Глава 23 - Гробница Кровавой Королевы - часть первая.

В подземной тьме гробниц забытой эры

Я шёл один теряя плоть и страх

Сквозь прах веков - к запретным сферам

Где смерть споёт мне в тёмных небесах!

Могил тишина хранит мой завет

Отринул я плоть ради вечных побед!

В пепле заката взойду на престол

Жизнь свою вырвав из смерти оков!

(Liberty798) Не-жизнь - Pathfinder: Wrath of the Righteous

      Пейзаж был мертв. Пустошь простиралась серой, безрадостной равниной, скованной льдом, где под бесконечным покровом снега не осталось ни единого признака жизни. Ни ветра, разносящего шепот, ни птичьего крика, ни даже треска подмерзшей коры. Только вязкая, гнетущая тишина смерти, прерываемая лишь глухим, давящим звуком: хрустом снега под копытами, проваливающимися в девственно-белый наст. Спутники остались далеко позади, а пропитывающая местность вокруг магия, уже не так сильно давила на плечи кобылки. Медленно и осторожно передвигая копытами некромантка двигалась вперед, к призрачному шансу на возвышение в банке с пауками, под названием совет немертвых. Покуда ноги несли Розу через заснеженные барханы, в голове единорожки крутился один навязчивый вопрос. Сомнения угнетали, подкидывая к тлеющим уголькам мыслительного процесса, новое топливо в виде цепочек размышлений. Правильно ли она поступила впервые ослушавшись наставников и магистра, там на руинах безымянной деревни, когда в её власти находился чужеземец?       Ведь её миссия сводилась к простому захвату цели, и последующей доставке незнакомца под взор Сайлуса. Однако вместо этого, она собралась провернуть более рискованное мероприятие, и ослушавшись своих наставников, в качестве будущего слуги выбрала его. Ни возможные подводные камни, ни опасность или же трудности её не испугали ведь впереди заманчиво сверкал момент личного триумфа. Непонятная, но интригующая суть человека ослепила алчный взор властолюбивой, жаждущей силы единорожки, за что она впоследствии и поплатилась.       Кобыла поежилась и хмыкнула. Никогда ещё Маледикта так не ошибалась. Ну кто, мог вообще предполагать, что это существо раненное и обессиленное будет обладать такой феноменальной адаптивностью и истовым желанием жить, что сломит приказ аркана и преодолеет навязанный контракт? Тем более после того, что с ним сотворили сначала вурдалак, а затем и сама Роза.       Все должно было пройти идеально, но вместо этого ей теперь предстоит разгребать результаты своей торопливости. Ещё и эта Чаша, будь она трижды проклята, так не кстати всплыла, прервав поиски. И вместо уютных, хоть на невзрачный вкус единорожки, мрачноватых сводов библиотеки, кобылка была вынуждена морозить круп и копыта на заснеженной безжизненной пустоши. Стоило только вспомнить о погоде, как по спине пробежали мурашки, и Роза тряхнула головой скидывая с гривы снег.       Она приближалась к сердцу замка — главному донжону, чьи останки стыдливо выглядывали из-под толстого одеяла вечного льда. Первым, что привлекло внимание кобылы, стала странная неровность рельефа, выступающая над гребнем холма, словно гигантский хищник прошел здесь, оставив на снегу неглубокие борозды. Подойдя ближе, она остановилась и взмахнув рогом, магией разгребла снежный наст. Из-под сугроба показались обломанные и обшарпанные зубцы, некогда венчавшего длинную линию парапета. Стены, старой крепости, некогда защищавшие этот край, ныне казались лишь застывшими валами, примятыми холмами, едва виднеющимися сквозь снежную толщу, походя на глубокие раны, которые время залечило, туго и беспощадно обмотав их белым саваном.       Преодолев этот погребальный вал, она ступила на заиндевелый склон, и теперь перед ней вырисовывался двойной рельеф заброшенной цитадели. Внешний гребень, низкий и сглаженный, состоял из застывших валов. Внутренний, более высокий холм, маскировал собой останки донжона. Каждый шаг был размеренным и выверенным, осторожным дабы не наступить в проталину и не завязнуть в снегу. Однако чем ближе она подходила к этой главной снежной вершине, укрывшей саваном руины, тем сильнее внутри неё роилось беспокойство. Только рог на лбу мерцал слабым, но постоянным светом, отгоняя навязчивые тени, что причудливо перекатывались по барханам. Внезапно на очередном шаге размеренное янтарное сияние концентратора колыхнулось и мигнуло, после чего погасло. От этого чуткое сердце единорожки пропустило удар, и на смену сырому дискомфорту клубка мыслей, пришел глубинный животный страх.       Сомн тревожных мыслей брызнул в разные стороны, оставляя после себя картины недавних ночных кошмаров, в которых она ничего не могла сделать, ведь верная и отзывчивая сила, просто отказывалась ей служить, а уверенность в самой себе пошатнулась. Сделав ещё несколько неуверенных шагов, она неожиданно вышла на участок, где снежный покров стал неестественно плоским и твёрдым. Это была странно ровная поверхность, скованная морозом, — зона, оставшаяся от главной площади, служившей основанием для внутреннего холма. Здесь, в центре этого ледяного круга, возвышался погребенный донжон, выглядевший как гигантский, идеально гладкий сугроб, чья вершина казалась подозрительно острым пиком, устремлённым в свинцовое небо.       Замерев от испуга с поднятым вверх копытом, Маледикта сделала шаг назад. Воздух вокруг неё сгустился, стал вязким, как застывающий мёд. Ужас непрошенной и ледяной змеей обвился вокруг длинной шеи, сжав в своих когтях трахею, и кобыла застыла памятником самой себе, забыв как дышать. Янтарные глаза, судорожно пробежавшись по окружающей пустыне, отмечали извилистые тени, ранее лениво колыхающиеся, а ныне активно стягивающиеся к её ногам, формируя перед взором кобылы высокую фигуру, сотканную из тьмы.       — П-пони Т-теней? От-ткуда? — Странный ступор завладел её разумом. Изнутри поднялась обжигающая холодная волна детских страхов, густо замешанных на недавних кошмарах, сплетающихся в непередаваемый коктейль извращенного и липкого ужаса. И именно в этот момент маленький стеклянный сосуд, подаренный ей Шеймоном, пробирка с тёмной кровью, которую он велел всегда носить при себе, внезапно нагрелся. Он не обжигал, но его тепло стало осязаемым, а сам фиал вспыхнул тусклым, рубиновым светом. Маледикта инстинктивно прижала копыто к сосуду, пытаясь понять причину этого тепла и опустила взор вниз с непониманием уставившись на свечение. Одновременно с этим по телу пробежала странная дрожь. Голова слегка закружилась, и до того стоящая неподвижно тень неизвестного пони, качнулась вперед, обволакивая Розу антрацитовыми лентами.       — Я виновата в этом... Прости ди... — в голове взорвалась сверхновая и прямо поверх едва видимых очертаний руин, начали всплывать иные образы. Сначала явились звуки, густым, вязким потоком обволакивая её. Едва различимый, но очень настойчивый шёпот, стремительно влился в ушки, одновременно с рёвом битвы. Он цеплялся за её рассудок, забивал слух шипящими помехами. И сквозь общий гул пробивались отдельные, отчаянные фразы.       — тя...       — Ремесленнический квартал не удержать!       — Отходим к переулку...       — Беги!       — Лорд скоро явится!       Единорожка застыла. Уши её напряглись, пытаясь отделить этот морок от реальности. Она сделала глубокий вдох, силясь унять инстинкты, которые бросились вскач. Вслед за акустикой пришли и осязаемые помехи. В ноздри ударил запах гари и крови. Из-под идеально ровного снежного покрова, укрывавшего руины, стали проступать неведомые очертания. Тени, стелющиеся к копытам, начали медленный, гипнотический хоровод вокруг неё, то сжимаясь, то расходясь. Внезапно тепло от сосуда Шеймона, который она держала, вспыхнуло ярким, защитным свечением, невесомой пленкой покрывавшей тело кобылы.       Когда вспышка угасла, снежная завеса искажающая восприятие и скрывающая руины исчезла. Маледикта обнаружила себя посреди обломков, на месте древнего пылающего амбулакрума. Над головой клубился едкий смог, смешанный с пеплом, а в воздухе зависло удушливое ощущение паники. Снег вокруг растаял в призрачном огне и часть дыма у её копыт обрела плотность. Где-то совсем рядом искажённые силуэты воинов отчаянно рубили воздух, невидимые клинки звенели о громоздкие щиты. Пораженно оглянувшись Маледикта увидела и другие миражи. За её спиной, спрятались скорбные тени горожан, которые потеряно и испуганно озирались вокруг. Тут и там насколько простирался взгляд Розы панически мелькали чуждые фантомы, медленно расползаясь по каменному полу, а их безглазые лики застыли в агонии.       — Готфрид больше не придет…       Хриплый голос прозвучал совсем рядом, от чего Маледикта инстинктивно вздрогнула повернув голову в сторону говорившего. В двух шагах от неё замер массивный земнопони, в потрепанной стеганке, чье копыто держало тяжелый клинок в половину собственного роста. Грустно вздохнув, серый жеребец, опираясь на клинок приподнял забрало, и его взгляд из-под бацинета медленно повернулся в сторону Розы, и пронзил её усталым взором.       — Его лучники остались на пересечении мастеровых и купеческой... Надежды больше нет.       — Но как же... Лорд? — Жуткое ощущение нереальности сковало Розу, а её янтарные глаза распахнулись во всю ширь, стоило только ей осознать, что эти слова произнесли её губы.       — Он не успеет...       — А филледи Эмилия? Как же её гвардия псов?       — Последний раз алознаменных гончих видели во внутреннем саду, это было два часа назад, до того как нас отрезали... Мы остались одни... — земнопони покачал головой от чего забрало на его шлеме слегка наклонилось.       — Должен же быть выход... — взор наблюдательницы заметался по сторонам в поисках выхода, пока сама Роза боролась с внутренним нарастающим ужасом.       — Надо уходить филле… — внезапно внимание жеребца приковало что-то позади кобылы. Тут же его морда исказилась гримасой злости, он рывком приподнял свой клинок и рванул вперед, оттесняя не ожидавшую такого маневра Розу в сторону. Он зычно закричал силясь перекрыть судорожный гвалт на площади.       — Отступаем в донжон! Все в донжон! Бегите Филледи я задержу их! — Вторя его возгласу прямо позади фантома, раздался резкий, рёв. В застилающем взор кобылы дыму на краю зрения наметилось шевеление. Через секунду из плотной завесы, обрисовывающей границы миража, выскочил десяток тёмных, крылатых силуэтов, расходясь веером в разные стороны. Наперерез им тут же бросились скорбные тени, и в воздухе повис громких лязг сталкивающихся доспехов и яростно брани. Во дворе тут же закипел отчаянный бой, довольно быстро переходя в отдельные хаотичные схватки. Однако не успела Роза удивиться смене обстановки, как всем вниманием очевидицы завладел, черноперый грифон, уверенно лавирующий между атакующими и обороняющимися. Его алчный взор прикипел к Розе, в одной лапе, отведенной назад, хищно блеснула вороненая сабля и он спикировал прямо на единорожку. Столкновение казалось неизбежным. Тёмные крылья рассекали воздух, словно острые лезвия, стремясь схватить Розу за гриву или отсечь её рог одним рубящим ударом, чтобы навеки погасить его свет. Жар от несуществующего пламени обжигал кожу, а удушливый запах гари душил вязким, липким туманом. Роза осела там где стояла. Она была парализована, не в силах противостоять этому полуреальному кошмару.       «Очнись же, дура! Хватит! Разве ты не видишь, что это ложь?!»       Когда ужас достиг апогея, в глубине её разума прорезался резкий возглас. Он был груб, и лишён всякого подобия магии, однако нёс в себе чудовищную, яростную силу. Этот окрик, полный первобытного гнева и отчаяния, стеганул по застывшему сознанию словно удар хлыста, и мгновенно вернул её к границам собственного тела. Фантом прошлого, распростёрший крылья над застывшей в ступоре кобылой, прошёл сквозь неё, беззвучно распадаясь на безобидные клочья. Поражённая, Маледикта обернулась, на вымощенной площадке, позади неё, лежала кошмарная композиция: судорожно дёргающийся серый земнопони в объятиях тощего, чернопёрого грифона. Они были образами, созданными мороком, но ощущение их боли было почти реальным.       — Н-нек... р...о...м...ант... — прозвучало в воздухе и видение исчезло.       Роза замерла, тяжело дыша.       Некромант.       Это слово было проклятием, выбитым в её душе ещё до того, как она покинула границы Эквестрии. Она бежала, гонимая страхом и отвращением, ведь её дар, способность слышать шёпот покойных, был воспринят как чума. Преданная теми, кто должен был защищать, брошенная в холодную ночь, она несла на себе печать изгоя. Панический ужас, который сковал её, был отвратителен. Он был таким же слепым и животным, как у любого, кто бежал от огня. Едва только отзвучал в разуме крик того чужого, спасительного голоса, как Роза обнаружила себя в новой ловушке. Ей показалось, что она снова застыла, будучи парализованной, и теперь над ней склонилось нечто, давящее на кобылу удушливой волной чистого отчаяния и ярости...       — Слабость. Бессмысленное ожидание конца. Это то, что остаётся от живого, когда оно сдаётся. — прозвучала внезапно, ясная и холодная речь похожая на лесной ручей. В двух шагах от кобылы расположилась жидкая перекатывающаяся волнами капля тьмы, чьи тёмные путы медленно ниспадали, безвредно отслаиваясь от шерсти уставшей заколдованной единорожки, на глазах обретая объём и формируя изящный силуэт.       — Извини меня за это маленькое представление, дитя. Я приняла тебя за своего старого знакомого и вовсе не хотела, чтобы так получилось... — произнесла фигура пони, когда последние ленты покинули тело уставшей кобылы, после чего истаяла, втянувшись в землю прямо перед Маледиктой, позволяя той обрести полный контроль над телом. Единорожка медленно поднялась на подрагивающих ногах. Опустошение внутри было столь сильным, что её хватило только стоять и медленно осмысливать произошедшее, да купаться в тепле, исходящем от подаренной склянки с кровью. Однако вынужденное одиночество Розы не продлилось долго. О себе вновь напомнил её спаситель. В момент, когда иллюзия окончательно рассеялась, на грани сознания послышался мягкий, обеспокоенный шепот.       «Все закончилось... Роза. Это было всего лишь наваждение.».       Этот бархатистый, чуть печальный жеребцовый голос был Маледикте знаком. Тихие полные сопереживания слова, болезненно ударили в её уязвленную гордость, и сорвали с губ, нервный смех. Роза стояла в сугробах, снег таял от жара, который ещё не покинул её тело, несмотря на мороз и истерично смеялась размазывая по глазам злые слезы. Копыта, ставшие вдруг неуклюжими и чужими, касались мокрой шерсти. Каждое биение сердца отдавалось тупой болью в рёбрах, мучениями живого существа, которое по ошибке всё ещё находилось в этой холодной реальности.       Роза ненавидела демона за вторжение, за то, что он не давал ей покоя в собственных снах, где просто присутствовал. Человек вмешивался в её сознание с того самого дня, как Маледикта, ослушавшись, захватила его. Однако исчадие никогда не осуждало, только наблюдало её терзания и изредка комментировало. Она была одинока в своём выборе, и только этот чужой голос не требовал от кобылы ни покаяния, ни объяснений. В их ментальной тесноте Роза улавливала чужие знания, его собственный язык, который медленно просачивался в её сознание. Некромантка вспомнила те моменты, когда её собственное «я» казалось чужим, и как в самые тёмные часы пробуждалась память о незнакомом мире, который она начинала понимать. Это была его часть, проникающая в неё, так же, как и её собственная тёмная воля, теперь ей было очевидно, оседала в нём, делая его тем самым идеальным, но невыносимым инструментом.       Внезапно перед глазами вспыхнула сцена из прошлого. Она охотилась за ним в старом доме, натравив с наставниками вурдалака. И когда он отчаянно сражался, защищаясь, Роза увидела в этой борьбе отражение своего собственного бегства из Эквестрии. А потом его спутница, черноперая пегаска, погребённая под обломками, которую случайно придавило. Боль и мольба в глазах той пегаски были абсолютно идентичны детской обиде, которую Роза глубоко спрятала после предательства. Схожесть их положений была неоспоримой внося нотку дисгармонии в и без того покореженную психику. И вполне естественно, что подобный диссонанс закончился яростной бурей внутри души единорожки. Две личности внутри Розы намертво схватились в противостоянии, отвоевывая свое право на жизнь. Жестокая, властолюбивая некромантка Маледикта требовала безоговорочного подчинения, а добрая, тихая и угасающая часть маленькой, алебастровой единорожки Розы, отчаянно цеплялась за этот образ и голос. Этот диссонанс вызвал волну тошноты. Она хмыкнула, пытаясь усмешкой скрыть внутренний надлом.       —Я... я так тебе благодарна ведь ты напоминаешь мне о том, что было до того, как я решила ненавидеть всё — прошептала Роза в пустоту, обращаясь к источнику голоса. Кобыла не ожидала ничего в ответ, и тем удивительнее было получить волну печального одобрения прокатившуюся по разуму вызывая горький стыд. Маледикте казалось, что этот голос и общая с ним нестабильность — причина всех ночных вторжений и паразитирующих кошмаров. Она должна была ненавидеть его, ведь он был тем «демоном из-за пределов мира», могущественным слугой, которого она выбрала, чтобы подпитывать свою силу, и который яростно сопротивлялся отодвигая триумф Розы. Но сейчас, когда человек походя вытащил кобылу из иллюзии, созданной другим злом, её вера в свой путь пошатнулась. Она впервые увидела в нём не топливо для своих амбиции, а существо, отчаянно цепляющееся за жизнь, так же, как она сама цеплялась за трон, который ей обещали.       — Я ошиблась? Как же это... неприятно... — пробормотала Маледикта с горечью. Её триумф казался миражом.       Роза медленно подняла голову. Она отряхнула снег с шерсти и огляделась. Тусклый свет рога, вновь тревожно пробивавшийся сквозь морозный туман, выхватил из земли неясный контур обрушившегося камня, обрамлявший вход в какой-то древний донжон.       — Значит, пора спускаться. — решила она, начиная отбрасывать магией наст. Пока она работала копытами и рогом, разбирая обломки, её разум метался. С одной стороны, её вела жгучая жажда силы. Власть над мёртвыми, триумф над теми, кто её отверг, был так сладок и так реален. Это была та новая личность, которую она с такой яростью лепила из себя. А на другой чаше весов остатки когда-то наивной и улыбчивой единорожки верящей в чудо и идеалы Гармонии.       — Я сделаю, что должна, ради силы. А потом... Потом я разберусь с ними всеми. Разыщу тебя, и мы поговорим... — пообещала она себе, собирая остатки воли и на время отодвигая внутренний конфликт. Наконец, янтарным очам единорожки предстали отшлифованные каменные ступени, утопающие во тьме, разгоняемой сиянием фиалы. Выдохнув сквозь зубы, она решительно сделала первый шаг во мрак.

***

      Снег вокруг руин лежал глубоким, нетронутым покровом, и лишь в одном месте его нарушали следы — там, где Шеймон и Альцина разбили свой временный лагерь. Несколько мгновений назад они проводили свою ученицу, отправив её на встречу судьбе. В морозной тишине, нарушаемой лишь гулом ветра, раздался тихий, прерывистый скрип снега. Из белой пелены, навстречу мертвому отсвету пограничного камня, выступили визитеры. Их окружал легкий, леденящий флёр искрящейся, но абсолютно чуждой магии.       Первым повисшую вязкую тишину разрушил Альберт. Сделав несколько шагов вперед, он замер, рассматривая Шеймона и Альцину. Его пустые глазницы, лишенные жизни, безразлично пробежались по окрестностям, задержавшись на тенях, отбрасываемых их временным убежищем. Энергия, окружавшая Альберта, была настолько холодной и чуждой, что сама стихия отступила: снежная метель, казалось, испарялась или истаивала на подлете к его высохшей фигуре. Поправив копытом, костяную маску на морде, он заговорил. И его голос, скрипучий и сухой, как шорох тысячелетнего пергамента, нес оттенок легкой издевки.       — Ах, какая неожиданность лицезреть здесь двух заблудших созданий, — произнес Альберт медленно кивнув, словно приветствуя давно забытых знакомых... — Неужели благородная леди дома Вентор и этот, с позволения сказать, живой доспех, решили отвлечься от своих... без сомнения важных дел?       Шеймон, чьи органические пластины на экзоскелете слегка зашевелились от неприязни, медленно вздохнул успокаивая поднимающуюся из глубины волну гнева и буквально процедил ответ.       — Альберт. Всё так же любишь украшать себя мертвыми останками, как я посмотрю. На твоей костяной физиономии не хватает лишь моей подписи... — ответил Шеймон, его резонаторы издали низкий, угрожающий гул. — Что привело тебя в эти замерзшие земли? Неужели ты так сильно соскучился по снегу, лишь бы не гнить в более теплых катакомбах Мейджхолда? Решил размять старые кости, и пройтись по местам чужой славы? — Вальяжно и лениво протянул химеролог, однако ответ он получил от совершенно другого пони.       Из-за спины Альберта медленно выступил Эдгар. Обманчиво легким движением копыта, он сбросил с головы мешковатый балахон скрывавший излишнюю худобу. Угрожающий взор двух замерзших сапфиров уткнулся прямо в глаза Шеймона. Его кожа вдоль и поперек исписанная сложными, светящимися узорами, замерцала, довершая отталкивающее впечатление. Он смотрел на Шеймона с нездоровой смесью зависти и высокомерия. Прежде чем сказать что-то, он вопросительно посмотрел на своего Учителя, словно спрашивая разрешения.       — Мне необходимо поклониться королю этих земель? — с едкой вежливостью бросил жеребец, изображая церемонный поклон, который тут же сменился презрительным жестом. — Или ваш жалкий союз с этой кровосоской делает вас настолько незначительными, что я могу просто пройти мимо? Я не хочу запачкаться...       Альцина, чьи глаза мгновенно потемнели от неприкрытого оскорбления, сделала шаг вперед. Вокруг её копыт сгустился алый, вибрирующий воздух.       — Ты смеешь говорить нам о значимости, мальчишка? — прошипела вампирша, и звук её голоса казался скрежетом камней под давлением. — Ты наносишь защитные вязи на свою гниющую кожу, потому что твоя сила всего лишь бледная тень былого величия. Ты дрожишь, Эдгар, опасаешься истинного, полного покоя, поэтому судорожно пытаешься удержаться на этой шаткой грани между жизнью и небытием, суетливо бросаясь штурмовать бастионы чужих знаний. Твоя чистота это лишь страх перед истинной, живой мощью, которую ты боишься взять!       — Браво... Какая экспрессия, какая... жалкая привязанность к остаткам тепла, Альцина, — раздался сухой, насмешливый скрежет от Альберта. — Твой голод так же слеп, как и Шеймон, пытающийся притвориться, что он ещё жив. Вы двое — реликты прошлого тысячелетия. Мы же пришли за будущим, которое вы отказываетесь принять. И пока что я вижу только двух псов, как всегда, охраняющих чужую собственность этого старого дурака Сайлуса. — Альберт медленно поднял копыто, которое засветилось гнилостно зеленым цветом. Через пару секунд свечение перешло в фиолетовый и мигнув погасло, оставив позади некроманта колыхающееся море, которое качнулось вперед. Сотни грубо собранных, безмолвных фигур скелетов, неторопливо расходились полукругом щелкая суставами и челюстями.       — Слепое бешеное животное... — проскрипел лич, обращаясь к Альцине. — Ты ищешь жизнь, чтобы пожрать её, продлевая своё жалкое, жаждущее существование. Твои слова легко обратить против тебя, ведь ты так же боишься отринуть плоть, ради истинного могущества! Союз с вами всегда был ошибкой, но ничего, когда я заполучу мощь Чаши, я исправлю это недоразумение. Мы вместе найдем покой, и навяжем его всем остальным смертным расам. И я не потерплю, чтобы какой-то паразит вроде тебя и этот самодельный рыцарь мне мешали.       Шеймон, чьи химерные наросты дрогнули, услышав оскорбление, адресованное самому принципу его существования, издал короткий, резкий смешок, похожий на звук ломающегося сухого дерева.       — Покой, Альберт? Ты всё ещё веришь в старые сказки о настоящем покое? Ты просто не можешь принять, что твоя смерть стала такой же скучной и однообразной, как твоя жизнь ранее. Может быть Орденцы перестарались и вышибли тебе последние мозги, раз ты осмелился дерзить мне? Убирайтесь, пока я не решил, что твой ученик станет идеальным дополнением к моему новому экзоскелету, а ты отличным удобрением. Или же примите истинное гостеприимство владыки Альвареса. - Последние слова жеребец выплюнул и ударил копытом об землю и во всю сторону разошлась невидимая волна магии.       Алая вибрация вокруг копыт Альцины, казалось, вступила в резонанс с той невидимой волной, выпущенной Шеймоном. Воздух, уже заряженный холодом и взаимной враждебностью, завибрировал ещё сильнее. Красный свет немедленно схлестнулся с той же серой, мертвенно-холодной энергией, что исходила от удара химеролога.       Эдгар, не обращая внимания на словесную перепалку, которую затеял, отступил на шаг, уступая место своему Учителю, Альберту. Светящиеся руны на его коже вспыхнули ярче, и он выставил вперед копыто, будто собираясь призвать невидимую стену. Он не хотел пачкаться, но его Учитель явно намеревался устроить побоище, и Эдгар должен был обеспечить ему поддержку.       — Кровососка так же не понимает разницы между истинной силой и пожиранием, как и этот твой механический друг, — сухо констатировал Эдгар, наблюдая за реакцией Шеймона. — Мы не пришли просить милости у Сайлуса, и уж тем более унижаться. Чаша будет у нас, ибо это предрешено. И если для этого придется очистить эту мерзлую землю от присутствия двух задолжавших аудиенцию у Госпожи, что ж, так тому и быть.       Альберт, видимо, решил, что ждать больше нет смысла. Зеленовато-фиолетовое марево, окутавшее его, внезапно сгустилось, и из него с сухим треском вырвались три бесформенных сгустка чистой некротической энергии, целя в Шеймона.       — Ты всегда был всего лишь самодовольным выскочкой, Шеймон, как и весь ваш проклятый род. — пророкотал Альберт, и его голос теперь напоминал лязг цепей. — И сегодня я наконец-то сотру эту мерзость очистив Лигу.       — Звенящий Покой!       В тот же миг, пока некротические сгустки неслись к цели, Альцина издала короткий, яростный, но удивительно мелодичный крик. Алый воздух, сконцентрировавшийся вокруг неё, опустился к земле, и пошел узкой волной вперед.       — Ты не отправишь меня никуда, ублюдок! — взревела она, и из её горла вырвался направленный поток чистой, обжигающей тьмы. Живая, пульсирующая и алчная бездна, бросилась вперед, оставляя по курсу следования выжженную землю. Антрацитовый луч нацелился прямо на костяную физиономию старого некроманта.       Скелеты, вызванные Альбертом, оказались в самом центре буйства энергий. Их черные кости и гнилые сухожилия были поражены первой же волной, ударившей от Шеймона. Десятки фигур зашатались, их суставы посыпались пеплом, не выдержав магии химеролога, однако часть воинства вспыхнула черным пламенем, и проигнорировала встречную волну энергии, тем самым уверенно устояв на своих ногах. Внезапно земля под ногами ожившего костяного воинства зашаталась и множество иссохших корней, до того покоившихся под снегом, взметнулись вверх, хватая и дробя все препятствия попавшиеся на пути. Обжигающее пламя схлестнулось с увядшей природой в патовом противоборстве и застыло в шатком равновесии.       Эдгар, видя, что его Учитель атакован, Альциной, активировал свои руны на полную мощность. Светящиеся узоры на его коже вспыхнули белым пламенем. Он не стал тратить время на заклинания. С рычанием, совершенно не подобающим его манерам, он бросился вперед, прямо между двумя противоборствующими силами. Его целью стала защита более опытного в магии учителя. И для этого он решил подставиться под удар, прервав залп, или, по крайней мере, отклонить всесжигающий луч вампирши в сторону, прикрыв Альберта от прямого попадания. Напряжение достигло предела. Скрежет лопающихся костей, шипение некроманта, яростный вой вампира и рычание ученика, все это слилось в какофонию на замерзшей земле, где два могущественных непримиримых противника столкнулись лицом к лицу.