4. Почти не считается

      Он быстр. Черт возьми, он быстр!       Но, как ты и рассчитывала, тесные туфли на высоком каблуке снижают его скорость и маневренность до почти человеческой. Делают его движения, обычно отточенные и грациозные той особенной животной грацией, которая недоступна офисному планктону вроде тебя, шаткими и неловкими.       Надо было взять туфли на шпильках. Тогда бы он уже валялся под тобой и только и мог, что капризно вертеть хвостом.       На прямом отрезке коридора Рену еще удается набрать приличную скорость и оторваться от тебя, но, стоит ему войти в поворот в гостиную, как непривычная обувь подводит. Рен слишком резко переносит вес тела на одну ногу и с отчаянным йип! заваливается на бок. Пары секунд, пока он снова не встает обратно на ноги, оказывается достаточно, чтобы нагнать его и схватить за хвост.       Вся шерсть на Рене встает дыбом; даже шапка обычных, как ты полагала, волос на его голове встопорщивается ершиком. Рен коротко и тонко тяфкает — от боли или удивления, ты не можешь сказать — и не глядя лягает тебя одной ногой. Ты успеваешь отвернуть голову, так что каблук, метивший тебе в лицо, вместо этого бьет в плечо. От боли ты разжимаешь кулак и отпускаешь хвост. Рен пулей бросается прочь, перемахивает через кофейный столик посреди гостиной и замирает за диваном. Выглядывает из-за него, навострив уши — те чутко вздрагивают в ответ на малейшее твое движение, хотя сам Рен остается неподвижен, как затаившийся в ряске аллигатор.       Сейчас тебе не стоит торопиться. Планировку дома ты знаешь не так уж хорошо, но эту часть успела исследовать в свой предыдущий… визит. Из гостиной Рен может убежать только в кухню, но это тупик. Получается, выход из этой комнаты у него один — через дверной проем, в котором стоишь ты.       Ты в выгодном положении. Ты можешь просто подождать. Это будет мудрым решением.       Ты не в состоянии принимать мудрые решения сейчас. Твое сердце грохочет, твоя кровь кипит, ушибленное плечо пульсирует, будто напоминает — он сделал тебе больно.       Ты бездумно кидаешься вперед, ведомая только одним желанием: догнать. Поймать. Схватить.       Отомстить.       А точно ему надо мстить? Не кому-то другому?       Сойдет и он.       Шарахни его головой об стену, как он — не он, это был не он, ты же помнишь, это был тот, другой — шарахнул тебя. Пусть на бежевой краске останется пятно крови.       Здесь наверняка моющиеся стены.       Рен без труда ускользает от твоих загребущих рук, пока вы кружите вокруг дивана. Кто-то опрокидывает многострадальный кофейный столик. Кто-то сшибает мягкое кресло, в котором ты очнулась, когда оказалась здесь впервые. Ты хочешь, чтобы эти кто-то вынесли к чертовой матери всю мебель из этого чертова дома, потому что кружение вокруг нее окончательно выводит тебя из себя. В какой-то момент ты просто прыгаешь на Рена через диван. Ты слышишь треск ткани, но тебе плевать. Твои ноги наконец-то движутся свободно. И у тебя получается застать Рена врасплох. Комната пошатывается у тебя перед глазами, когда вы вместе ударяетесь об стену, но ты только сильнее сжимаешь то, что попало тебе в руки. Ты понятия не имеешь, какую часть Рена держишь в скрюченных пальцах. Руку, ногу, горло?       Плевать! Сожми сильнее. Куси! Фас!       Ты знаешь только, что под ладонями у тебя — упругое мясо. Ты чувствуешь пульс чужой крови, восхитительно быстрый и сильный.       Тебе не удается насладиться этим ощущением долго. Можно подумать, что под кожей у Рена — вода, с такой легкостью он вытекает из твоей хватки.       На скорости Рен неровно входит в дверной проем — ударяется плечом о косяк. Ты успеваешь прыгнуть за ним, схватить его поперек живота, толкая вперед. Вы кубарем вываливаетесь в коридор и катитесь по нему, лягаясь и колотя друг друга сжатыми кулаками. Кто-то издает странные звуки. Возможно, вы оба. Кто-то кричит. Может быть, ты; но ты понятия не имеешь, что именно или даже на каком языке. Не один раз перед твоим лицом клацают оскаленные клыки. Не один раз ты клацаешь зубами в направлении то курносого носа, то полосатых рук, хватающих тебя за что попало.       Вы брыкаетесь так сильно, что посылаете себя по полу вперед и вместе бьетесь макушками о подножье лестницы. Рен очухивается от удара первым — вскакивает и несется наверх.       Кажется, ты хохочешь ему вслед.       По лестнице на каблуках? Глупец!       У него действительно получается медленно. Так медленно, что ты без труда ловишь его за хвост и дергаешь на себя. Рен чуть не опрокидывается, но у него хватает сил нагнуться вперед и вцепиться в ступеньки. Ты дергаешь сильнее и слышишь треск дерева под напором когтей, а потом тебе в лицо опять летит каблук. Ты закрываешься руками, выпустив хвост, и набойка бьет тебя не в лоб, а в ладонь. Рен карабкается по лестнице на руках и ногах, окончательно презрев все человеческое. Ты летишь за ним в удобных кроссовках, перепрыгивая через каждую вторую ступеньку, не стесненная больше ничем, даже своим здравомыслием.       Наверху лестницы Рен выпрямляется и крутит головой по сторонам, пытаясь понять, куда лучше бежать дальше. Ты не даешь ему времени решить. Ты влетаешь в него со всей набранной скорости и всем своим весом впечатываешь в стену. Успеваешь поймать его запястья и прижать и их тоже, прежде чем он может даже попытаться ударить когтями. Фиксируешь его ноги своими, чтобы он не смог оттоптать тебе стопы твоими же каблуками.       Он рыпается в попытке выкрутиться из-под тебя, но ты наваливаешься с такой силой, что чувствуешь, как твоя грудь расплющивается об его лопатки. Если он рыпнется еще раз — ты вцепишься зубами ему в холку, ты клянешься Богом!       Сделай это в любом случае. Сделай это просто так. Сделай это, потому что ты можешь это сделать.       Надежно вжатый в стену, Рен затихает.       Жаль.       Какое-то время коридор наполняют только звуки вашего дыхания. Твое — заметно более тяжелое, чем Рена. Черт возьми, Саманта права, тебе надо заняться спортом. В твое оправдание — к таким испытанием жизнь тебя не готовила. Она готовила тебя к аудиту, ради всего святого!       Хвост Рена мотается между вашими телами, щекоча тебе кожу ниже подола юбки. Если он машет хвостом, это значит, что он рад? Или наоборот расстроен? Лисы — они собаки или кошки? Боже, ты понятия не имеешь.       Рен избавляет тебя от сомнений. По крайней мере, насчет того, расстроен он или рад.       Он поворачивает к тебе голову, и ты видишь, что он улыбается… ну, ты бы сказала «от уха до уха», если бы его уши были там же, где они бывают у людей. Но они сидят высоко на его голове, сейчас прижатые к черепу в жесте, которого ты не до конца понимаешь.       Зато ты прекрасно понимаешь игривое довольство в его голосе, когда он хвастается:       — Я почти убежал.       Ты сильнее сдавливаешь его запястья.       — Почти не считается, — пыхтишь ты с не меньшим довольством, чем он.       Тебе нужно еще пару минут, чтобы нормально отдышаться и прочистить голову.       Может, не пару. Может, не минут.       Рен улыбается шире. Еще немного — и ты увидишь его коренные зубы. Интересно, там тоже есть клыки?.. Почему-то ты надеешься, что да.       — Все равно. Признай, неплохой результат для первого раза.       — У тебя была фора.       — Алло? Я на каблуках!       — А я — в юбке, и она чертовски узкая.       — Мм. Я заметил.       Ты не успеваешь спросить, что это он такое имеет в виду под «заметил». Ты отвлекаешься, потому что Рен снова ерзает под тобой. Недостаточно сильно, чтобы это можно было принять за попытку вырваться. Тебе почти кажется, что он просто пытается потереться об тебя задом, но это не может быть правдой. Зачем бы ему это делать?..       Каблуки добавляют ему достаточно высоты, чтобы вы сравнялись ростом. Лицо Рена сейчас так близко к твоему, что ты можешь рассмотреть каждую мельчайшую деталь.       Так близко, что ты можешь коснуться его губ кончиком языка.       Ты не касаешься его губ кончиком языка. Ты просто смотришь на него, впитывая новую информацию.       Его ресницы не черные, а каштановые в рыжину. На вид они такие же густые и пушистые, как его рыжие вихры или мех хвоста. Кончик его носа задорно вздернут. По переносице и скулам рассыпаны редкие веснушки. У него есть маленький шрам на виске. Ты можешь предположить, что от удара рукоятью ножа. Того самого… Нет, ты не хочешь об этом думать. Не сейчас.       Сейчас ты хочешь думать о том, что черные стрелки, подчеркивающие его нижние веки, совсем не выглядят как подводка. Это скорее похоже на естественную пигментацию кожи. Как полоски на тигре. А красные клинышки на скулах — тоже пигментация? Или все же татуировки? Родимые пятна?       Может ли он покраснеть так густо, что они сольются по цвету с его румянцем? Можешь ли ты заставить его так покраснеть?       — Можем поменяться и повторить, — предлагает Рен странным голосом, слишком глубоким и как будто задушенным. Ты плохо понимаешь, что он имеет в виду. О чем вы вообще говорили? — Я тебе джинсы, ты мне юбку.       Ах да. Но — серьезно? Он тебя вообще видел? Ты закатываешь глаза.       — Спасибо за комплимент, конечно, но я в твои джинсы в жизни не влезу.       Он быстро облизывается, прежде чем предложить снова:       — Могу дать штаны Стрейда. У него есть такие спортивные на резинке…       Это имя действует на тебя как ушат холодной воды.       Ты отступаешь от Рена так поспешно, будто все его тело внезапно раскалилось добела.       — С ума сошел? Я не буду носить его одежду. Боже, почему ты вообще ее хранишь?       Ты сразу понимаешь, насколько тупой вопрос задала. Он хранит не просто его одежду. Бога ради, он хранит его труп в морозильнике. Он говорит о нем так, будто Стрейд еще жив. Он живет в его доме со звукоизоляцией, и трещиной на стене, и подвалом, и ножом, и вообще!       Рен насуплено молчит, не удостаивая тебя ответом на твой тупой вопрос.       Он сам его не знает.       Ты отряхиваешь ладони от его шерсти. На рукаве остается особо прилипчивый длинный волос. Он ярко рыжий с белым кончиком. Тебе не очень хочется его убирать.       — Рен, нам надо поговорить.       — Угу. Окей.       — В гостиной… будет удобней?.. — заторможено предлагаешь ты, наконец замечая, что Рен почему-то до сих пор не отлипает от стены.       — Окей, — повторяет он тупо. — Ты иди. Я спущусь через минуту.       — Ладно, — говоришь ты, потому что не знаешь, что еще на это сказать.       У тебя есть только одно предположение, почему он не хочет поворачиваться к тебе лицом. Точнее, всем телом. Но это очень глупое предположение, которое не может быть правдой.       Спускаясь по лестнице, ты выдумываешь другое: стена в том месте была смазана супер-клеем, и Рен просто прилип к ней. Да, вот это гораздо больше похоже на правду. Какая же ты молодец, что догадалась.       У подножия лестницы ты прислушиваешься, ожидая услышать треск разрываемой ткани и, может быть, приглушенный вскрик боли. Супер-клей — это не шутки! Ты однажды случайно склеила им кончики пальцев, и тебе было совсем не смешно.       Ты не слышишь ничего, а потом — малюсенький, дрожащий вздох, скорее похожий на всхлип; в нем столько подавленных чувств, что у тебя болезненно теснит в груди.       Ты смотришь на входную дверь, думая о том, что, возможно, тебе стоит тихо и незаметно уйти. Оставить Рену свои туфли на память. Больше никогда не вспоминать о нем, и этом доме, и всем, что здесь случилось.       С ума сошла? Веселье только началось.       Тебе не очень весело. Тем не менее, ты отворачиваешься от манящей входной двери и идешь на кухню, надеясь, что Рен оставил кофе там. Твои руки дрожат, когда ты снимаешь крышечку с нужного стакана — единственного, который Рен достал из картонной подставки. Точно, он же хотел разогреть твой кофе, потому что тот остыл, а на стакане было написано «горячо».       А знаешь, что еще горячо?..       Ты не хочешь знать.       То, что у него встал, потому что ты гоняла его по дому, как кошка мышку. Вот что горячо. Поэтому он не хотел поворачиваться. Поэтому терся о тебя задом. Серьезно, ты что, не смотрела «В мире животных»? Это, типа, самый базовый брачный призыв.       Да, ты точно не хотела этого знать.       Лгунья. Ты могла трахнуть его прямо там, у той самой стены, пока ваше дыхание еще не выровнялось после борьбы, и он сказал бы тебе «спасибо». Но ты ушла, и это разбило его жалкое маленькое сердечко.       Ты ненавидишь свой мозг. Что с ним не так? Что с тобою не так?       Как думаешь, когда именно у него встал? Сразу, как только ты кинулась? Позже, когда ты схватила его за хвост? Когда вы катались по полу, визжа, как животные, и ваши тела переплетались, будто справляющие свадьбу змеи?       Ваши тела точно не переплетались! Вы лягались как дети и выглядели нелепо и в лучшем случае смешно. Совсем не похоже на змеиную свадьбу!       О, или это случилось, когда он услышал треск шва твоей юбки?       — О, Господи!       Ты щупаешь задний шов юбки и, конечно, оказывается, что он разошелся почти до ягодиц. Ты стряхиваешь с плеч пиджак и повязываешь его на талии, прикрывая все, что должно оставаться прикрытым.       Просто надень штаны Стрейда. Они будут тебе в самый раз.       Ты скорее будешь ходить с голым задом, чем хоть пальцем коснешься одежды этого человека.       Рену это понравится.       Ты вздыхаешь. Ты не можешь выиграть против своего мозга. Ты просто не можешь, когда он такой — весь взъерошенный и полный интрузивных мыслей.       У тебя самый нормальный мозг.       Это именно то, что сказал бы ненормальный мозг!       Может, у тебя овуляция?.. Точно. Точно. У тебя овуляция. Все дело в этом. Гормоны, все дело в них. Во время овуляции даже вид пожарного гидранта способен навести тебя на порочные мысли.       В твое оправдание — у пожарных гидрантов очень фаллическая форма. И они красные! Что еще ты должна думать, когда они такие?       «Пожар»?       Кстати о фаллических формах.       О нет.       Как думаешь, как выглядит его член? Он больше животный? Или человеческий? Как выглядят члены у лис? Погугли.       Ты не делаешь этого. Ты не собираешься этого делать никогда в своей жизни. Ты присасываешься к краю стакана с кофе и пьешь до тех пор, пока остается, что пить.       Твои интрузивные мысли это не останавливает.       А ведь он дрочит в своей комнате прямо сейчас. Скорее всего, нюхает твои туфли. Если прислушаешься, то услышишь, как он выстанывает твое имя: Монца, Монца, Монца…       — Монца…       Ты подпрыгиваешь до потолка. Ты выливаешь на себя все двенадцать шотов эспрессо. Ты поскальзываешься и падаешь ртом прямо на рот Рена. Или на его член. Так тоже можно.       Ты не делаешь ничего из этого! Да, ты вздрагиваешь, услышав голос Рена прямо за спиной, но только чуть-чуть. Просто от неожиданности.       Он сразу отступает на пару шагов.       — Я опять тебя испугал. Прости. Я не специально.       — Ты ужасно тихий. Даже на каблуках!       — Прости. Привычка. Мне их снять?       Ты смотришь на его ноги.       Они все еще преступно хороши в твоих туфлях.       — Ты хочешь их снять?       Он хочет много вещей, но это — не одна из них.       Соглашаясь с твоим неправильным мозгом, Рен отрицательно качает головой.       — Тогда носи. Если они тебе нравятся, то оставь их себе.       Он долго молчит, хмурясь и кусая губы, будто этим подарком ты загадала ему какую-то мудреную загадку.       — Окей, пожалуйста, скажи, что ты не умираешь, — просит он в итоге. — Потому что это выглядит так, будто ты задариваешь меня, прежде чем сказать ужасную новость. Что ты умираешь, например. У тебя была жуткая аллергия на что-то, чем я тебя кормил, пока держал здесь, и теперь из-за этого ты умираешь. Скажи, что это не так, пожалуйста.       Вау.       В самом деле — вау. Оказывается, у Рена тоже есть интрузивные мысли, и, похоже, они еще круче, чем твои.       О, ты себе даже не представляешь, насколько они круче. Особенно грязные. Твои грязные интрузивные мысли по сравнению с его — скромны, как молитвы схимника.       Ты не хочешь думать о его грязных мыслях. Он считает, что кофе и поношенные туфли — это «задариваешь». Об этом ты тоже не хочешь думать, потому что от этой мысли у тебя щемит в груди. По крайней мере, ты можешь притвориться, что это просто двенадцать шотов эспрессо толкают твое сердце к разрыву аорты. Не жалость к Рену.       — Нет, Рен, я не умираю. У меня нет ни на что аллергии. Я пришла просто поговорить.       Он выдыхает с явным и большим облегчением.       — Хорошо! О чем?       О том, как он вложил тебе в руки нож. Как он сказал: «Режь». Как ты должна с этим жить?       Ты улыбаешься самой учтивой улыбкой.       — Давай присядем. У меня есть к тебе несколько вопросов. Я их записала, чтобы не забыть.       Чтобы не струсить и не отступить. Они расположены списком от простого к сложному. От того, что вызывает у тебя наименьшее желание самоуничтожиться к «почему ты не сказал мне, как именно надо было его убивать? Почему я сделала это медленно? И почему мне это понравилось?»