, но я чувствовал — напряжение в ней осталось. Не тревога, скорее… осторожность. Кейра слушала всё это с той напряжённой тишиной, с какой раненый зверь следит за чужими — молчаливое недоверие сквозило во всем её поведении. Салли мельком взглянула на неё, взглядом, в котором на мгновение мелькнуло что-то похожее на понимание — но не стала ничего говорить. Потом, словно вспомнив о своей роли гида, Единорожка снова выпрямилась.       — Там, — кивнула она на проём, — начинается особое место. Не для праздных речей. Просто… слушайте. И чувствуйте.       Я молча кивнул. Кейра шагнула чуть ближе ко мне, как это бывало в ситуациях — когда пространство становилось враждебным по умолчанию. И мы пошли вперёд, втроём. Когда мы пересекли порог, даже воздух здесь казался иным…

***

      Все звуки, что сопровождали нас по пути — шаги, дыхание, перестук копыт и моих сапог, — будто испарились, оставив после себя неосязаемую тишину. Она не давила, не угрожала однако крепко обволакивала, как плотная ткань, заглушая всё лишнее. Я застыл, вглядываясь в стены, и ощутил, как это место медленно затягивает меня в себя. Здесь было странно тяжело… и в то же время удивительно спокойно. Как будто я вернулся туда, где меня ждали. Эти ощущения были непередаваемыми. Неровный свет факелов гулял по каменным поверхностям, оставляя в тени одни участки и высвечивая другие. Там, где на миг вспыхивал свет, проступали странные, почти неразличимые знаки — узоры или следы, оставленные кем-то или чем-то, присутствовавшим здесь задолго до нас. Даже сами камни внешней облицовки казались не частью здания, а частью… чего-то большего. Их поверхность — шероховатая, испещрённая трещинами, как кожа, хранившая память о древних временах. Не украшенные, не отполированные сотнями часов работы руками, когтями или копытами — наоборот, грубые, честные монолитные блоки. Я не удержался и протянул ладонь касаясь одного из них. В следующую секунду ощущения затопили мой мозг. Шероховатость, тёплая и липкая, как нос пса, радостно ткнувшегося в руку хозяина после долгой разлуки. Прикосновение было до странного живым. Меня пронзила вспышка: то ли память, то ли чужое воспоминание. И вместе с этим — возникло тягостное ощущение, что за мной… лениво наблюдают. Что-то древнее. Тяжёлое. Бессонное. И недостаточно безразличное.       Я вздрогнул — резко, как от холода, и в тот же миг почувствовал движение рядом. Кейра, не сказав ни слова, слегка повела крылом, будто невзначай, подставляя его под мою спину — рефлекторно, одновременно с этим делая подшаг ближе, и уткнувшись мордочкой куда-то в район лопаток. Закрыв глаза, я ощутил влажное рваное дыхание на своей спине. А Салли, молчавшая всё это время, наконец отвела взгляд от стены, хитро прищурилась и, понизив голос, негромко начала:       — Это место… не любит лишних слов. Но оно запоминает тех, кто слушает. Вам может быть страшно, однако Он не причинит вам вреда, если вы примите его... Так, что слушайте и внимайте.       — Зал Возрождения, — продолжила она неспешно. Её слова, казалось, не просто звучали — они отзывались глухим эхом в сводах и каким-то странным образом резонировали внутри, будто сами стены слушали.       — Именно здесь зародился этот собор. Но он не был выстроен обычным путём. Эти стены не построили — они выросли на костях. Она сделала шаг вперёд, как будто давая нам возможность самим прочувствовать пространство.       — Когда-то, всё это было частью древних укреплений, что защищали город. Последний рубеж. В финальной битве между армиями двенадцати Орденов и некромантами здесь проливалась кровь десятков тысяч разумных. Мы знаем и помним, как тяжело тогда было. Как падали с небес грифоны. Как ломались щиты, стачивались мечи и копья. Как умирали непокоренные племена. Но, я уверена, что никто никогда не слышал, что произошло после того, как последний клинок опустился и казалось, что весь мир поглотит тьма. - Она прервалась на секунду и словно заставляя меня и Шедоу проникнутся моментом.       — Именно здесь, — её голос стал глубже, почти шёпотом, — Аркос, последний маг из Ордена Свободных, избранник Арктурия произнёс заклинание, которое должно было вернуть павших на последний бой. Не в привычном смысле — не к телесной жизни. Это было заклинание памяти, боли и воли. Оно изгнало тьму... но взамен дало нечто большее. Оно подняло эти стены из пепла и праха, впитав в них души тех, кто не сдался и поглотило, тех кто был недостоин. Вы видите камень? Это не просто строительный материал. Это плоть. Это дух. Это те, кто был здесь до нас.       Я медленно провёл ладонью по шершавой поверхности ближайшего блока. Под пальцами — тепло. Живое, неуловимо пульсирующее. Как если бы я касался живого существа, которое только притворяется камнем. Это ощущение не отпускало. Наоборот — с каждой секундой росло. Стены дышали. Они тянулись к нам — не агрессивно, а как лес тянется к свету. Камень здесь был другим, не таким, как в прочих залах, где мы уже прошли. Не просто древним — он был иным.       - "Да... Они выросли"... - гулким эхом резонировали в моей голове слова единорожки. Теперь я начал понимать, что именно мне напоминают эти ощущения. Так воспринималась моим разумом живая плоть. Структура самой древней части Собора напоминала органику, текучую, живую, будто магия не строила, а растила это место из руин, как садовник — дерево из семени. Изгибы стен, нечёткие углы, неправильные линии — всё говорило о том, что это место продолжает жить. Продолжает расти. И то, что больше всего меня пугало, так это то, что я не мог отделаться от чувства, что нечто, существующее тут, не просто наблюдает за нами. Оно нас помнит.       С лихорадочного обдумывания тревожных мыслей, дурманящих разум, меня сбил голос кремовой единорожки.       — Обратите внимание на эти арки, — Салли подняла взгляд, и я невольно последовал за ним. — Эти линии… словно не высечены копытами и инструментами, а вплетены в ткань магии. Как будто само пространство подчинилось заклинанию и выросло из руин, склоняясь перед одной-единственной волей. Здесь не было места обычной архитектуре. Этот зал должен был родить не просто новое здание — но сам дух сопротивления, память о свободе, что выстояла против тьмы за границей Вуали. - Кремовое копытце единорожки взметнулось вверх, указывая ввысь, и мой взгляд замер, прикованный к мозаике витража, охватывающего потолок Зала Возрождения. Он был словно выдох света, хаотичный узор из расплавленного стекла, металла и камня, сиявший всеми оттенками радуги. Казалось, он вот-вот сорвётся с места и закружится в вихре, увлекая за собой, перенося в иное время, в другой мир.       — Присмотритесь, к основанию. — продолжила Уайтмейн, её голос стал мягче, тише, постепенно скатываясь на интимный шепот, а интонации приобрели нехарактерные для единорожки нотки. — эти стены когда-то были частью старинных укреплений. Тогда, в далёкие времена, магия защиты и магия разрушения сталкивались здесь лоб в лоб. Их танец был чудовищен — симфония смерти, где каждое столкновение стирало грань между мирами. И когда Зов Арктурия встретился с Гневом Маара, сама реальность треснула. - Уайтмейн сделала шаг в сторону, будто отступая перед тем, что вспоминала.       — Именно здесь, в этом зале, зародился собор. Не как храм, не как место поклонения, а как сердце. Ядро. Место, где сошлись смерть и возрождение, страх и воля. Здесь не молятся — здесь помнят. Здесь слышат тех, кто пал, ищут ответы, на загадки мироздания и чувствуют, как их жертва продолжает жить.       Слова Салли, тихие и ровные, ложились на слух, как шелест страниц в древнем склепе. И всё же... с каждым её словом воздух становился плотнее, напряжённее, насыщеннее. Витраж над нами переливался, словно реагировал на саму суть рассказа, и вдруг я ощутил, как мир пошатнулся.       Перед глазами взорвалась белая вспышка и мир вокруг меня изменился. Всё вокруг поплыло, стены будто отошли назад, отступили, и реальность уступила место видению.       Мир сорвался с крюка времени.       Собор отступил. Его стены, величественные и высокие, рассыпались в прах, как только время отмоталось вспять. Передо мной раскрылись древние укрепления — монолитные, грубые, залитые мерцающим фиолетовым светом небеса. Над ними колыхались бесчисленные полотнища знамен, и стягов, а внизу, в низине, армия защитников сходилась в смертельной схватке с кошмарами из плоти и тени. Гримасы смерти, всхлипы магии, рваные ряды, знамена, водопадом орошающий землю кровавый дождь. Я видел, как отряды таяли, как вспышки света разрывали небо и землю — без пощады, без надежды. Звуки стали слишком реальными, как и боль. Вздымались ввысь стяги, опадали на землю подобно разбитым звеньям цепи, слетанные отряды. Знамена погребенные трупами, оседали на стены древней твердыни. Замолкали голоса защитников, собирающих виру с захватчиков.       И над всем этим — над бурей, бойней, гибелью — парили два взгляда. Один — сияющий, как расплавленное золото. Чистый, резкий, божественно неумолимый, сверкающий, как клинок в полдень. Он принадлежал грифону — исполинскому, с пылающим гребнем, будто выковавшему сам себя в кузне Арктурия. Он был не просто зверем. Он был волей — взглядом Бога-Кузнеца, того, кто не прощает слабости и кует новый порядок через жертву.       И напротив — взгляд, сочащийся болотной гнилью, вязкий и вязнущий в собственной безмерности и тщеславии. Он не просто смотрел — он затягивал приглашая в объятия ледяного дыхания смерти. Его глаза принадлежали Королеве Мёртвых, немертвой кобыле облаченной в пурпурную мантию, что вела за собой не просто армию — а народ, созданный из проклятий. Зебры-чернокнижники, вампиры, некроманты, демоны, упыри и ритуальные изувеченные создания поднимались за ней, как грозовой фронт из преисподней. И где-то — между этими двумя силами, между жаром кузни и хладом могилы — находились мы.       Мир снова вернулся, но стены собора... они больше не были просто безучастными очевидцами минувших событий. Я ощущал, как они оценивают. Не глазами — незримым присутствием. Древний собор очнулся ото сна. Встрепенулся и теперь не сводил свой взгляд с нас перебирая струны души, как страницы книги, решая: кто мы? Кейра затаилась. Я чувствовал, как оба её крыла прижалось ко мне по бокам — в откровенном страхе. Из карих глаз, брызнула влага, и она тихонько затряслась. Через неё тонкими нитями струилась магия тьмы, вплетаясь в окружающие потоки. Созданная из обыкновенной игрушки — плюшевой вороной пони, оживлённой непостижимой силой иного мира, она была чем-то между проклятием и одновременно с тем великолепным чудом. И эти стены, эти камни... они это знали. Они чувствовали её.              Так же, как ощупали и меня. И именно Собор поведал эту тайну мне. Тьма, свет. Смерть, жизнь. Кровь, искупление. Всё это пульсировало во мне, как огонь в печи, которую пытались потушить и раздуть одновременно. Камень под моими ладонями будто дрожал — от узнавания. Собор — а если быть точнее, крепость под ним — реагировала на нас. И я откуда-то знал: это было непонятное, но необходимое испытание.       — Он откликнулся, — прошептала Салли. И я не сразу понял, о чём она. Однако, когда встретил взгляд единорожки — выражающий целую гамму эмоций: спокойствие, знание, и полный искренней печали — то понял. Она тоже это чувствовала. И вот это пугало сильнее всего.       — Камень? — грустно пробормотал я смиряясь с неизбежным.       — Камень, — в тон мне кивнула она. — И духи, в нём запертые. Они смотрят. Они... выбирают и решают... Вы отмечены меткой тьмы... Мне очень жаль Шейд...

***

      Когда нерядовая экскурсия пошла по незапланированному сценарию, Салли замерла. Её глаза чуть расширились, когда она почувствовала это. Не в воздухе, а в самом месте. В основании древней цитадели, что хранила память о бесчисленных битвах, о темных ритуалах, и светлых жертвах. И в этих стенах не просто резонировал каждый камень. Этот зал был полон всего — что она не могла принять. Она долго молчала, сначала не в силах найти слова, а потом — будто поборов собственную внутреннюю бурю, произнесла:       — Так вот кто ты. — Это не было обвинением, не было осуждением, просто констатация. Без эмоций. И, казалось, даже её голос потускнел от осознания того, что сейчас происходит. Салли взглянула на Кейру — и что-то в её взгляде проскользнуло, неуловимое. Это было не то чтобы принятие, но признание факта. Да, эта пегаска несла в себе магию, чуждую для изначальной идеологии любого из двенадцати Орденов. В её крови, текла магия тьмы и некромантии. И это было частью её. Это было её существование. Основа её жизни. Злая насмешка, над всем что она знает. Кейра, не была изначально живой. Подобно проклятому предмету, или очень старой вещи, под завязку напитанной магией и любовью её владельца. Зал Возрождения - почувствовал родственную связь и возник резонанс. Это объясняло единорожке практически все.       И теперь ещё эта ситуация. Согласно догматам - Враги ордена, прямо здесь перед ней. И кто же они?       Зашуганный жеребенок, глотающий горькие слезы и растерянный жеребец, который ничего не знает об этом мире. Наивный, местами беззащитный, но не злой. А ведь в нем, тоже ощущаются странные эманации. Подобно пламени свечи, на фоне жаркого костра, где-то внутри Шейда угнездилось что-то темное. Слабое, едва заметное, перекрываемое пылающими протуберанцами локального поля Кейры, но оно было. Оба прямо перед ней. Протяни копыто, скажи два слова, сплети одну руну, и проблема будет решена радикально. Никто даже не возмутится подобному исходу. Даже более - того, никто этого не узнает, кроме Хлои. Однако... Салли знала, что Орден всегда стоит против тьмы. Против всех, кто стремится использовать подобные силы. И теперь она, как настоятельница, должна была выбрать, как действовать в этих обстоятельствах. И те чувства, что разжигались внутри неё, были далеки от простого презрения и слепого фанатизма, призывающего уничтожить богопротивную мерзость на месте. Салли не была готова к этому. С каждым мгновением она всё больше ощущала тяжесть магии в Кейре, как нечто живое, тянущееся наружу, как смутное присутствие, которое почти можно было почувствовать на шерстке.       Она вздохнула. Словно сама вселенная испытывала её на прочность. Несколько мгновений казалось, что она готова отвернуться, отказаться от этой ответственности. Но затем внутренний голос, тихий и холодный, как сама сталь, заставил её осознать одну вещь: она не могла так поступить. Не сможет хладнокровно подписать приговор, двум существам, которые не виноваты, в том что они такие с рождения.       — Я… не готова к этому, — её голос стал тихим, почти шёпотом. — Когда Хлоя мне сказала о вас… Я думала, это будет испытание, но не в этом смысле. Почему она не поведала мне всех подробностей?       Салли тоскливо вздохнула, и резко выдохнула. Взгляд её стал твёрдым, даже если в глазах читалось что-то неясное, обвивающее её разум. Она сделала шаг вперёд и вновь взглянула на стены собора, как если бы они могли дать ответы.       — Я служу Ордену, — её слова стали более твёрдыми, с выраженной горечью. — Я должна стоять на стороне света. Но в тебе есть нечто, что мне… Что не укладывается в мои убеждения. Эта тьма, этот след магии, ты носишь её с собой. И я не могу забыть, кто ты. И что ты.       Салли полностью повернулась к Кейре, её взгляд стал мягче, но в нём всё ещё оставалась лёгкая настороженность. Она увидела то, чего не видела раньше: перед ней стояла не просто пегаска, а существо, сформированное из первородной тьмы, таившей свою силу, пока не встретила стихию антагониста. Именно свет Борея, вытащил скрытую истину, на свет судилища. И здесь и сейчас - судьей выступала одна кремовая единорожка. Закрыв глаза, Уайтмейн вздохнула, и поколебавшись секунду произнесла:       — Но я не могу тебя отвергнуть, — тихо сказала она, почти шепча, не находя других слов. — Ты не избрала этот путь. И если ты хочешь найти свой… я помогу. Не потому что я должна, а потому что это… правильно. Иначе всё это не имело бы смысла. Салли почувствовала странное облегчение, когда произнесла это вслух. Это было признание не только её собственного смятения, но и принятие ситуации. С каждым словом её вера и приверженность Ордену слегка теряли былую твёрдость. В какой-то момент она поняла, что её преданность кристаллизуется не в борьбе с магией, а в том, чтобы научиться жить с ней, управлять ею. — Так что ты здесь. Ты и твоя тьма. Но ты не одна, — её голос стал твёрдым и уверенным, как всегда, когда она принимала решения, возможно расходящиеся с догматами, но правильные с точки зрения её собственной морали.

***

       С той памятной экскурсии прошел почти месяц. Благодаря ходатайству настоятельницы, нас разместили в кольях послушников. А дальше пошла рутина. Кейру забрали на тренировки для грифонов и пегасов. Её ждал долгий путь освоения магических потоков, что бы в будущем она могла вступить в малочисленный погодный отряд, крепости. А меня ждали прямые обязанности переводчика.       Но не успел я толком вникнуть в обязанности, как столкнулся с целым рядом неожиданностей. Первое, с чем пришлось столкнуться — я совершенно не знал грифоньего языка. Конечно, сталлионградский был мне знаком — это такой немного архаичный местный вариант русского, который использовался здесь, пусть и не часто. Однако это не решало главной проблемы.       Официальные документы в Ордене велись на языке, который был чем-то средним между немецким и итальянским, с неожиданными местными особенностями. Этот язык назывался грифоньим наречием, и, как вскоре стало очевидно, никто не собирался тратить время на то, чтобы адаптировать или переводить официальные бумаги для чужака. Никто не собирался за меня делать эту тяжёлую работу. Сложность заключалась ещё и в том, что хороших лингвистов в этом северном государстве было катастрофически мало — Хлоя и её отец были скорее исключением, чем правилом.       Кроме того, Ордену было жизненно важно в кратчайшие сроки понять, что происходит в Скайнавии на севере. И вот тут моё "первое испытание" превратилось в нечто большее, чем просто перевести пару документов. Я должен был работать с искажённым Скайнавийским языком, который был настоящей калькой — смесью сталлионградского и грифоньего, где каждое слово, как будто, было перепутано и изломано, но всё равно оставалось знакомым. Эта "рваная" смесь значительно усложняла задачу. Мне нужно было буквально расшифровывать каждый документ, чтобы донести до Орденовцев хоть какую-то внятную информацию о ситуации в соседнем государстве.       Именно поэтому, я взялся за штудирование старых и пыльных фолиантов, в местной библиотеке. Поначалу, процесс шёл со скрипом, но однажды за этим делом меня застала Салли, и всё пошло на лад. С носительницей языка, задача продвигалась куда как быстрее. Очередной зевок удалось подавить с большим трудом. Спать хотелось слишком сильно, однако сон с недавних пор не приносил мне никакого удовольствия. Каждую ночь во сне появлялись они. Кошмары. Сначала мне казалось, что это всего лишь обычные неприятные сновидения, однако с каждым разом, мне становилось все хуже и хуже. Я перепробовал практически все возможные методы по борьбе с этой заразой, известные человечеству, однако пусть и с трудом, но помогало очень мало средств. К сожалению, когда я обратился с этим вопросом к Уайтмейн, она лишь развела копытами, но обещала что-нибудь придумать. Так что пока что мне приходилось обходится успокоительными настоями трав, и редкими медитациями, со свечой. Помогало это весьма слабо.       Я догадывался в чем корень проблемы, однако боялся признаться в этом самому себе. Ведь если я был прав, то теперь мучения будут продолжаться очень и очень долго, без всякой надежды на прекращение страданий. Вздохнув, я стянул со стены факел, и опустил его в очаг. Пошерудив из стороны в сторону, я довольно улыбнулся, когда робкие языки пламени, схватились с загодя оставленной растопкой, и уже через пару минут мрак комнаты разогнал небольшой костерок. Теперь можно было ложиться отдыхать.       Сбросив на скамью робу, я залез на кровать и завернулся в шерстяное одеяло, прикрывая глаза. Настало время встретится с ней. Моим кошмаром.