Глава 19 - Грезы оскверненного сознания.

28 Апреля 1006 г. После Изгнания Луны.       И вновь я стою на вершине холма. Вокруг — солнечный луг, цветы приятно касающиеся шерстки на ногах, ветер лениво играет с моей гривой. Смех вырывается сам собой, будто я снова — маленькая беззаботная и лёгкая, как одуванчик, устилающий все вокруг. Вдалеке донесся голос. Кто-то звал меня. Однако вместо имени и голоса, ветер донес до меня странный трескучий шум, плотный и глухой, как снежная буря. Стремительный разворот, звонкое цоканье и я торопливо спускаюсь вниз с холма. Ловлю телекинезом мячик, он прилетел точно в мои ноги — копыта. Кто-то бросил мне его? - Бере-е-е-егись! - с веселым свистом, рядом спикировал жеребёнок, хлопнув на ходу крыльями. Он улыбается, и я робко улыбаюсь в ответ. Мы друзья. Или были друзьями? Кажется, я знаю его с рождения.       Дорога домой расцветает благодаря Мельнику Фанки Хорсу, вручающему нам свое фирменное сокровище – пирожки. Едва вынутые из печи, они пышут жаром, румяные бока манят, а начинка из варенья так и норовит убежать. И на фоне этой идиллической картины, даже тень одиночества, вызванная отсутствием родителей, кажется не такой тяжелой. Тётя Лаймон сказала, что они в экспедиции на Севере. По поручению ди-рек-то-ра. Это слово такое смешное и странное. Проговорив его мысленно — у меня заныли зубки. Оно чужое, словно бы не отсюда. Я поднимаю взгляд на небо. Солнце плавно опускается, а на её место рывком заползает луна. Учительница Мист говорила, что это дело аликорна-принцессы. Она сильная и могущественная. Почти как бог. Её магия двигает звёзды.       Но она не права. Ведь желтый карлик не двигается просто так. Он обладает гравитацией и статичен. Я знаю что Солнце — это не шар, который можно поднять магией. Это звезда, плазменная, огромная, составляющая миллионы километров в диаметре. Оно не может двигаться по прихоти лошади — даже волшебной. Это противоречит... законам... физики?       Почему я это знаю? Ах да, точно… Наш физик Андрей Генадьевич, в школе... Моя школа? Он ещё постоянно спорил с Мист. Она стучала копытом по его руке, когда он пытался погладить её гриву и твердила, что он глупый жеребец. Или нет? Да что я, чёрт возьми, несу?       Нет.       Однозначно нет...       На Эквусе... Нет, не так... На Земле...       Эквус? Что это за место? Где я вообще нахожусь? На Земле не существует единорогов, там живут только люди.       Че-ло-век? Кто это такой? Почему у него руки? Он же... земнопони... с копытами? Человек... мужчина... Не пони. Но как я могу это знать?       Кто я?       Человек... мужчина...Не пони. Почему я это знаю?       Кто же я?       Я — мужчина. Я знаю это. Я... же... Всегда носил часы на правой руке. Брился каждое утро, использовал духи перед работой, и работал за компьютером. Помню как болели руки вечером. Проклятый ранний остеоартроз.       Человек — это звучит гордо. Прямоходящий покоритель природы. Чушь. Вершина пищевой цепи планеты Земля. Но почему тогда в этих копытах... такая дикая боль? Странно... Картинка перед глазами плывет. Это слезы? Но ведь мужчины не плачут. Так говорили мои родители…       Мама? Но ведь она с отцом уехали на Север?       Нет же... Они... Они...       Их нет…       Тетя Лаймон, мячик, перестук копыт...       Мои мысли распадаются на мелкие кусочки, как разбитое зеркало. Что-то внутри меня отчаянно кричит, сопротивляясь этой безумной фантазии. Есть другое имя. Другое тело... Я не единорожка. Если бы только...       Если бы только я...       Проснулся... …но всё расплывается и реальность ускользает из ладоней.

***

      Мир снова простой, мягкий, тёплый. Луг, ветер, радостные крики моего друга, и горячие пирожки от Фанки. Это был всего лишь глупый сон. Я снова улыбаюсь. Наконец-то — всё по-настоящему. Тетушка Лайм сказала, что это всего лишь кошмар, который мне приснился. Не существует, страшного бесшерстого йети...       Мне все привиделось. Я снова — я. Ученица начальной школы, с южной окраины Кантерхорна. Подданная Принцессы. Живу в Кантерлоте. Всё правильно. И всё-таки... почему мне так тревожно? Подобно приливной волне, это не сразу стало заметно. Сначала — сны. Странные и непонятные и манящие своей красотой. В них я шла по белоснежной земле, устилаемой снежинками, совсем не похожей на солнечные поля рядом с Кантерлотом. Вокруг никого, однако это меня не беспокоило. Только тишина и молчаливые тени блестя маслянистыми глазами, цвета небесной синевы, склонялись предо мной, подобно ветвям деревьев гнущихся от ветра. Я просыпалась в поту, с дрожащими копытами, и сердце гулко билось в груди — подражая кузнечному молоту которым орудовала тетя Лаймон Даск, когда работала в кузнице. Она заботилась обо мне, пока родителей не было. Помню её всегда сопровождал запах железа и вечная печальная улыбка.       Много позже, после окончания школы, была она — военно-магическая академия. Высокое, белоснежное здание взмывало шпилями ввысь, теряясь где-то в небесной лазури, его фасады, словно сотканные из лунного света, манили своей недостижимой красотой. Залы, наполненные зачарованным светом, казались порталами в иные миры, а книги, парящие в воздухе, шептали свои тайны на древних, забытых языках. Когда я была маленькой, и только начинала свой путь, я мечтала попасть сюда, надеясь отыскать следы своих пропавших родителей, увидеть их имена выгравированными на стенах в Зале Славы, но реальность оказалась чудовищной, злой насмешкой над детской мечтой. Для большинства поступающих Академия была долгожданным билетом в жизнь, ключом к блестящей карьере и власти, для меня же она с первых минут внушала первобытный ужас, словно я попала в склеп, полный давно забытых кошмаров. Аура белоснежного Аликорна, которой была пропитана каждая стена этого величественного здания, казалась обжигающей и невыносимой, словно кто-то пытался задушить меня в своих объятиях. Все внутри шептало мне — беги, беги прочь, пока не стало слишком поздно, уноси копыта, пока эта магия не обнаружила и поглотила тебя целиком! Государство и оплот Гармонии, хвалёная Эквестрия, о которой я так много слышала, не терпит диссонансов и отклонений, не прощает тех, кто выбивается из общего ряда, особенно среди элиты страны, среди магов, которые должны быть безупречны во всем.       Я помню первый день. Все такие яркие, уверенные. Единороги с идеальными завитками рогов, в лощеных мантиях, воздушные маги — пегасы, сияющие, как статуи и земнопони-алхимики, будущие гвардейцы с горящими взглядами. Я старалась держаться наравне, не показывать, что внутри — пустота и страх. Однако я все равно выделялась из толпы. Пустобокая, без метки. Учителя заметили это, а так же кое что другое. Трудно игнорировать, выброс магической силы, на ритуальном круге. Они не смогли определить мою предрасположенность и все же взялись учить. Далеко не первый случай на их практике, когда в академию поступал перспективный жеребенок. Однако более всего мне запомнился подслушанный разговор между преподавателями перед отбоем. Тихие пересуды учителей: «Резонанс нестандартный», «Неучтённая сила», «Следует наблюдать». Но за словами таилось откровенное непонимание. Эффект холодного поля, при отсутствии метки. Блеклая, обезличенная и аморфная магия, не отвечающая ни на одно из известных направлений, в магическом искусстве, записанных на специальные кристаллы в чародейском круге.       Я старательно училась, осваивала полученный материал. Получалось, не очень хорошо. Заклинания, которые другие осваивали неделями, приходилось вымучивать месяцами. Потоки запутывались, дозирование силы не получалось, но что хуже всего — стандартные чародейские плетения, мне не подходили. Вместо безобидного светлячка на кончике рога, ослепляющая вспышка, в ультрафиолетовом спектре, вызывающая множественные стойкие ожоги. Не удивительно, что с такими проблемами у меня не задалось общение со сверстниками. То, что давалось им легко, для меня было целым испытанием. Они не хотели меня принимать. Сначала это была настороженность, потом когда вскрылись мои особенности презрение. Даже мой друг стал держать дистанцию от меня... Шёпот за спиной. Случайные подножки. Сломанная посуда. Порванный плащ. Молчание в обеденном зале. Я знала, что они чувствуют: я какая-то не такая. Однако я не знала, не осознавала в чем причины подобного неприятия. Разве проблемы с контролем магии, и пустой бок, это приговор? За что они со мной так?       И вот настал — тот роковой день, перечеркнувший все.       Я вышла на задний двор библиотеки, устав от чужих недовольных взглядов. Села под деревом. Просто сидела занимаясь базовой медитацией адаптированной под мое локальное поле одним из преподавателей. А спустя пару десятков вдохов, почувствовала что-то странное в кустах расположенных рядом. Потянувшись за новыми ощущениями, раздвинула копытом листву и увидела его — маленького воробья, лежащего на газоне, со сломанными лапками задранными к верху. Он был мертв. Я знала, что такое смерть, но столкнулась впервые. Маленькая птичка, забытая всеми, совсем ещё не старая, просто лежала здесь, никому не нужная...       Совсем как я сейчас...       И мне стало его жалко. Я не думала, просто подошла, осторожно коснулась его лбом. И прошептала что-то — даже не заклинание. Просто… зов. В следующую секунду произошло чудо... Глаза воробья дрогнули. Крыло дернулось. Он щелкнул клювом. Аккуратно взяв его в свои копыта, я завороженно следила, за каждым его движением, боясь пропустить хоть что-нибудь. Это было… волшебно, и что самое приятное, ощущалось так правильно. Как будто в этом и был мой смысл жизни. Давать жизнь и подобие второго шанса — даже тем, кто давно ушёл. На боку вспыхнул и погас знак, навсегда предопределивший судьбу.       — Ты... что ты сделала? — голос за спиной пригвоздил меня к месту.       Я обернулась. Один из учеников — высокий пегас, с белой гривой, сын кого-то из Совета — стоял и смотрел, как воробей пытается подняться на сломанные лапы, с дёргающимися движениями. Он видел. И в его глазах я прочитала настоящий животный ужас. Он понял, что-то, что не знала даже я. Растерянно оглядевшись, я попыталась понять, почему он смотрит на меня таким взглядом и наткнулась на свое отражение в грязной луже рядом. Мои глаза сверкали неестественным зеленоватым светом. Воплощенная магия, вырвалась из плена плоти, самым легким и доступным для неё способом. Прямиком через мои глаза.       Я пыталась объяснить ему, что это случайность. Что это я здесь не при чем... Но в его взоре была не логика. Там был страх. Он развернулся и ушел. Слишком быстро, вспорхнув крыльями бросился в небеса. Не сказав более ни слова.       Чуть позже меня нехотя поздравили с обретением метки, той самой, что вспыхнула на моем боку в тот роковой день, когда скрывать ее под мантией стало невозможно. Тот день поменял все. Магия, до этого ленивая и аморфная, стала податливой и отзывчивой, подобно кошке, что ластится к хозяину. Заклинания, на которые ранее требовалось приложить множество усилий сплетались и срывались с рога так же легко, как дыхание. После обретения метки, меня снова отправили в ритуальный зал, для определения предрасположенности. Однако рунный круг так ничего и не показал. Все кристаллы остались безразличны к тестовому вливанию моей силы. Тогда меня попросили заполнить своей силой один единственный кристалл, который мне на копыта передал ассистент архимага. Когда это произошло, меня снова отпустили обратно в комнату, а сами единороги над чем-то зашептались. Тогда я не предала этому значение. А через два дня я почувствовала, как что-то изменилось. Преподаватели стали смотреть на меня слишком долго, слишком пристально, словно пытаясь разгадать какую-то тайну, заметить какие-то изменения, которые произошли со мной, будто бы я была не ученицей, а лабораторной крысой. Один из них, старый единорог с проницательными рубиновыми глазами, задал мне вопрос по применению магии рун, но в его голосе я уловила что-то странное, что-то, что заставило меня насторожиться. Замешкавшись я обдумала вспыхнувшую мысль и поняла, что он ждет не ответа, а какой-то другой реакции, какого-то скрытого знака, словно он знал больше, чем говорил. Я поняла — архимаги что-то знают, или по крайней мере, догадываются, но ничего не говорят.       А ещё через неделю, когда я укладывалась спать, в мою комнату пришли они.       Агенты S.M.I.L.E.       Без предупреждения или предъявления обвинений они с порога напали на меня.       Пять земнопони. Одетые в серую униформу со странным гербом на груди. Они пришли за моим даром. Я оказалась слишком опасна. Дальнейшие события прошли как в тумане. Помню, как комнату сотряс истошный крик, вспыхнуло ярко оранжевое свечение моего рога, штормовой ветер бьющийся подобно раненой птице в окна. Тени, что двигались подо мной, как речная волна. И когда я открыла глаза — двое из них больше не дышали. Другие бежали. А я...       Я осталась живая и свободная.       Восстанавливая в памяти фрагменты той ночи, я понимаю, что это была спонтанная инициация. От испуга, я убила одного и тут же подняла труп в виде зомби. Ещё недавно живой, он набросился на своего коллегу и растерзал его. Они оказались не готовы к отпору молодой и слабой кобылки. А потом я впервые получила ответы, которые не хотела знать.       Я бросилась бежать, бросив все пожитки в комнате. По каналам, под дождём, под гул колоколов. Куда угодно, лишь бы подальше от академии. Туда, где их копыта не смогли бы меня достать, ведь из уст тех мертвых агентов, я узнала достаточно, что бы понять одну важную вещь. Мир, где все поют о добре и гармонии, не простит тьмы. Даже если она может приносить благо.       И вновь я на вершине холма смотря на Кантерлот. Вокруг — залитый дождем луг. Но теперь он не радует. Каждый мой шаг, оставляет за собой прах и высушенную траву. Смех вырывается сам собой, только теперь это смех полный боли и ужаса. Дождь смывает кровь, но не чувства. Башни Кантерлота исчезли за горизонтом. Мир больше не будет прежним. Для меня никогда.

***

29 апреля 1006 г. После Изгнания Луны.       Сколько себя помню, мне всегда снились сны. Иногда красочные и яркие, наполненные деталями и каким-то интересным сюжетом, по утру растворяющимся в предрассветном сумраке. Иногда безликая кавалькада вспышек, сменяющих декорации, в которой я имел честь быть наблюдателей и критиком. Они были со мной всегда. Когда-то мне удавалось их запомнить и структурировать, записывая в небольшой ежедневник, а иногда стоило только приоткрыть глаза, как очнувшийся мозг тут же забивал все восприятие новыми ощущениями. И сколько бы я не напрягался в течении дня, прорвать туманную завесу между явью и навью удавалось далеко не всегда. Лишь изредка, при особенно удачном стечении обстоятельств, ассоциации возникающие в голове, складывались в короткие вспышки воспоминания, оставляющие хвосты подсказок, потянув за которые удавалось раскрутить сновидение.       Так что такое сон? Принято считать, что это особое состояние, необходимое организму для поддержания нормальной работоспособности. А что есть сновидение? Результат ли это обработки поступившей за день информации, мощным аналитическим компьютером встроенным в человека? Или может быть, это совершенно иной мир, со своими законами и порядками, населенный удивительными существами?       На Земле, я склонялся к первому варианту, хотя отчаянно хотелось верить во второй. Однако я больше не там. Нахожусь бесконечно далеко от дома, в мире, где магия это не выдумка и старые ветхие тексты на страницах пыльных книг, а настоящая твердая реальность. На сегодняшний день я не мог давать однозначный ответ на вопрос, что такое сон. А между тем, он был необходим мне как воздух. В поисках истины, пришлось отложить свое обучение и закопаться в непрофильную литературу. Каждую ночь ситуация все сильнее усугублялась. Проблема подбиралась ко мне неспешно. А на её осознание ушло ещё немного драгоценного времени. Сначала это был легкая усталость после плохого сна. Позже пришел черед головной боли и озноба. Особенно сильный дискомфорт был сразу перед рассветом, когда я вскакивал с постели. Сценарий был всегда одним и тем же. Первую половину дня я занимался делами, которые на мою голову сгружала Уайтмейн, потом возвращался к себе и проводил вечер в компании пыльных книг или Кейры. А по ночам, когда пегаска уходила к себе в комнату, и я укладывался отдохнуть, начинались кошмары.       Как и вчера, сегодня или завтра они преследуют меня из ночи в ночь...

***

2 мая 1006 г. После Изгнания Луны.       Горячка скользила по венам, обжигая, как раскаленное железо. Я был уверен — я схожу с ума. Первые недели здесь… Бог мой, как давно это было? Казалось, целая вечность. Я отчаянно цеплялся за остатки рассудка, словно утопающий за соломинку. Безумно повторял мантры Арктурианцев, которые с таким энтузиазмом раскопала для меня Салли, будто шепот слов мог оградить от надвигающегося кошмара. Носил символ Ордена на груди, словно он мог заглушить этот проклятый, женский голос, что пульсировал в самой глубине сердца, разъедая его, как кислота. Но он не умолкал, каждую ночь становясь громче и требовательнее.       Потом пришли сны.       Сначала — размытые, ускользающие тени, едва различимые отблески кошмаров. Я отмахивался от них, убеждая себя, что это просто усталость, перенапряжение. Но потом... Потом они стали яркими, нестерпимо реальными, словно вырезанными на хрупком стекле. Каждая деталь врезалась в память, как заноза под кожу. Кобылка-единорог. Луг, залитый солнцем, такой живой и безмятежный, что хотелось плакать. Академия, полная надежд, теперь — лишь призрак былого. Шёпот... Шёпот, проникающий сквозь сон, леденящий кровь. Воробей, дёргающийся в пепле, как символ бессилия и отчаяния. Мёртвые, жеребцы поднимающиеся из земли, с пустыми глазницами, полными голодного безумия. А совсем недавно, как финальный аккорд этой безумной пьесы, возникла Она.       Её величество Смерть.       Она нависла надо мной, распростершая свои черные, кожистые крылья, сотканные из самой тьмы, заслонив последние лучи умирающего света. И в этом непроглядном мраке я увидел её глаза — бездонные лазурные озера, в которых отражались все страхи и кошмары мира. Зрачки, вытянутые вертикальной щелью, словно у хищной кошки, внимательно следили за каждым моим движением, выискивая момент для последнего, смертельного броска. В их холодном, немигающем взгляде не было ничего, кроме безграничного любопытства и вечного ожидания. Эти глаза — последняя картина, запечатлевшаяся в моей памяти, ледяное прикосновение вечности.       Смерть…       Не чужая — моя.       Я проснулся с криком. Грудь горела огнем. Пальцы мелко дрожали. Шумно выдохнув, сжал и разжал кулаки убеждаясь, что конечности в порядке. Я — снова был собой, руки и ноги были при мне.       — Опять... - Я жил этой памятью, пропившись ею насквозь. Чувствовал её боль, холодный, всепоглощающий страх, отчаянное бегство... И каждый раз просыпался в поту, с бешено колотящимся сердцем, не понимая, откуда берутся эти проклятые сны. Откуда я знаю эти ужасы, эту животную агонию, словно меня насильно запихнули в чужую шкуру. Я не знал кто она, это знание постоянно ускользало из восприятия. Не догадывался, почему именно она... Но откуда-то возникало твердое знание, что эти кошмары сегодня снились не только мне.

***

4 мая 1006 г. После Изгнания Луны.       Безумие? Истерические бредни, вырвавшиеся из уст потерявшего рассудок? Возможно именно так оно и было. Но, если отбросить шелуху сомнений, в сухом остатке остается страшная истина: я больше не знаю, кто я. Моя память — зыбучие пески, где тонут обрывки прошлого, а реальность — лишь искусная иллюзия, за которой скрывается бездна. Долгое время я жил в этой иллюзии, как во сне, уверенный в своем «я», пока внезапный толчок не разрушил этот карточный домик, оставив меня один на один с незнакомцем, смотрящим в зеркало.       Эти кошмары... Они медленно, но уверенно сводят меня с ума, подтачивая мою уверенность в собственной личности. Да, можно было бы легко сдаться, позволить себе скатиться в бездну безумия, но частичка рассудка, упрямо цепляющаяся за жизнь, не дает этого сделать. Я, как никогда, отчетливо понимаю свои действия, взвешиваю каждое слово, отчаянно пытаясь отделить правду от лжи, реальность от искусного вымысла. Пусть это всего лишь иллюзия контроля, но она — единственная соломинка, за которую я могу ухватиться, стоя на краю пропасти. И есть лишь два момента, два черных пятна в памяти, когда эта соломинка выскальзывала из рук, погружая меня в пучину беспамятства, оставляя лишь обрывки кошмарных сновидений.       Первый — момент перехода в этот мир, когда передо мной впервые возникла Шедоу, и реальность окончательно потеряла свои очертания, слившись с фантасмагорией. Второй — кровавое столкновение в деревне, после которого что-то сломалось внутри, будто хрупкий механизм дал трещину. Неприятный холод до сих пор сковывает сердце при воспоминании о потере самоконтроля в стенах Ордена. Сама мысль об этом причиняет боль, словно незаживающая рана, гноящаяся изнутри. Но, может быть, эти переломные моменты — лишь вершина айсберга?       Что, если эти изменения начались задолго до, постепенно подтачивая мою личность, превращая меня в того, кого я теперь вижу в зеркале? А что, если я всегда был таким? И все мои попытки найти правду — лишь бессмысленное барахтанье в собственной лжи?       Нет... Не так... Возможно ли, что есть что-то ещё? Если попробовать абстрагироваться от всего, и подумать? Когда началась активная фаза кошмаров?       После посещения...       Собор... Именно он, казалось, стал катализатором всех событий, в которых я, против своей воли, оказался замешан. День за днем сопоставляя разрозненные воспоминания и делая пометки в смартфоне, который мне наконец-то вернули, я вспомнил, что проблемы начались сразу после нашего с Кейрой визита в Залы Возрождения. Именно после того злополучного разговора под сенью древних, каменных сводов старой крепости, нечто дремлющее внутри, о чем я даже не подозревал, вдруг зашевелилось, словно потревоженный зверь, готовый вырваться на свободу. В момент когда пришло понимание этой истины мне стало дурно. Я осознал, что, скорее всего, ответы на все происходящее мне придется искать именно там, где все и началось, то есть в недрах Собора. А кто у нас знает это место лучше всех?

***

      Измотанный нескончаемой чередой ночных кошмаров, терзавших мой разум, я попросил Салли организовать встречу с Хлоей. Официальным поводом стало завершение перевода первой партии документов, доставленной срочной орденской почтой, хотя эта работа и далась мне с огромным трудом. Однако истинная причина моего желания увидеть птицекошку крылась совсем в другом. В тот день, в машине, во время припадка, она дала мне нечто, что принесло облегчение и строго настрого приказала обращаться к ней в случае, если произойдет рецидив. Видимо она знала больше, чем тогда сказала. Было ли то, что грифина дала мне лекарством или очередным магическим фокусом, сейчас не играло никакой роли. А вот, то что оно остановило один из самых ранних приступов, и помогло было очень важной зацепкой. Этот факт натолкнул меня на мысль, что осторожные расспросы грифины могут пролить свет на мое состояние.       Как оказалось, я не ошибся, и сумел нащупать тонкую нить, ведущую к весьма тревожным выводам. Голдхар подробно рассказала об обстоятельствах той злополучной ночи, когда меня вырвали из лап некромантов и заодно поведала, что то средство которое она мне дала, было небольшим личным запасом целебной воды из Святых источников Ручьеграда. Сама Хлоя знала немного, но её любопытство было неиссякаемым, а самое главное, у неё был доступ к архивам ордена. Именно она, вместе с Салли, сообщила, что кошмары, а так же амнезия являются распространенными побочными эффектами, сопровождающими неудачные, но очень мощные магические воздействия, особенно при использовании запретных видов магии. Обе подруги посчитали, что мне просто чудовищно повезло выжить после проведения неизвестного ритуала и остаться при своем. Как мне любезно пояснили, чаще всего жертвы подобных экспериментов, просто не выживали. А участь редких несчастливчиков и вовсе была незавидна. Магические аномалии, мутации, искажения, потеря разума, список был бесконечен. А так же в конце разговора Салли, подтвердила мои опасения. Собор по её словам не просто наблюдал, он ещё и что-то делал. Но что именно, настоятельница сказать отказалась. Только подтвердила, что зла эта его воля ни мне, ни Кейре не желает.       Эти откровения от единорожки и грифины, вызвали в памяти мой первый момент пробуждения — в кузове транспортника ордена, в окружении настороженных грифонов, выражавших явное недоверие и чуть не затыкавшие меня винтовками. Проинспектировав свои воспоминания, вплоть до своего детства, мне стало плохо. Я ведь даже не подозревал, насколько обширны пробелы в моей памяти. И в этом таилась самая страшная, самая коварная ложь, — в уверенности, что помнишь всё. Она, как змея в траве, скрывает истинный масштаб утраты. Ведь если ты не знаешь, что забыл, как можешь бороться за возвращение утраченного? Как защитить себя от надвигающегося мрака, если не понимаешь, что он собой представляет? Что ещё я мог вот так вот походя забыть?

***

6 мая 1006 г. После Изгнания Луны.       Спустя ещё пару суток, этого адского конвейера непрошенных сновидений, я утвердился в своих ощущениях. У разных народов это называлось по своему, но мне больше всего нравился термин "Память земли". Что-то вроде информационного поля, энергии и просто фона. Места крупных сражений, важных решений, великих дел, и просто объекты, на территории которых ты ощущаешь величие этого места. Нечто подобное было даже на Земле, однако здесь и сейчас, слова настоятельницы Уайтмейн приобретали, свой особый оттенок... Было ли то вывертом уставшего разума, или же суровой правдой, но иногда бродя по коридорам, я кожей и каким-то звериным чутьем осознавал, как Собор наблюдает, оценивает, словно взвешивает на невидимых весах, решая мою судьбу. Не глазами, конечно, ведь как у каменного здания могут быть глаза? Это было бы слишком примитивно, слишком очевидно. Он наблюдает стенами, прохладной, влажной каменной кладкой, каждая мельчайшая трещина в которая была живой и разумной, каждая выбоина хранила в себе отпечаток прошлого, словно летопись веков. Мозаиками на потолке, чьи лики, казалось, следят за тобой исподтишка, из-под нахмуренных бровей, словно судьи, выносящие приговор. Светом, который падал не туда, куда должен, создавая причудливые, пугающие тени, искажающие реальность, заставляющие видеть то, чего нет.       Я чувствовал его дыхание — в скрипе старого дерева, стонущего под порывами ветра, в замедленном биении собственного сердца, эхом отдающемся в тишине. Собор пытался помочь. Он был собран — из душ павших в последней войне с некромантами, из их боли, их страхов, их надежд. Войне, которая, по слухам, оставила землю на тысячу километров вокруг заражённой пеплом, превратив некогда плодородные земли в безжизненную пустыню, навеки проклятой и забытой богами.       Он чувствует её во мне, я уверен в этом, как никогда прежде. Знает то, что мой разум принять никак не способен. Чем дольше я тут нахожусь, тем крепче эта истина пускает корни во мне. И он не прогоняет её, не пытается изгнать из моего тела, наоборот... он подталкивает, незаметно направляя меня в нужном ему направлении, словно марионетку, пляшущую под чужую дудку. Не словами, или прямым приказом, а тонкими намеками, обманчивыми снами и видениями, которые, словно ядовитые цветы, расцветают в моем подсознании. Ликами на витражах, вдруг сменяющими форму, искажающимися, если ты зазеваешься хоть на секунду, если ослабишь бдительность. Сновидения вот ключ к разгадке. Там хранится ответ, на все мои вопросы. Если получится достучаться до спрятанного, то наступит облегчение. Ухудшающееся с каждым днем состояние вынудило меня, закрыться в самом себе, в поисках ответов. Я сократил все внешние контакты до минимума. Заперся в келье, в окружении пыльных книг, и собственных вещей, изредка выглядывая наружу, что бы забрать поднос с едой, заботливо поставленный на полу служкой. Даже Шедоу практически не рисковала побеспокоить меня в таком состоянии.       В самом начале, здесь, в этом мире, я столкнулся с чем-то, что выходит за рамки привычного и понятного мне мира. С чуждым, опасным, хитрым и подлым противником. Врагом обладающим возможностями далеко за пределами человеческих сил. С мраком, что поселился во мне, как осколок льда в сердце, замораживая мою душу, отравляя мои мысли, превращая меня во что-то непостижимое. А Собор... Он, как опытный врач, спустя столько дней, по-прежнему пытается вывести меня из комы, вернуть к жизни. Но что-то изменилось за эти несколько дней. Я чувствую, как в его действиях появляется спешка, будто его подгоняют. И я ощущаю это присутствие. Чужое влияние, что проникло в его суть, холодное как ночь, и любопытное, словно за ним стоит наблюдатель, изучающий неведомый феномен. Волю, чье происхождение и цели скрыты за туманом, но чье влияние уже ощутимо, как легкий ветерок, что теребит листву, предвещая бурю.       Но кого именно он или правильнее сказать они пытаются пробудить? Меня или ту, другую, что поселилась в глубинах моего сознания и теперь делит со мной тело и разум? Ответа нет, и эта неизвестность пугает больше всего. Ведь именно этот сторонний наблюдатель, скорее всего, ищет нечто свое. Ему обещана награда, некий ключ к знаниям, что сокрыты в моем прошлом. А Собор... Он, похоже, стал лишь инструментом в этих изысканиях. Я не ведаю, куда ведет этот путь, но с постоянно повторяемым сном, с каждым оброненным ею словом, призрачным видением, я чувствую, как сознание отступает в тень, словно рассветный мираж, подобно песку, осыпающемуся сквозь пальцы. И на освободившееся место, медленно, но верно, приходит нечто иное. Тот, кому предначертано вспомнить всё. Тот, чья память хранит ключи к разгадке этой тайны. Тот, кто, возможно, и есть обещанная награда, что так манит наблюдателя с холодной, любопытной душой.

***

       7 мая 1006 г. После Изгнания Луны.       Я очнулся в полумраке кельи, вынырнув из очередного вязкого кошмара. Холод пробирал до костей, а по коже пробегали мурашки. Прикрыв глаза я попытался выцепить обманчиво ускользающее из мыслей видение... В голове набатом стучала кровь.       Эти глаза, чьи же они?       Два бирюзовых омута, склонившиеся к моей голове и пристально смотрящие прямо в душу. Внутри созрело и оформилась одинокая и страшная мысль. Кто-то совсем недавно был здесь в моей комнате, пока я был без сознания. Пальцы задрожали сами по себе, сердце пропустило пару ударов в груди, как пойманная в клетку птица. Голова раскалывалась, а веки налились свинцовой тяжестью. Но сон, из которого я вынырнул, был острым, как лезвие бритвы, и пугающе ярким. Я все еще ощущал чужое дыхание на своей щеке — призрачное, словно дуновение ветра, и чувствовал внутри себя, что за это мимолетное касание, которое должно было помочь, придется заплатить.        — К-х-х-ха... - в горле словно песка насыпали. - Н-ну его к чёрту... Эт-то зашло слишком далеко... Надо бы проветрится... — я медленно и неохотно слез с кровати и принялся одеваться. В этот раз я решил разнообразия ради все же выбраться из своей кельи, и побродить по стылым коридорам. Раннее утро помогало привести мысли в порядок, и немного успокоить расшатанные нервы. А так же минимизировало риск случайных встреч, с обитателями проживающими в крепости. Собор был необъятным, как огромный океан. Даже после недель жизни в его стенах я знал лишь малую часть — те коридоры, где ходил каждый день, общеиспользуемые лестницы, что вели к открытым для посещения залам, да узкие проходы между каменными колоннами, где иногда застревал свет, отбрасывая причудливые тени на стены.       Сегодня, я не спешил возвращаться в комнату. Пока голова была занята обдумыванием того, что происходит, ноги вели меня сами, — мимо мастерских, пустых часовен, вдоль окон, из которых открывался вид на заснеженные вершины. Морозный воздух был неподвижен, как в музее. Чем дальше я углублялся, тем больший слой пыли витал в воздухе. Задумавшись о своих проблемах, миновал арку, спрятанную между двумя скульптурами, и довольно быстро оказался в коридоре, которого не узнал. Странное эмоции вызывал во мне этот казалось бы обычный переход между этажами... Я ощущал какое-то нездоровое любопытство и незримое, но мягкое давление на плечи. Открытие это взбодрило меня и отодвинуло утреннюю хандру. В голове возникла очень любопытная ассоциация, как меня слепого провели сюда за руку. Если бы я был дома, то обязательно решил бы, что это проделки домового, подобно тому, как теряются маленькие незаменимые в быту вещи, и которые ты находишь в самых неожиданных местах. Но тут таких существ не водилось. Их и на Земле-то не было. Однако здесь в этом мире, где магия была такой же фундаментальной наукой, как госпожа физика, было достаточно своей собственной уникальной чертовщины, с парочкой из которых я имел личные счеты. Памятуя слова Салли, о том что в стенах Собора мне никто и ничто не угрожает, я медленно двинулся по незнакомому коридору. Миновав пару поворотов, дошел до конца, уткнувшись в монолитную дверь. Тяжёлая, из тёмного дерева, с потускневшими от времени ручками, покрытыми морозной изморозью, она не смотря на старость, ни разу не скрипнула, когда я толкнул её.       Помещение внутри оказалось скромным и разочаровывающим. Подспудно я ожидал какой-нибудь интересной тайны, а мне предстал, одинокий пыльный пьедестал, с обломками свечей и занавешенное старой тканью ростовое зеркало. Ни страшных ужасов подземелья, ни могущественных артефактов, или резных украшений и сокровищ. Даже чудища охраняющего покои и того не водилось. Ведомый любопытством, обошел помещение по кругу, проведя пальцами по стене и смахивая на пол небольшой слой подкоптившейся сажи. Задумчиво поглядел на подсвечники, с огарками, похмыкал представляя для чего раньше использовалась эта комната, а потом решительным движением рук сдернул занавеску. В полумраке комнаты, словно позабытый страж, стояло ростовое зеркало. Пыль, осевшая веками, густо покрывала его золоченую раму, приглушая ее былой блеск до тусклого мерцания. Золото это давно не кричало о богатстве, а лишь шептало о давно ушедшей эпохе. Рама, словно окаменевшая лоза, оплетала зеркальную гладь причудливым узором из листьев аканта и ухмыляющихся маскаронов. Мордочки, полускрытые слоем пыли, казались одновременно угрожающими и по-детски наивными, словно они тоже устали от времени и забвения. В трещинах по краям рамы, проступала ссохшаяся темная древесина, напоминая о хрупкости бытия. Сама зеркальная поверхность была покрыта тончайшей паутиной царапин. Казалось, прежний владелец, погруженный в неведомые думы, чертил на ней острым предметом свою забытую историю, ну или просто занимался актом вандализма. Мое отражение, как выцветший снимок в старом альбоме, ссутулившись, невольно приобретало оттенок меланхолии и зловещей загадочности.       – Красивая вещица... Местные явно знают толк в создании хрупких и прекрасных вещей, – пробормотал я, рассматривая витиеватую раму. Стоило приблизиться и зеркало переставало быть просто отражающей поверхностью, становясь своеобразным порталом куда-то. Оно манило заглянуть внутрь себя, приглашая в путешествие по лабиринтам памяти, где отражалось не только лицо, но и душа, сотканная из нитей ускользающих грез. Поймав себя на слишком длительном самолюбовании, я чертыхнулся.       – Только нарциссизма мне и не хватало... Хотя... Когда я последний раз смотрелся в зеркало? - Ведомый странным любопытством, я сделал шаг, затем еще один. Навстречу из глубины зеркала смотрел усталый, сгорбленный человек в сером балахоне.       - Да уж... Дожил, уже с собственным отражением болтаю... - пробормотал я рассматривая себя. Посеревшая кожа, большие темные мешки под глазами, выдавали нечеловеческую усталость и крайнюю степень истощения. Зрелище было неприятное.       – Ну и запустил же ты себя, приятель... - отражение ничего не ответило, лишь пожало плечами вслед за мной, задев рукой копыто проступившее из-за спины.       – Нет, – судорожно всхлипнул я, – не только ты...       Слева от моего плеча, словно призрак, проступила она. Мраморно-бледная, почти прозрачная. Грива тёмная, чуть небрежная, как у того, кто давно не занимался своим внешним видом. Янтарные глаза — глубокие, полные яркого пламени, но такие безжизненные. Глубоко внутри них, плескалось хорошо скрываемое безумие. Она улыбнулась тонкой, болезненной, почти сочувственной улыбкой. И в следующее мгновение – все исчезло. Осталось лишь мое отражение, чуть бледнее прежнего. Я стоял перед зеркалом, тяжело дыша. Руки задрожали, исстрадавшийся организм отреагировал гораздо быстрее утомленного мозга. Я узнал её. Это был не просто глюк, не игра света. Это было что-то… родное, до боли знакомое, но одновременно чужое и пугающее. Я стоял, как парализованный, пытаясь осмыслить увиденное. Такое ощущение, словно не в зеркало смотрел, а в собственную душу, где внезапно обнаружил потайную дверь. Дверь, которую кто-то нагло распахнул, выпустив наружу то, что я так тщательно прятал даже от самого себя. Не шрам, а зияющая рана, вдруг явившая себя в зеркальном отражении.       Сзади послышался тихий звук шагов. Я дернулся от испуга и стремительно обернулся. Кейра. Конечно, она проснулась. Пегаска всегда вставала раньше других и тихонько, как незримая тень, ускользала из собора резвиться в небесах. Я знал, что она меня найдёт если захочет.       – Ты здесь, – прошептала она, и в ее голосе не было удивления, лишь тихая констатация факта. – Я почувствовала словно что-то сдвинулось. - Её взгляд, обычно согревающий, словно в нем танцевали отблески осеннего костра, сейчас словно окутан печальной дымкой. В этой молодой мордочке, тронутой преждевременной зрелостью, хранились следы пережитой бури, шквала эмоций, запечатлевших на ней не только небесную чистоту, но и горечь утрат, и безжалостное знание о несправедливости этого мира.       – Зеркало, – хрипло выдохнул я.       Она кивнула, будто понимала больше, чем я сам.       – Ты видел ее? – спросила Кейра, и в ее голосе не было сомнения, будто речь шла о ком-то вполне конкретном, о ком-то, кто был частью общей, но забытой истории. Я молча кивнул. Собор хранил молчание, но я ощущал... его незримое одобрение и облегчение, будто долго сдерживаемое дыхание наконец-то вырвалось наружу. Словно он, хотел, чтобы я вспомнил. Хотя бы что-нибудь. Хотя бы ее лик.

***

      Одиночество сегодня казалось непосильной ношей. Утренняя прогулка вытянула из меня слишком много сил. Возможно, я и драматизирую, но сейчас мне отчаянно требовалась молчаливая поддержка, и только рядом с Шедоу я чувствовал себя по-настоящему спокойно. Дождавшись, пока Кейра уснет – свернувшись калачиком у моего бока, подложив под голову мягкое крыло – я еще долго сидел в тишине.       Образ из зеркала, сколько ни пытался, не желал уходить из памяти. Бледная, словно выточенная из мрамора, с глазами, цвета старого золота, слишком живыми для сна, и недостаточно реалистичными для яви. Ее взгляд, пронзавший меня насквозь, затронул какую-то глубинную струну в моей душе. Словно в моей голове хранился тихий отголосок незримая искра, до которой прежде никто не дотрагивался. Я точно видел ее раньше.       Сон... Тот странный, мучительный сон. Пыльная академия, звонкий детский смех. Настороженные пони и сквозняк гуляющий в библиотеке. Молодая кобылка, с надеждой склонившаяся над мертвым воробьем, зажатым в копытах, и едва сдерживающая слезы. Тогда мне показалось, что я просто наблюдаю за фрагментом чужой жизнью, за фантомом непрошенных воспоминаний. Но теперь я знал - это была она. Та самая, что смотрела на меня из зеркала. Кобыла из моих снов и отражений, из сбивчивых шепотов подсознания. И это было не просто сновидение. Тут замешано нечто большее. Обломки разрозненных воспоминаний нехотя встали в круг, образуя причудливую мозаику старого видения. Я прошептал едва слышно:       – Ро...за?              Чужое имя, повисло в воздухе. Но оно казалось таким знакомым, как забытый мотив песни, которую я когда-то любил напевать. Это имя не пришло извне. Оно всегда было во мне. Я потрогал висок, пальцы привычно нащупали небольшую вену, и помассировали кожу. Но это не помогало, голова отозвалась тупой болью, словно я потянул за нить, за которую никто давно не тянул. Нить памяти.       Маледикта...       Оно всплыло, неожиданно, обрушившись на голову, словно удар грома. В сознании стремительно замелькали обрывки воспоминаний. Мое искаженное лицо, звериное рычание, высокоэтажные здания, и серебристая гладь замороженной реки. Зловещее сияние ритуального круга и кровь, стремительно окрашивающая мраморную шёрстку вокруг губ единорожки. Она прямо передо мной, удерживает магией отливающий синеватым цветом клинок, и скалится в ответ. Желает меня поглотить, без остатка, сломить изнутри и растворить мое сознание.       Я поднял трясущуюся руку и осторожно опустил на растрепавшуюся гриву Шедоу. Что-то неладно было с этим зеркалом или со мной. Зато теперь я знал наверняка: она – реальна. Не бред, иллюзия или мимолетная прихоть расшалившегося воображения. Она действительно существовала и возможно существует даже сейчас. А значит и то, что было между нами... Это тоже было правдой. Я зажмурился и выдохнул. Мир на мгновение потерял равновесие. Память, лишь слегка затронутая, разгоралась внутри, подобно зажженной спичке на отсыревшей поверхности. Я вспомнил лишь короткий миг, но почувствовал, что процесс запущен. Внутри скрывались гораздо более страшные демоны. И все это теперь смотрело и скалилось на меня из самой глубины моего существа.       – Кто ты? – прошептал в пустоту. Собор безмолвствовал. Он уже знал ответ на этот риторический вопрос. А мне, не оставалось никаких иных вариантов кроме, как попытаться отрыть этот ящик пандоры и встретить правду в лицо.