2. Аккуратный маленький шов

      На твоем языке — аккуратный маленький шов. Ты не можешь перестать тереться им о зубы и щеку. Это даже почти не больно. Наверное, седативное, которым напичкали тебя заботливые врачи, до сих пор не выветрилось целиком.       Ты думаешь о Саманте. О том, как спокойно она восприняла весь инцидент со стейком. Как она отшучивалась на вопросы коллег и врачей и списывала все на твою воображаемую новую диету. «Чего не сделаешь ради идеального пляжного тела! Ох, мне тоже стоило ограничиться салатом…»       Что бы она сказала, если бы ты ответила правду, как тебе и хотелось? Получилось бы у нее отшутиться с такой же легкостью? «Пф, да с кем не бывает! Я и сама не без греха. И вообще, знаешь, это отличный способ сжечь калории!»       С последним ты не можешь поспорить даже в собственном воображении. Ты прекрасно помнишь усталость, накатившую на тебя с силой цунами, когда нож выпал из неожиданно ослабевших пальцев. Тебя хватило только на то, чтобы дотащить свое ватное тело до дивана и не рухнуть мимо него. Ты спала как убитая, не видя никаких снов.       Хотела бы ты спать мертвым сном сейчас. Ты бы хотела не видеть снов — вообще, никаких, никогда.       Ты смотришь в темный потолок своей спальни. Ничто в твоей аккуратной чистой квартире не напоминает о том, о чем ты уже неделю так отчаянно стараешься не думать, что не можешь нормально спать.       И почему-то слова все равно вырываются из твоего рта. Несмотря на онемевший и припухший язык с аккуратным маленьким швом, и выброшенные ножи, и все твои усилия, и все-все «не», ты доверительно сообщаешь потолку:       — Я убила человека.       Как ни странно, ничего не происходит. Мир не рушится вокруг тебя. Отряд спецназа не проламывает стену твоей квартиры тараном. Ты не слышишь приближающегося воя полицейских сирен. Твоя мать не врывается в комнату в слезах. От тебя не отрекается отчим.       Ничего не происходит вокруг. Много чего происходит внутри тебя.       — Я убила человека, — повторяешь ты тверже и громче.       Мир все еще стоит. Ты слышишь только свое дыхание — поверхностное и быстрое, оно ускоряется все больше. Ты вздрагиваешь от тихого стука, не сразу поняв, что это стучат твои зубы.       — Я убила человека! — плачешь ты, закрыв лицо подушкой.       Потом ты вопишь. Так долго, что у тебя начинает звенеть в ушах. Ты зажимаешь рот так плотно, что чуть не душишь себя. Ты набиваешь столько подушки себе в глотку, что давишься. Сквозь сопливые всхлипы ты все равно умудряешься выдавить самое жалкое и страшное:       — Я убила человека, и мне понравилось!       Ты рыдаешь до тех пор, пока не выбиваешься из сил. Ты засыпаешь с пониманием, что больше не можешь стараться не думать об этом.       Тебе жизненно необходимо об этом поговорить.