3. Беги от меня

      Ты трусливо надеешься, что успела забыть дорогу к этому дому. К сожалению, это не так. Ты добираешься до него без проблем. Он даже оказывается не так далеко, как тебе запомнилось.       Когда ты уходила отсюда в прошлый раз, ты не очень хорошо соображала.       Возможно, ты до сих пор не очень хорошо соображаешь. Иначе как еще объяснить, что ты здесь делаешь?       — Я сошла с ума, — шепчешь ты себе под нос.       Кнопка дверного звонка не напоминает тебе ни о чем особенном. Наверное, потому что она не красная. И вообще другой формы. И — на стене, а не в твоих руках. И тем более не в чужих, с узкими коготками на месте ногтевых пластин. И ты вообще стараешься не думать об этом.       Ты стараешься об этом поговорить! Для этого придется нажать на звонок.       Ты жмешь и без удивления замечаешь, что мелодии звонка совсем не слышно. Конечно, дом звукоизолирован. Конечно. И конечно это совсем не помогает тебе не думать о вещах, которые случились внутри.       Которые ты сделала внутри.       Ты жмешь снова. И снова. И снова!       Ничего не происходит, сколько бы ты ни жала. Ты мнешься на месте, не зная, что еще предпринять. Почему он не открывает?..       Может, он боится? Не то чтобы у него не было причин бояться тебя. Как минимум опасаться. Тебе казалось, что вы попрощались на хорошей ноте. Ладно, допустим, «хорошей» — это громко сказано. На… справедливой ноте. Вот это звучит больше похоже на правду. Ты даже оставила ему свой номер, чтобы он мог позвонить!       Но он не звонил. Восемь дней — и от него не было ни звука. Если бы не следы на твоем горле, ты могла бы подумать, что все, произошедшее в доме с удивительно хорошей звукоизоляцией, тебе приснилось.       Ты поправляешь платок, как бы ненароком касаясь подживших ожогов. Больно. Все еще — больно. Это был не сон. Это был не сон, черт возьми! О сне ты могла бы поговорить со своей психотерпевткой. О правде — нет.       О правде ты можешь поговорить только с ним.       Ты вдавливаешь палец в кнопку звонка с такой силой, что кончик белеет, и держишь, пока палец не начинает неметь.       Отчаявшись, ты просишь закрытую дверь:       — Рен, открой. Это я. Мне надо… Нам надо поговорить. Открой, пожалуйста. Я… — «Я не буду душить тебя цепью, я не надену на тебя ошейник, я не буду угрожать тебе током, я больше не буду, честное слово» — вот что ты хочешь и не решаешься произнести вслух. — Я просто хочу поговорить!       Дом все еще тих как могила. Тебе хочется кричать.       — Черт побери, Рен! — рявкаешь ты в сердцах, ударяя кулаком по двери.       — Я здесь.       Ты оборачиваешься и видишь его в паре шагов позади себя. Недостаточно близко, чтобы обвинить его в том, что он подкрался; недостаточно далеко, чтобы не застать тебя врасплох.       Какое-то время вы просто стоите и пялитесь друг на друга.       Его уши и хвост сейчас спрятаны, и он выглядит так… нормально, что ты снова начинаешь сомневаться в реальности своих воспоминаний. Рен похож на подростка, заблудившегося по пути на аниме-фестиваль. Разве мог этот растрепанный парнишка похитить тебя, посадить на цепь и пытать током? Разве мог он вложить тебе в руки нож и сказать «Режь»?       Мог и сделал. Хватит притворяться. Ты пришла поговорить об этом. Ты не сможешь говорить об этом, если не позволишь себе помнить.       Ты делаешь глубокий вдох. Ты позволяешь. Ты помнишь.       Вязкое тепло крови на руках. Радужки глаз того, другого парня (как его звали?..), почти потерявшие цвет — тебе казалось, что они стали прозрачными, как хрусталь. Искра страха во взгляде Рена, вспыхнувшая пожаром, когда ты бросилась на него через кофейный столик. Боль от его когтей, вспахивавших пряжу твоего свитера, пока ты затягивала цепь на его горле все туже, и туже, и туже…       Усилие, которое тебе пришлось сделать над собой, чтобы не продолжить затягивать цепь, когда он уже потерял сознание. Душная волна удовольствия, омывшая тебя с головы до ног, когда ты сняла ошейник со своей шеи и застегнула на Рене. Вес пульта с красной кнопкой в твоих руках. Ты так и не нажала на нее — ни разу.       Он все равно плакал. Очень горько и очень тихо. Еще держался, когда извинялся перед тобой, говорил, что просто хотел дружить или что-то такое. Когда речь зашла о трупе мужчины в морозильнике, губы Рена уже дрожали. Но когда именно он сломался и зарыдал?.. Ты пытаешься вспомнить. Весь тот разговор в твоей памяти слипся в один комковатый шар из сомнений, злости и несмелого сочувствия. Ты даже не пробовала вычленить из него отдельные части и тем более разложить их в правильной последовательности. Ты вообще старалась об этом не думать!       Ты думаешь об этом сейчас, глядя на удивленное лицо Рена и вспоминая, как оно выглядело за миг до того, как смялось, будто лист бумаги, стиснутый в кулаке. Гримаса боли исказила все его черты мгновенно, как по щелчку; слезы натурально брызнули из глаз. Ты видела, что он не хотел плакать, но просто не мог остановиться. Он даже поднял руки, чтобы спрятать лицо в ладонях, но сразу опустил их по швам, как только задел ошейник; будто тот напомнил о каком-то правиле, которое нельзя нарушать.       О, ты без труда могла представить, что это было за правило. «Не прячь от меня слезы, пока я делаю тебе больно». Правило, установленное замороженным трупом, когда тот был все еще жив и свободен кошмарить Рена.       «Стрейд». Имя сидит в твоем мозгу занозой с тех самых пор, как лицо Рена смялось, будто хрупкий лист папиросной бумаги, и слезы брызнули из его глаз, и ты сказала еще что-то, заставившее его плакать только горше и громче. Кажется, вы спорили. Кажется, он кричал «нет, Стрейд любил меня!», и «я ничего не сделал!», и «почему я ничего не сделал, когда он умирал?!», и все прочие вещи, которые плещут из переживших насилие людей, как из лейки, стоит только сковырнуть их поджившие ранки. Ты говорила все те вещи, которые в свое время помогли тебе самой. Это сработало. Ну, хоть на что-то годы твоей терапии в итоге сгодились.       Уходя, ты оставила пульт от ошейника на полу в прихожей — на самой границе линии тока. Рен не пытался тебя остановить. Обернувшись в последний раз, ты увидела, что он так и стоял в гостиной, прижимая лист с твоим номером к груди с такой силой, будто иначе тот превратился бы в птичку и упорхнул в окно.       Может, так и случилось. Иначе почему он не позвонил? Ты помнишь, что сказала ему на прощанье. Это единственное, что ты помнишь хорошо. «Я не могу быть для тебя тем, кем ты был для Стрейда, Рен. И я не думаю, что тебе это нужно. Но если тебе нужен друг, я могу быть тебе другом. Вот мой номер. Захочешь увидеться или просто поболтать — звони».       Теперь ты смотришь на Рена, пытаясь понять, почему он не позвонил и почему тебя это вообще волнует. Ты пытаешься заподозрить его в чем-то плохом. В том, что он передумал насчет дружбы. Он решил, что ему все-таки нужен питомец, кто-то, кого можно держать на цепи и в шоковом ошейнике и кормить с пола, как собаку. Кто-то, кто не решится действовать, а скорее заплачет и обоссытся от страха, когда вложишь им в руки нож и скажешь «режь». Кто-то, кто совсем не ты.       Ты смотришь на Рена, и пытаешься поверить во все эти вещи, и не можешь. Он выглядит так нормально, будто с ним в самом деле можно дружить. Подросток, свернувший не туда по пути на аниме-фестиваль. Положительно очаровательный и совсем не подозрительный юноша, который просто выглядит моложе своего настоящего возраста, но нет, ахах, что вы, мистер сэр, ему уже за двадцать, вот документы, три виски с колой, пожалуйста.       Ты больше никогда в жизни не рискнешь даже понюхать виски с колой. Вместе или по отдельности — никогда.       И кто в этом виноват?       Ох, он. Вот этот парень, весь такой славный, и яркий, и золотой. Он будто светится.       Злость поднимается в тебе тяжелой волной. Как он смеет выглядеть так хорошо и беззаботно, когда ты чувствуешь себя больной трясущейся развалюхой? Когда тебя выворачивает наизнанку в мясном отделе супермаркета? Когда ты рыдаешь по ночам в подушку? Когда на твой язык накладывают аккуратный маленький шов?       Как он только смеет?       Ты вообще-то очень любила виски с колой! И стейки с кровью! И свои кухонные ножи! А чудесный свитер, вспаханный когтями? Он был твоим любимым, а теперь его уже не спасти!       Ты смотришь на Рена взглядом, затуманенным обидой и гневом. Ты не замечаешь хвостиков шрамов, тут и там торчащих из-под его закрытой одежды. Зато ты замечаешь, что синяки от звеньев цепи, оставленные твоими руками, уже сошли с его горла.       Больше ничего о них не напоминает.       Жаль.       Ты в своем уме? О чем ты только думаешь?       Ни о чем таком. Это… Это вообще была не ты.       — Это правда ты, — улыбается Рен, глядя на тебя, как на раннее рождественское чудо. — Я тебя не сразу узнал. Ты выглядишь… Вау. Так нарядно!       Волна злобы опускается, оставляя тебя с легким головокружением. Дыши. Он не прятался от тебя за дверью, дрожа от страха. Его просто не было дома, пока ты ломилась внутрь. Он рад тебя видеть — это так очевидно, что ему должно быть за это стыдно. Ты пришла просто поговорить.       — Это… — Ты решаешь не комментировать его странные представления о нарядности. Одному Богу известно, какую жизнь он прожил до знакомства с тобой и тем более Стрейдом. — Это просто моя офисная одежда. Для работы.       Работы, до который сегодня утром ты так и не доехала, свернув к дому со звукоизоляцией, потому что больше просто не могла этого выносить.       — Ого. Ты, типа, адвокат или что-то такое?       Не тот вопрос, которого ты ожидала. Не та тема, на которую ты хотела поговорить.       Тогда почему ты все равно отвечаешь?       — Нет, Рен, я не адвокат. — «Я убийца» рвется из тебя. «Ты сделал из меня убийцу». Ты упрямо поджимаешь губы. — Я бухгалтер.       — Почти угадал.       Да даже не близко. Но ему, наверно, любая офисная работа кажется одинаковой. Тем более такая, дресс-код которой включает в себя аж целый пиджак.       Ты вдруг вспоминаешь, что на твоих ногах все еще удобные кроссовки, так неподходящие ни хваленому пиджаку, ни шелковой блузке, ни юбке-карандашу. Ты вспоминаешь об этом, потому что взгляд Рена, пройдясь по твоей фигуре от чопорной укладки до самых стоп, останавливается на них.       Стыдная краска обжигает тебе щеки. Следом за ней снова поднимается злоба. Знакомая, теплая, почти уютная, как объятия старого друга.       С тех пор как ты вернулась из дома с подозрительно хорошей звукоизоляцией, ты не решалась надеть обувь даже с каким-то подобием каблука. К несчастью, 90% твоей обуви обладало хоть каким-то подобием каблука. Раньше ты этого даже не замечала. Зато прекрасно осознала после, когда одно ощущение каблука под пяткой возвращало тебя в тот злосчастный вечер, тот бар, тот переулок. Этот дом.       Дресс-код особенно не помогал делу — сотрудницам полагалось носить обувь на каблуке, и твой босс не упустил случая напомнить об этом, когда ты явилась на работу в плоских туфлях-лодочках. «Мисс Меркатто, вам нездоровится?» — спросил он, потому что, конечно, у женщины не могло быть других причин не семенить вокруг него на шпильках высотой с Вавилонскую башню! От первого выговора ты отвертелась, соврав, что подвернула лодыжку и действительно не можешь ходить на каблуках, ох, сэр, смилуйтесь, это так больно.       Тебе правда было нужно, чтобы кто-то проявил к тебе милосердие. Ну хоть капельку. Даже те плоские туфельки ты не могла носить долго. Они были недостаточно удобными для того, чтобы в них убегать. Из дома ты выходила в кроссовках, а переобувалась уже на подземной стоянке бизнес-центра. И даже путь от машины до лифта проходила, ежась, как по иголкам.       И кто же в этом виноват?       — На что ты смотришь, Рен?       — А? Ни на что.       — Ты смотришь на мою обувь.       — Мне… нравятся твои кроссовки? — полувопросительно отвечает он. — Красивые.       — Но не очень подходят под деловой костюм, да?       Он издает неопределенный звук. Ну уж нет. Пусть он скажет. Пусть ответит.       Кто-то же должен.       — Отвечай, Рен. Как по-твоему кроссовки смотрятся с деловым костюмом?       — Нормально?.. Мне нравится. А вообще, главное, чтобы тебе было удобно.       Сказав это, он решается заглянуть тебе в глаза. На его лице застыл вопрос: «Я правильно ответил? Это то, что тебе хотелось услышать?»       К сожалению, нет.       — Очень мило, Рен, — ты почти воркуешь. Почему ты воркуешь? — К несчастью, мой начальник другого мнения. Он считает, что женщины в его компании должны носить юбки, и макияж, и каблуки. У нас есть регламент, в котором указаны допустимая длина юбки, высота каблуков, цвет помады, плотность колготок или чулок.       На слове «чулок» Рен вспыхивает и воровато отводит взгляд. Это только раззадоривает твою злобу. Ты чувствуешь, как ее объятия стягиваются туже. О чем он там себе думает, хм? Что за мысли ходят в его голове, нагоняют краску на его щеки?       — О чем ты думаешь, Рен? Ты покраснел.       Он мотает головой, будто так может стряхнуть с себя румянец. Не выходит — вместо этого Рен краснеет только гуще.       — Нет, тебе кажется. Я нет, я ничего.       — Не ври мне. Врать нехорошо.       Ты все еще говоришь этим воркующим, негромким тоном, который черт знает откуда взялся.       Рен выглядит так, будто хочет сбежать, но не может заставить себя сдвинуться с места. Он смотрит куда угодно, кроме тебя. Когда ты касаешься его горящей щеки костяшками пальцев, он вздыхает и прикрывает глаза. Несмело льнет к твоей ладони, явно мечтая, но не решаясь об нее потереться.       — О чем ты думаешь, Рен?       — Я думаю, что твой начальник — конченый мудак. — Похоже, с закрытыми глазами Рен чувствует себя уверенней. Его голос ровный и ясный. — Я думаю, что такого регламента не должно существовать. Ты уверена, что это законно? Это звучит незаконно.       — Не знаю, Рен. Я же не адвокат. — Ты фыркаешь и наблюдаешь за тем, как от твоего дыхания покачиваются рыжие волосы на макушке Рена. Воздух вокруг его головы как будто немного рябит, как если бы ты смотрела на него сквозь слезы или неровное стекло. Это что?..       — Ты бухгалтер, — кивает Рен, все-таки немного потеревшись об твои пальцы.       — Я бухгалтер.       И убийца.       Кто сказал, что это нельзя совмещать?       Ты убираешь руку от лица Рена, отстраняешься от его тела. Когда вы вообще успели встать так близко, что почти обнялись? Ты не помнишь.       Рен покачивается, прежде чем очнуться и встать ровно. Он уже не выглядит таким смущенным, как раньше, но легкая краска все еще лежит на его скулах. Этот оттенок розового прелестно смотрится на его золотистой коже. Ты хочешь, чтобы он оттуда никогда не сходил. Ты хочешь купить такие румяна себе.       Ты хочешь укусить его сдобную щеку.       Нет. Нет, Боже. Ты хочешь поговорить!       — Законно или нет, но регламент такой. Макияж, юбка, каблуки.       Да не об этом же!       Конечно, об этом.       — Но я ношу кроссовки, потому что больше не могу носить каблуки. И знаешь, кто в этом виноват?       Он сковано пожимает плечами, а потом поднимает на тебя взгляд и моментально застывает всем телом, как зайчик перед змеей.       — Я?! — чуть не взвизгивает он, верно прочитав обвинение в твоем взгляде. В его голосе целое море самого искреннего возмущения. Его глаза распахиваются так широко, что занимают весь очаровательный овал лица, сейчас вытянутого от удивления. От шока он даже слегка заикается: — Д-да я твои ноги и п-пальцем не тронул!       — Мы оба знаем, что это неправда.       — Н-ну… Я разул тебя. Пока ты была еще… ты знаешь. — Ты знаешь. Без сознания, вот какой ты была, потому что выпила предложенный стакан виски с колой. — Но я ж аккуратно! Только разул и все!       — Ложь. — Ты склоняешься к нему, чтобы приблизить губы к рыжей макушке и шепнуть: — Цепь.       Что-то мягкое, будто плюшевое, коротко касается твоих губ. Ты отшатываешься от Рена. Ты можешь поклясться, что это было его ухо — лисье ухо, которым он дернул, когда твое лицо оказалось слишком близко. Это могло быть только оно, но в то же время — не могло, потому что на его голове ты видишь только пышную шапку рыжих волос. Никаких ушей. Ни человеческих, ни лисьих, никаких.       Рен отвлекает тебя от этих важнейших раздумий. Он раздраженно скалится и закатывает глаза.       — Ох, да брось! Я снял ее почти сразу, ты в ней и часа не провела. Ну… в сознании, — добавляет он тише. — У тебя и шанса не было ею пораниться.       Гаденыш. Как он смеет?       Как он смеет решать за тебя, как сильно он тебя ранил?       — Тебе-то откуда знать?       Рен вдруг становится слишком близко и слишком злобно шипит тебе в лицо:       — Оттуда, что это моя ебаная цепь! Я на ней сидел не час и не два, а месяцами! Я в сто раз лучше тебя знаю, сколько усилий нужно приложить, чтобы ею пораниться! Как сильно тянуть. Как далеко бежать. Как далеко и с какой силой тебя надо швырнуть, чтобы она натянулась так, что сустав выскочит из суставной сумки.       Ты вспоминаешь трещину. Резкую серую трещину на в остальном идеально чистой бежевой стене в гостиной идеально звукоизолированного дома. Ты, конечно, подозревала, откуда трещина там взялась. Но теперь ты знаешь точно.       Ты не хотела этого знать.       — М-может, я случайно поцарапал тебя, когда разувал? — Рен остывает, пока ты думаешь о трещине. Внезапной злости уже как не бывало. Он трет лоб под пушистой челкой с таким усердием, будто это поможет ему вспомнить, что не так он сделал с твоими ногами, раз теперь из-за него ты не можешь носить свои обожаемые каблуки. — Я не думаю, что поцарапал, я же так аккуратно… Но мог. Но вряд ли. Я бы заметил. Но… К-куда ты?!       Последние слова он выкрикивает так отчаянно, что ты останавливаешься.       Поняв, что слишком повысил голос, он говорит уже тише:       — Ты уходишь?..       Ты слышишь слезы в его голосе.       Тебе мерещится.       Он мнется на месте, преступая с ноги на ногу. Готовится кинуться, но еще достаточно владеет собой, чтобы держаться. Это тебе точно не мерещится. Ты знаешь, как он выглядит в момент до прыжка, который может снести тебя с ног. Рен сильнее, чем кажется. И гораздо, гораздо быстрее, чем людям положено.       — Нет, Рен, я не ухожу. Просто возьму кое-что из машины.       — Честно?       — Да.       — Л-ладно.       Он следит за каждым твоим жестом, и ты двигаешься неспешно и аккуратно, чтобы не спугнуть его.       Не триггернуть.       Ты забираешь с пассажирского сиденья небольшую спортивную сумку и картонку с четырьмя стаканами кофе, о котором в упор успела забыть. Балансировать в руках две сумки и четыре больших стакана кофе, одновременно пытаясь запереть машину, не очень удобно, так что ты зовешь:       — Рен, помоги…       Ты еще не успеваешь закончить фразу, а он уже оказывается рядом. Поднятый его рывком холодный осенний воздух достигает твоей кожи только пару секунд спустя после Рена. Нет, ты знала, что он нечеловечески быстрый, но чтоб настолько?..       — С чем помочь? — Рен улыбается, сияя, как начищенное блюдо. Он так рад быть полезен, что едва не пританцовывает на месте.       — Держи. — Ты передаешь ему картонку с кофе. — Это тебе.       — Мне?.. Мне в смысле... Т-ты купила мне кофе?!       — Да, Рен, я купила тебе кофе, — вздыхаешь ты, захлопывая машину. Зачем ты купила ему кофе? Неужели в какой-то момент тебе показалось, что это будет хорошим поводом завязать совершенно нормальный диалог о том, что вы делали друг с другом в доме со звукоизоляцией и как тебе теперь с этим жить? «Вот кофе, Рен, давай больше не будем пытать друг друга током и убивать людей» — это ты собиралась ему сказать?       Это ты все еще собираешься ему сказать?       — Спасибо!       Как же он рад. Такое ощущение, что ты не кофе его угостила, а сделала предложение руки и сердца.       — Не… Не за что.       — А какой из них мне?       — Все они тебе.       У него буквально отвисает челюсть. Тебе почти жаль, что приходится уточнить:       — Кроме вот этого. Это для меня.       Ты мало знаешь о его лисьей анатомии, но подозреваешь, что от дюжины шотов эспрессо он может взорваться, как сверхновая. Ты не уверена, что сама не взорвешься от дюжины шотов эспрессо, втиснутых в один высокий кофейный стакан, но у тебя как минимум больше шансов пережить этот опыт, чем у Рена. Во-первых, потому что ты крупнее. Не сильно, но заметно — где-то на десяток сантиметров роста и, наверное, столько же килограмм веса. Во-вторых, потому что без дюжины шотов эспрессо ты просто не выживешь. Ты не помнишь, когда нормально спала в последний раз.       Ты помнишь. До того, как впервые оказалась здесь.       Эта мысль придает тебе сил. Возвращает фокус.       — Я не знала, какой кофе ты любишь, поэтому взяла разные вкусы. Послаще, покислее и сезонный. Скажешь мне, какой тебе больше понравится?       — Конечно! Спасибо!       Он улыбается так широко, что ты видишь все его зубы и клыки — даже под прикрытием последние отчетливо более крупные и длинные, чем людские. Рен, кажется, их совсем не стесняется. Или просто не может перестать улыбаться так широко. Потому что, подумать только, его навестила подруга! Угостила кофе! Сразу тремя!       Это лучший день в его жалкой маленькой жизни.       Ты чувствуешь горечь на языке, еще даже не прикоснувшись к своему горькому кофе.       — Пойдем в дом, Рен.       — Окей!       До двери он бежит вприпрыжку. Отпереть ее, балансируя картонку с тяжелыми стаканами на одной ладони, для него не составляет труда. Он первым заходит внутрь, но тут же выглядывает наружу, с ожиданием зыркая на тебя.       — Ты идешь?       Ты точно тронулась умом.       Ты в полном порядке.       Нет, ты серьезно собираешься добровольно зайти в этот дом? С человеком — он не человек — который пытал тебя током? Который заставил тебя убить?       Мог и не заставлять.       — Да. Я иду.       Ты переступаешь порог и сама закрываешь за своей спиной тяжелую входную дверь. Щелчок автоматического замка звучит как выстрел. Ты не вздрагиваешь.       Кеды Рена стоят сброшенными на чистом коврике в прихожей. Ты поправляешь их, чтобы стояли ровнее. Ты не знаешь, зачем. С кухни доносится веселый перестук когтей по кафелю. Ты сдерживаешься и все равно не вздрагиваешь. Здесь, внутри дома, все звуки раздаются иначе.       Ты воспринимаешь их иначе.       Голос Рена мячиком отскакивает от бежевых стен, пока он тараторит с кухни:       — А твое кофе надо пить горячим или нет? Тут написано "горячо", но оно остыло. Думаешь, его можно разогреть в микроволновке? Так вообще делают? А то я не знаю. Но могу разогреть! Кажется, где-то была эта, как ее... Турка? Она же для кофе? А в ней можно греть? Ты как хочешь?       Ты моргаешь, и вдруг видишь Рена перед собой. Ну вот и когда он успел?       — Ты в порядке?       Скоро будешь.       — Мы не договорили, Рен. Про каблуки.       — А… О. Окей. Эм… Слушай, мне правда очень жаль, если я тебя ранил. Т-твои ноги. И вообще! И особенно если ранил прям так, что ты теперь не можешь носить каблуки… — Он снова заливается краской. Ты не пытаешься понять, почему. Сейчас это тебе не интересно. — Не знаю, как я это сделал, но если правда сделал, то мне очень жаль!       — Ты ничего не сделал.       От этих слов его будто разбивает параличом. Только глаза расширяются, становясь круглыми и горящими, как фары автомобиля. Ох. Ты не специально. У тебя тоже были такие фразы-триггеры, и сейчас ты совсем не специально задела одну из фраз Рена. Ты просто не подумала.       — Ты не ранил мои ноги, — поправляешься ты поспешно. — Дело не в этом.       Он отмирает. По-собачьи встряхивается, преображаясь прямо на твоих глазах. Пышный хвост расправляется за его спиной, над головой поднимаются колышками высокие черненые уши, пальцы увенчиваются узкими вытянутыми когтями.       Рен не обращает на свою перемену никакого внимания. Ты тоже стараешься.       — Ладно. А в чем тогда дело?       — Я лучше покажу, раз на словах ты не понимаешь. Смотри.       Ты достаешь из спортивной сумки пару туфель на высоком каблуке и ставишь их рядом с босыми ногами Рена. Ты пытаешься не пялиться на его когти. Черт его знает, получается ли у тебя.       — Это туфли, в которых я хожу на работе. Ходила. Раньше.       Рен опускается на корточки, с любопытством разглядывая туфли.       — Красивые!       — Нравятся?       — Очень!       Он улыбается и поглаживает паркет рядом с носками туфель, не решаясь коснуться их матовой черной кожи.       — Примерь.       — А можно?!       Это, наверное, последняя реакция, которой ты ожидала. Звучит так, будто Рен всю жизнь только и мечтал о том, чтоб вскочить в твои туфли, и теперь не может поверить, что ему разрешили.       — Да, Рен. Я хочу, чтобы ты их надел.       — Офигеть! Окей!       — Я думаю, у нас одинаковый размер… Осторожней с когтями. Ты можешь их убрать как раньше?       — Они не убираются. Я их просто прячу. Это иллюзия. — Он весело усмехается. Все его лисьи черты растворяются в воздухе, оставляя на своем месте только смутную рябь, которой и не заметишь, если не знаешь, на что смотреть. Потом появляются снова. — Ты думала, я их снимаю вместе с хвостом и ушами, когда выхожу из дома?       Честно? Да. Примерно так ты и думала.       — Ладно, тогда можешь, не знаю… втянуть их?       — Они так не работают.       Почему тебе вообще не наплевать, порвет он твои туфли когтями или нет? Ты что, надеешься еще когда-нибудь снова надеть их и не проблеваться от страха?       Да, черт возьми! Ты надеешься! Ты очень хочешь верить, что у тебя получится! Не сегодня, не завтра, но однажды, может быть…       — Ты передумала?.. — Рен так и держит ногу занесенной над твоей туфлей. — Мне не одевать их?       — «Надевать». Правильно говорить — «надевать». «Надеть одежду, одеть Надеж»… Надевай, Рен, просто давай уже!       — Окей, не нервничай так! Я не собираюсь их портить. Они красивые. Не будут налезать — ну и не надо…       Он осторожно просовывает ногу в туфельку.       Наблюдая за ним, ты стараешься не обращать внимания на то, что на подъемах его стоп тоже есть шрамы. Длинные и короткие штрихи — наверное, от ножа. Мелкие пятнышки и кляксы — от… гвоздей? Шурупов? Арбалетных болтов?..       Как же плохо у тебя получается не обращать внимания на вещи.       — Когти уперлись, но не очень туго.       — Пятка не жмет?       — Неа.       — Надевай вторую.       Перенеся весь вес тела на одну ногу в туфельке, Рен покачивается, но удерживает равновесие. Его хвост со свистом рассекает воздух и застывает, вытянувшись струной.       — Ой!       — Угу.       А он что думал? Что это легко и просто? Наивный.       Когда обе ноги Рена оказываются в туфлях, вы оба смотрите на них, думая каждый о своем. Рен, кажется, просто любуется. Ты… Ты опять не думаешь о вещах. Об особенно уродливом выпуклом рубце, горкой возвышающемся над его золотистой кожей на правой ноге. Как сильно нужно было разворотить все мягкие ткани, чтобы рана зажила настолько плохо? Чем это можно было сделать?       Ради Бога, зачем?..       — Так зачем я их надел? — спрашивает Рен. Улыбка так и не сходит с его лица. Чему он так радуется? — Нет, мне нравится, ты не подумай! Просто интересно.       Наверное, тебя не должно удивлять, что причина и следствие до сих пор не соединяются у него в голове. Тебя и не удивляет. Злит. Но не удивляет.       — Как ты себя в них чувствуешь?       — Хмм… Выше!       — Остроумно. Еще?       Теперь он раздумывает дольше.       — Менее устойчиво. Хвост, поясница и все мышцы ног напряжены, будто я балансирую на цыпочках. Ну… Так оно в принципе и есть.       — Пройдись передо мной. От стены до стены.       Ты не знаешь, почему он подчиняется, и не собираешься спрашивать. От одной стены прихожей до другой перед тобой — три шага. Первые Рен делает медленно и шатко, как новорожденный жеребенок. Следующие — уже гораздо более уверенно.       — Не сгибай колени.       — Что, вообще?!       — Как ты себе это представляешь? Не сгибай, когда опускаешь ногу. Только когда поднимаешь. Иначе ты ковыляешь, как курица на полусогнутых лапах.       Он надувает губы, но исправляется. Три шага туда. Три шага обратно. Снова туда. Обратно…       Рен смотрит только вниз, на свои ноги, и на его лицо возвращается улыбка. Ты не можешь его винить. У него отличные ноги, и в твоих туфлях на устойчивом рабочем каблуке они выглядят просто превосходно. Стройные и длинные относительно его миниатюрного тела, из-за каблуков они кажутся еще длиннее. Напряжение мышц подчеркивает их рельеф, теперь заметный даже под джинсами: изящный изгиб икр, мускулатуру бедер, спелую полноту ягодиц, по которым метет, равномерно качаясь, черно-рыжий хвост с белым кончиком.       Самое время подумать о том, какая классная у него жопа. На ней тоже есть шрамы, как считаешь?       Наверняка да.       Но ты не думаешь об этом! Ты больше не будешь думать об этом, честное слово.       — Ну как? — спрашивает Рен, и ты не сразу понимаешь, что вопрос не относится к его заднице.       — Отлично, — говоришь ты севшим голосом. Не признаешься, что ответ определенно относится к его заднице.       Ты можешь перестать думать о его заднице? Ну пожалуйста.       Зачем?       — Что теперь? — спрашивает Рен с доверчивой и открытой улыбкой.       Теперь ты делаешь глубокий вдох и медленно выдыхаешь. Теперь ты ставишь обе сумки на пол. Теперь ты расстегиваешь пиджак.       — Теперь, — говоришь ты ровно, — беги.       — А? Куда?       — Не куда. От кого. От меня, Рен. Беги от меня.       Он непонимающе хлопает глазами.       Гони его. Ату!       — Беги! — рявкаешь ты, оскалившись и для устрашения топнув ногой. — Марш!       На этот раз он срывается с места и прыскает от тебя, как мышка от кошки — одним пружинистым, резвым прыжком.       Ты бросаешься следом.