5. Второе слово съела корова

      Ты начинаешь с самого невинного.       — Сколько тебе лет, Рен?       Это не невинный вопрос. В каком месте это невинный вопрос? Какие у тебя есть невинные причины хотеть знать, сколько ему лет? Какие такие невинные у тебя на него планы, что тебе важно узнать, сколько ему лет?       — Мне как минимум двадцать, — отвечает он с готовностью и широкой улыбкой, явно радуясь тому, что первый вопрос не вызвал у него замешательств.       Зато он вызвал их у тебя.       — «Как минимум»? Что… это значит?       — Ну, мне может быть больше, но не может быть меньше. Больше на год или два. На год или два я мог обсчитаться, но не больше. Точно. Двадцать плюс год-два, не больше. И не меньше. Поэтому — «как минимум» двадцать. Вот сколько мне лет.       Теперь ты счастлива?       Ты не счастлива. Ты с противоположенной стороны вселенной от «счастлива».       Ты большим усилием подавляешь мысли о том, какой все-таки жизнью Рен жил до тебя, раз он даже не может точно сказать, сколько ему лет. Если ты ступишь на дорожку этих мыслей, то никогда не дойдешь до конца списка своих вопросов. Ты скорее усыновишь Рена и улетишь с ним жить на Марс. А тебе очень, очень важно задать свои вопросы.       Поэтому ты не придумываешь ничего лучше, чем тяжело вздохнуть.       — Понятно.       — Я что-то не так сказал? Я ответил честно.       Его хвост обвивается вокруг талии. Ты мимолетом думаешь — возможно, это его лисий аналог объятий? Так он обнимает себя, не задействуя руки?       Почему он чувствует потребность незаметно обнять себя, когда думает, что тебе не понравился его ответ?       Ты прекрасно знаешь почему. Эти вещи входят в привычку. У тебя тоже такая была.       Да. Ты держала себя за палец. Обхватывала палец одной руки всеми пальцами другой и держала его, представляя, что это — объятия. Большего ты не могла себе позволить.       — Нет, Рен, дело не в этом. Просто… Я не пытаюсь тебя обидеть, пойми, но ты не выглядишь на двадцать. Ты выглядишь значительно моложе.       И тебя это волнует потому что… что?       К твоему удивлению, он не воспринимает это в штыки. Просто пожимает плечами, мол, бывает. Наверное, он слышит это не в первый раз. Наверняка.       Поняв, что этой реакции тебе мало, он предлагает:       — А что, если я сделаю так? Смотри.       Он обрамляет лицо ладонями и ведет ими вверх по черепу, подхватывая и приподнимая волосы, будто ободком. Он отводит их от лица до самых колышков ушей, и неожиданно для себя ты действительно замечаешь, что оно меняется. Все его черты заостряются. Высокий лоб нависает над бровями, делая глаза Рена совсем не похожими на огромные круглые плошки. Теперь ты видишь, что у них откровенно восточный разрез. Его скулы, не прикрытые мягкими рыжими завитками, выступают ярче и жестче, линия челюсти становится резкой и четкой. Уже не кажется, будто с его щек не до конца сошел детский жирок. Рен выглядит не просто старше, он выглядит…       Как хищник. Как ему и положено.       — Это тоже какая-то иллюзия? Как с ушами и хвостом?       Он издает мягкий смешок.       — Нет, что ты. — Когда он опускает руки и встряхивает головой, волосы снова укрывают его лоб пышной шапкой, обрамляют щеки и челюсть. Как по мановению волшебной палочки, лицо Рена преображается, опять становясь округлым и милым. — Из-за прически, наверно, так кажется? Может, у меня просто плохо получается стричься. Я стригу себя сам, потому что, ну…       Он энергично прядает ушами. Логично. Это не те вещи, которые захочешь подставлять под ножницы барбера, даже не подозревающего, что зверолюди существуют.       До недавнего времени ты тоже этого не подозревала. Внешность и повадки Рена до сих пор тебя удивляют.       Например, то, какими мягкими, будто плюшевыми, выглядят его уши, когда он держит их расслабленными.       Представь, как приятно будет их потрогать. Наверняка они очень чувствительные. Представь счастливые лисьи звуки, которые он будет издавать, если ты помнешь его уши, почешешь за ними.       Ты не хочешь это представлять. Тебе не нравится, куда эти фантазии могут завести.       Почему? Он же уже сказал — ему как минимум двадцать.       Всего двадцать. Нет, он слишком для тебя молод. Ты не хочешь быть как те мужчины с работы, которые любят обсудить своих новых «едва легальных» пассий. Само словосочетание «едва легальная» вызывает у тебя тошноту.       Никакой он не «едва легальный», не выдумывай. Ты же бухгалтер, ты умеешь считать, почему ты так тупишь?       Ты действительно умеешь считать, поэтому ты знаешь, что Рен на тринадцать гребаных лет моложе тебя.       Одиннадцать.       И это все еще на десять лет больше, чем ты готова себе позволить. Даже если бы он не был явно травмирован, даже если бы вы встретились в совершенно нормальных обстоятельствах, ты бы все равно не стала с ним спать.       Овца. Тупая упертая овца. Ты все равно сдашься. Рано или поздно.       Ничего ты не сдашься. Ты проверишь календарь своего менструального цикла, убедишься, что у тебя овуляция, примешь это как оправдание своему противоестественному влечению к Рену, а потом найдешь интрижку на одну ночь. Поскачешь на случайном члене абсолютно приемлемого для тебя возраста и успокоишься.       Посмотрим.       — А сколько тебе лет? — спрашивает Рен, отвлекая тебя от дурацкого внутреннего спора.       Успокоенная принятым решением, ты отвечаешь ровно:       — Мне тридцать три.       — Красивая цифра! А когда у тебя день рожденья?       Ты пытаешься услышать в его голосе вызов или издевку, но там — только искренний интерес. Ему правда нет дела до того, насколько ты старше. Ему нравится цифра 33, и тут с ним не поспоришь — она выглядит и звучит забавно.       — Осенью.       — Сейчас осень! Оно уже было или только будет?       — Будет.       — Скоро? Можно сделать тебе подарок на день рожденья?       Ты представляешь, какой подарок мог бы сделать Рен. Воображение рисует тушки задушенных птиц и мелких животных, подброшенные на порог твоей квартиры.       — Лисы — кошки или собаки? — спрашиваешь ты невпопад.       Вроде собаки не приносят хозяевам такие подарки.       Ты уже представляешь себя его хозяйкой? Отлично. Так держать.       Нет, дело не в этом!       — Собаки. А что? — Рен заметно мрачнеет. — Я не животное. Я не человек, но я и не животное. Я тебе не собака!       Он совершенно по-собачьи задирает верхнюю губу, предостерегающе демонстрируя клыки.       — Я знаю, Рен! — Ты выставляешь перед собой ладони жестом, который должен быть успокаивающим, но, кажется, раззадоривает Рена только больше.       — Тогда зачем ты спросила про кошек и собак? И… и после того, как я хотел сделать тебе подарок! Что вообще? Почему? Почему?! — последнее слово вырывается из него громким и резким, как лай.       — Я просто хочу лучше тебя понимать! Ты необычный! Я не знаю, как интерпретировать многие твои жесты, но я хочу знать! Поэтому и спросила про лис!       Он затихает. Подумав над твоими словами, немного расслабляется.       — Ну. Ладно. Что еще ты хочешь знать?       Как выглядит его член. У него есть эта штука, как ее там… узел?       Ты прикусываешь шов на языке с такой силой, что едва не вскрикиваешь. Но ты сдерживаешься. Ты остаешься неподвижна и спокойна. Потому что такой тебе нужно быть сейчас — сдержанной, неподвижной, спокойной. Не похотливой трясущейся развалюхой. Тебе нужно узнать ответы на свои вопросы и, предпочтительно, остаться после этого в живых, а не с вырванной когтями глоткой!       Ладно. Ладно! Собранность и спокойствие. Никаких грязных мыслей. Ты подумаешь их потом, позже. О, ты задумаешься ими до потери пульса, до полной разрядки сатисфаера. Но потом. Не сейчас.       Ты… Господи. Ладно. Если это успокаивает твой взъерошенный мозг, то ладно. Ты обещаешь себе подумать об этом позже. Может быть, даже погуглить неприличные вещи о лисах.       Обязательно. Неприличные вещи — в первую очередь.       Но сейчас ты возвращаешься к списку.       Ты медленно проводишь пальцем по экрану телефона, проматывая список ниже. Малодушно надеешься, что, пока ты не смотрела, вопросы в нем изменились, стали не такими сложными и страшными.       Чуда не происходит. Вопросы все те же.       Ох, да брось. Вот этот не такой уж и страшный!       — Что ты подмешал в мой стакан?       — Ничего.       — Не ври мне.       — Я не вру! Я ничего не подмешивал в твой стакан. Я много чего подмешал в стакан Лоуренса…       О… нет.       О да! Ты забыла, верно? Ты так старалась не думать об этом, что в самом деле забыла!       Но теперь воспоминания возвращаются с такой скоростью и силой, будто мстят за пренебрежение. Тебе кажется, что тебя ударили в живот. Тебе становится сложно дышать.       — …Наверное, ты поэтому и отключилась так надолго, — продолжает рассуждать Рен, не замечая, что ты внутренне умираешь прямо у него на глазах. — Я все-таки рассчитывал на его массу тела, а он тот еще лось, ну, ты его видела…       Ты его видела. Ты видела заторможенное удивление в его хрустальном взгляде, когда с улыбкой увела стакан виски с колой прямо из-под его руки.       Еще ты видела странное выражение на лице Рена, но тогда не смогла его правильно истолковать. Ты можешь сделать это сейчас.       Сделай это. Вспомни.       Ты вспоминаешь. Короткая вспышка паники, быстро сменившаяся диким азартом — вот что было написано на лице Рена, когда ты сама своими руками взялась за отравленный напиток, предназначавшийся не тебе.       И ты еще думала, что всех обхитрила! Ах, ты так гордилась собой в тот момент.       Ты просто боялась принимать выпивку от незнакомцев. Ты даже отказаться от нее не решилась, посчитав, что это может обострить ситуацию. Это что, преступление? Бога ради, ты знала только их имена, вы суммарно и десяти минут не проговорили. Ты посчитала, что Рен ничего не подсыпет в стакан своего друга, ты думала, что в опасности можешь оказаться ты, а не Лоуренс!..       — Сначала я тааак испугался! — делится Рен. — Но в итоге все сложилось отлично. Даже лучше, чем я планировал. Тебя было проще нести.       — Нести, — повторяешь ты тупо.       — Угу. До машины. Тебя я донес сам. Лоуренса бы не смог, пришлось бы просить прохожих помочь. А это… ты сама понимаешь. Опасно.       Ты решаешь не комментировать его извращенные представления об опасности. Ты переходишь к следующему вопросу.       Он ужасный, этот вопрос. Он хуже всех. Ты боишься его животным страхом, но все-таки выдавливаешь из себя:       — Каким человеком был Лоуренс?       В твоем списке не написано «Лоуренс», там написано просто «он». Ты стерла его имя из своей памяти, но Рен вернул его обратно.       Вот спасибо.       Рен мычит, собираясь с мыслями.       — Я его не то чтобы очень хорошо знал, мы не так давно общались. Он был одиноким. Как я, — Рен невесело, но все-таки улыбается. — Жил один, работал какую-то неприятную работу, тупой физический труд. Замкнутый, настороженный. Сложно открывался. Он любил растения, с ними он находил общий язык лучше, чем с людьми. Цветы и все такое. Папоротники. У него здорово получалось за ними ухаживать, даже за самыми хрупкими и капризными, орхидеями всякими.       Прекрасно. По словам Рена выходит, что Лоуренс был безобидным, скромным человеком.       Слушай внимательно, сейчас он еще скажет, что Лоуренс волонтерил в доме престарелых по выходным. Проводил вечера бинго для старушек с деменцией, потому что ну вот такой вот он был отличный парень.       Наверняка подкармливал бездомных котят.       И ты убила его. Ты лишила мир Лоуренса. Как ты собираешься с этим жить?       — Ему нравились мертвые вещи, — продолжает Рен. — Кости, сам процесс разложения.       Это… уже более многообещающая информация.       — Он делился со мной фотками костей животных. У него были вроде как коллекции. Костей, я имею в виду. Он боялся хранить их в квартире, поэтому хранил в лесах и парках, и это мне тоже понравилось, было в этом что-то звериное, не знаю. — Рен хитро прищуривается, улыбаясь шире и более искренне. — Но в его коллекциях были не только животные кости. Он прятал среди них другие. Мне нравилось думать, что он делал это лично для меня. Вроде как испытывал меня, знаешь? Пойму я или нет? Это были не черепа, нет, он не хотел быть настолько очевидным. Но я-то хорошо знаю разницу. Я могу отличить тазовые кости животного от тазовых костей человека.       — Человека? — переспрашиваешь ты. Ты не хочешь, чтобы в твоем голосе звучала надежда, но не уверена, что у тебя в итоге получается. В ушах шумит, за грохотом собственной крови ты и Рена-то едва слышишь. Когда твое сердце снова успело так разогнаться? — Он убивал людей?..       Нет, он просто находил их кости и совершенно невинно коллекционировал! Ну что за тупой вопрос.       Все твое тупое существо сосредотачивается на голосе Рена. На его следующих словах:       — О, да. Конечно, он убивал людей.       Ты стонешь.       Ты стонешь во весь голос самым откровенным и неприличным образом. Ты даже не замечаешь, как Рена всего передергивает от этого звука. Его зрачки расширяются, шерсть встает дыбом, но тебе все равно. Ты стонешь, потому что тебе хорошо.       — О, Господи! О, Боже, спасибо! Господи, Боже мой, спасибо, мамочки!       Тебе хочется хлопать в ладоши и кричать «Аллилуйя!». Скажи это снова, скажи это громче, Рен, да! Он убивал людей! Лоуренс, которого ты убила, сам был убийцей и убивал людей, Аллилуйя! Он даже не просто убивал людей, он конечно убивал людей! Это, типа, в сто раз круче, наверное! В смысле, хуже! Ура!       — М-монца?..       Голос Рена звучит удаленно, будто ты слышишь его из-под воды. Тебе все равно хочется на нем сконцентрироваться. Вдруг он скажет что-то еще о Лоуренсе? Скажет, что Лоуренс был не просто убийцей, а супер-мега убийцей. Те старушки с деменцией? Он убил их. Бездомные котята? Убил. Может быть, съел! Изнасиловал? Да сто процентов. Пока они были еще живы или уже после? Зачем выбирать! Пусть делает все сразу! Ты же его уже убила. Все уже хорошо.       — Монца, ты в порядке?..       — Я отлично, Рен. Я… супер. Ты можешь сказать это снова?       — Что… Что сказать? «Ты в порядке»?       — Нет, другое, до этого. Про Лоуренса.       — Про то, что он убивал людей? К-конечно, без проблем. Потому что, ну да, он убивал людей. Он убийца.       Ты снова стонешь. Уже не так интенсивно, теперь это жалкий, дрожащий, положительно посткоитальный звук. Усталость, наваливающаяся на тебя, тоже похожа на уютное истощение после хорошего секса. Черт, может, ты даже кончила, ты не можешь понять — все тело приятно покалывает. Тебе хочется закурить. Тебе хочется стечь на пол и свернуться калачиком. На самом деле, ты уже близка к тому, чтобы стечь на пол, ты уже наполовину в позе зародыша — ты улеглась грудью на колени и обнимаешь себя за ноги, успокаивающе поглаживая капрон на своих лодыжках. Твои глаза мечтательно прикрыты. Наверное, ты выглядишь странно, но, ох, ты просто ничего не можешь с собой поделать.       Не волнуйся. Рен видел и более странные вещи. Стесняться здесь некого.       Замечательно.       Лоуренс — убийца. Это так приятно слышать. Это лучший звук и лучшие слова в твоей жизни. Это лучше, чем «я люблю тебя, Монца» и «выходи за меня, Монца» и «поздравляю с повышением, мисс Меркатто». Это даже лучше твоего любимого «такой срок в его возрасте — это смертный приговор; живым из тюрьмы он не выйдет».       Ты слышишь, как громко Рен сглатывает, как он ерзает, прежде чем спросить:       — Так ты… хочешь услышать что-то конкретное? Или как?       — Ты знаешь, сколько людей он убил?       Даже одного твоей совести будет достаточно, но ты, конечно, надеешься на большее. Ты уже навоображала Лоуренсу жертв и преступлений на три пожизненных. Ты навоображала ему такое, что за его убийство тебя должны бы приставить к награде. Дать медаль. Ты не убила невинного человека, о, нет. Ты спасла мир от чудовища. От монстра, убивавшего старушек с деменцией и насиловавшего бездомных котят.       — Мм… Я не спрашивал у него об этом так прямо. Но, судя по его оговоркам… и костям на фотках… Я бы сказал, как минимум пять.       Ты довольно мычишь. Ты снова слышишь шорох ткани и почему-то стук своих каблуков. Ты не сразу вспоминаешь, что теперь эти туфли носит Рен. Ты вспоминаешь об этом, когда они показываются в суженом поле твоего зрения, и из них торчат чужие стройные ноги, подъемы стоп на которых покрыты штрихами и кляксами шрамов.       — Среди его жертв были женщины? — спрашиваешь ты свои славные туфельки, которые уже никогда не наденешь.       Рен опускается перед тобой на колени. Что-то удивительно мягкое, мягче ангельского пуха, касается твоих лодыжек и сложенных на них ладоней. Хвост Рена. Он обнимает твои ноги своим хвостом. Это тепло и уютно, так что ты не возражаешь.       — Не знаю, Монца. Я хорошо разбираюсь в костях, но не настолько хорошо, чтобы по ним понять пол жертвы. Прости. — Рен склоняется ниже, чтобы заглянуть тебе в лицо. Его глаза абсолютно черные и похожи на наставленные на тебя пистолетные дула, но тебе совсем не страшно. — Тебе бы хотелось, чтобы он убивал женщин?       Тебе не нравится этот вопрос. Ты надуваешь губы, и взгляд Рена моментально смещается на них. Его рот расслабленно приоткрывается. Ты не задумываешься о том, почему. Ты думаешь о том, хотелось ли тебе, чтобы Лоуренс убивал женщин.       — «Хотелось» — не то слово. В смысле, это неподходящее слово. Мне бы не хотелось, чтобы он убивал женщин. Но… Как сказать, Боже… Убивать женщин хуже, чем убивать мужчин. Понимаешь?       — Почему это хуже?       Ты устало прикрываешь глаза и не видишь, как Рен быстро, голодно облизывается.       — Это сложный богословский вопрос, Рен. Я не в настроении и не в состоянии сейчас его объяснять. Я сочувствую женщинам больше, чем мужчинам. Сойдемся на этом.       Рен придвигается ближе, так близко, что носки твоих кроссовок почти касаются его раздвинутых ляжек. Его хвост туже затягивается вокруг твоих ног. Его ладони накрывают твои икры.       — Вот как, — говорит Рен. Его голос взволновано дрожит. — Тогда хорошо, что я привел Лоуренса. Поймать женщину было бы проще, но я привел Лоуренса, и это хорошо. Женщину ты бы, наверное, не убила. А Лоуренса убила.       — Я убила Лоуренса, — повторяешь ты. Слова соскальзывают с языка с неожиданной легкостью. Они уже не имеют того же веса, что раньше. Не имеют над тобой той силы, что раньше.       Никакие клещи не сдавливают твою грудь, не давая дышать. Тебе не хочется плакать и биться в истерике или прокусывать себе язык.       Ты касаешься щеки языком, проверяя, на месте ли аккуратный маленький шов. Он на месте. Ты поверить не можешь, что прокусила себе язык, лишь бы не сказать Саманте, что ты убийца. Чего ты так боялась?       — Ты так хорошо его убила, — хвалит Рен, и ты киваешь, соглашаясь. Ты убила его на славу.       Лицо Рена куда-то убралось из поля твоего зрения, и оружейные дула его расширенных зрачков уже не целятся тебе в глаза. Но ты чувствуешь его дыхание на своем скальпе — оно прокатывается от макушки до затылка, останавливаясь у линии роста волос. Горячее на выдохе и прохладное на долгом, глубоком вдохе.       Что он там нюхает? Твои волосы уложены для работы и пахнут разве что лаком.       Теперь, умиротворенная, как Будда, ты задаешь следующий вопрос с монашеским спокойствием:       — Почему ты не сказал мне, как его убивать?       — Разве не сказал? По-моему, я сказал. Я сказал что-то вроде… — Рен повторяет свои слова, и его голос в настоящем накладывается на его голос из прошлого, наконец-то всплывающий из глубин твоей топкой, подавленной памяти: — «Режь. Заставь его кричать. Пусти ему кровь».       — Точно… Ты сказал не только «режь».       — Ага. И ты сделала все это! Я даже не был уверен, что ты решишься его ткнуть хоть разок. Но ты сделала все и больше, чем все, Монца. Ты так, так хорошо справилась. Я даже испугался сначала, но мне ужасно понравилось.       — Мне тоже.       Блаженные пару секунд ты думаешь, что ничего не случилось.       Потом Рен припадает к полу ничком, чтобы снова уставить тебе в лицо пистолетные дула своих почерневших глаз.       — Что ты сказала?!       Ты выпрямляешься. Ты садишься так прямо и ровно, будто перед тобой не лисий мальчик в шрамах и чужих туфлях на босу ногу сидит на коленях, а стоит Вейд Спенсер, твой начальник, которому ты представляешь финансовый отчет.       — Ничего. Я — нет. Ничего.       Ты чуть не добавляешь «сэр», но вовремя прикусываешь язык. Может быть, буквально. Ты уже не понимаешь. Ты уже снова ничего не понимаешь.       — Ты сказала, что тебе понравилось, — настаивает Рен. — Убивать Лоуренса.       — Нет, — повторяешь ты тупо, но самым профессиональным тоном. — Я такого не говорила.       Ты пытаешься сглотнуть, но не можешь. Слюна у тебя во рту горькая, как смола. Это все из-за кофе.       Это из-за того, что ты врешь.       — Я убила его только потому, что ты меня заставил. Это все ты виноват. И! И вообще. Я убила его так, как убила, потому что ты сказал сделать это именно так, а я боялась, что ты ударишь меня током или убьешь, если я этого не сделаю. Вот и все. Вот и все.       — Минуту назад ты даже не помнила, что я давал какие-то инструкции. И ты все равно сказала, что тебе понравилось.       — Я пошутила. Я соврала.       — Не-а. Первое слово дороже второго… — Рен покачивает головой в такт своей напевной речи. — Второе слово съела корова…       Тебе хочется ударить его.       Ударь его. Ударь его цепью. Где она? Он убрал ее, гаденыш! Он спрятал ее от тебя, твою цепь!       Это не твоя цепь. Это его ебаная цепь. Он может делать с ней, что захочет. Хоть съесть, как корова — второе слово.       — Мне не понравилось убивать Лоуренса, — ты пытаешься звучать уверенно, но из твоего рта вылетает только какой-то полудохлый сип. В носу становится щекотно, глаза начинает печь. Твои руки трясутся, и ты сжимаешь ладони в кулаки, но это не помогает. Ты слышишь знакомый тихий стук и вздрагиваешь, прежде чем понимаешь, что это стучат твои зубы.       — О нет… О нет, Монца, не плачь. Почему ты плачешь?.. Пожалуйста, не плачь… Ничего страшного не случилось!       Тебе хочется захохотать от этих абсурдных слов. Вместо этого ты начинаешь плакать только сильнее. Рен паникует — ты чувствуешь, как дрожат его пальцы, когда он кладет ладони тебе на щеки. Ты слышишь дрожь в его голосе, когда он повторяет, как заведенный:       — Все хорошо, все хорошо, все в порядке! Если тебе понравилось, то это же хорошо! А если не понравилось, то это тоже нормально! А если ты не знаешь, то это можно проверить! Просто сделай это снова. Сделай это снова, и все.       — Чт-то?.. — В этом «что» намного больше «т», чем надо. Раз так в десять. Оно вылетает из тебя запинающимся, будто кубарем скатывается по ступенькам.       — То, что ты сделала с Лоуренсом. Давай сделаем это снова, Монца. Чтобы знать наверняка, нравится ли тебе. Но теперь, конечно, без Лоуренса, ошейника и всего такого! — Голос Рена, поднявшийся почти до крика, падает до мягкого шепота. — Представь. Только связанный человек в звуконепроницаемом подвале. Ты. И нож в твоих руках.       Ты не знаешь, почему твой рот при этих словах увлажняется свежей слюной.       Ты знаешь.       Ты просто благодарна за то, что это смывает горечь с твоего языка.       Ты держишься за запястья Рена, хотя не помнишь, когда успела за них схватиться. Они тонкие и твердые. Его пульс отбивает частый ритм по подушечкам твоих пальцев, но это странным образом успокаивает. Будто ставит на место, как якорь. Как и его голос:       — Я не буду тебя заставлять, я не скажу тебе, что делать. Я оставлю тебя там одну, с тем человеком, не-Лоуренсом, если захочешь. Хотя, конечно, я бы хотел посмотреть… Но только если ты позволишь. Все будет так, как ты скажешь, Монца.       Он перебирает пальцами по твоему лицу. С неожиданной деликатностью собирает слезы на когти, не царапая нежную кожу вокруг глаз; вытирает мокрые дорожки костяшками пальцев. Ладони у него мягкие и гладкие, на них нет ни мозолей, ни шрамов. Почему-то ты совсем не ожидала, что они будут такими. Его было бы приятно держать за руку.       — Все инструменты в подвале к твоим услугам. Там тихо, безопасно. Я не буду мешать. Я помогу, если ты позволишь. И, конечно, я найду его для тебя, этого человека. Я найду его, я приведу его сюда, и ты будешь свободна делать с ним все, что захочешь. Или ничего не делать, если ты так решишь. Но самое главное, что ты — решишь. Это надо сделать, Монца, понимаешь? Чтобы знать наверняка.       Это полное безумие.       Это звучит совершенно логично.       Ты же не собираешься… Ты же не всерьез…       — Скажи мне, Монца, кого мне искать? — У Рена очень приятный голос, когда он говорит так проникновенно и тихо. Глубокий и слегка сиплый. Каждое слово щекочет, как касание кошачьего языка. — Кого бы ты хотела убить?..       Ты знаешь ответ на этот вопрос.       Ради Бога, молчи. Если не можешь отказать, то просто молчи.       Ты не можешь молчать. Ты знаешь, знаешь, знаешь ответ на этот вопрос.       — Мужчину. Это должен быть мужчина.       — Конечно.       — И… и не молодой. Точно старше тебя. Лучше, если старше меня. Н-нет, обязательно старше меня. Лет сорок, плюс-минус.       — Сорок плюс-минус, понял.       — И… самое важное. Он должен быть убийцей. Он должен быть кем-то, кто сам ранил и убивал людей. Особенно если женщин… Особенно если насиловал… Даже если только насиловал, этого будет достаточно. Можно просто насильника, да.       Ты понимаешь, что только что сказала, и твой желудок скручивает в болезненном спазме.       Расслабься. Ты все правильно сказала. Смерть насильникам.       Смерть насильникам.       Но не обязательно было формулировать это так глупо! «Только насиловал». «Просто насильник». Как будто в этом есть хоть что-то простое.       Есть, когда речь идет о том, за что убивать. Ты не убьешь магазинного воришку. Ты будешь сомневаться, стоит ли убивать убийцу — вдруг он убил в целях самообороны, вдруг у него были причины, хоть какое-то оправдание? Но ты убьешь насильника, потому что у изнасилования не может быть уважительных причин, для изнасилования не существует оправданий. Ты убьешь насильника, потому что это простое решение. Ты убьешь его насмерть, и ты убьешь его без сомнений и сожалений.       Да.       Рен шевелит ушами, медленно перечисляя:       — Мужчина, сорок лет, насильник и, возможно, убийца. Все верно?       Из тебя выпрыгивает смешок. Ты быстро зажимаешь рот, но смех, как икота, продолжает рваться наружу.       Рен несмело улыбается, будто не до конца понял шутку:       — Чего ты?       — Просто… Это… Кхм! Это звучало так, будто ты официант, проверяющий мой заказ.       — Ахах! И правда! — Он с готовностью подхватывает фантазию — вытягивает перед собой одну ладонь, как блокнот, и приставляет к ней когтистый палец, будто карандаш. — Мисс желает чего-то еще к своему насильнику-убийце? Напиток, возможно? В это время года мы подаем наш фирменный имбирный чай — идеальный для осенней погоды!       Ты прячешь лицо в ладонях. Ты не хочешь, чтобы Рен видел, что настолько черный юмор вызывает у тебя улыбку. Ты не такая. Ты приличная женщина. Приличная убийца. А что? Звучит.       — Боже мой…       — Насчет чая я серьезно, если что. Или, может, ты проголодалась? Я могу что-нибудь приготовить. Только скажи. Куриный суп? У меня есть бульон, будет быстро!       Кончик его хвоста, все еще закрученного вокруг твоих лодыжек, бьется об твои кроссовки, энергично мотаясь вверх и вниз. Рен явно очень, очень рад услужить.       В твоем желудке, кроме нервной желчи, только пол-литра крепчайшего кофе. Тебе правда надо поесть. Что-то горячее и сытное, как стейк с картофельным пюре, который так хорошо удается Рену. Или куриный суп. Куриный суп звучит отлично. Но…       — Это правда настолько просто?.. — спрашиваешь ты.       — Приготовить суп?.. Ну да.       — Нет, Рен. Выполнить… мой заказ. Найти такого человека.       Он поджимает губы.       — Мир полон таких людей, Монца.       Ты не сдерживаешь раздраженного звука. Будет он щас тут тебе еще рассказывать, как мир полон таких людей. Будто ты вчера родилась!       — Я знаю! Я о том, что обычно они… скрываются? Иначе они уже все сидели бы по тюрьмам. Как ты собираешься его искать?       Что-то меняется в его лице, делая то взрослым и заостренным. Как когда он прибрал волосы, но без этого. Ты даже не знала, что это возможно.       Он отводит взгляд и с осторожностью подбирает слова:       — Так же, как я нашел Лоуренса. Как все такие люди находят друг друга. Тебе не надо знать больше, ладно? Если… Если захочешь потом, то я расскажу. Но не сейчас. Хорошо?       — Хорошо, — соглашаешься ты, тайно испытывая облегчение от того, что тебе не придется тяжелить душу еще и этой информацией.       Ты так устала. Теперь, когда все самое страшное отодвинулось в сторону, все самое темное прояснилось, твое тело заявляет о других потребностях, которые ты долго задвигала на задний план. Тело хочет есть. Тело хочет спать. Тело хочет расслабиться.       — Итак!       Рен единожды мягко хлопает в ладоши, будто ставит точку в вашем изнурительном диалоге. Слава Богу, он ставит в нем точку. На твой взгляд, это больше точка с запятой, но точка с запятой — это тоже неплохо. Это передышка.       Еще тебе нравится костяной стук его ударившихся друг о друга когтей, которым завершается хлопок.       — Ты с чем любишь куриный суп?       Ты улыбаешься.       Это лучший вопрос, который он мог задать.